Читать книгу Мир теней и полутонов, Случайная встреча - - Страница 1

Глава 1:

Дождь стучал в стекло неритмично, как телеграфный аппарат, передающий плохие новости. Лев Грошев щурился, всматриваясь в контактные отпечатки, разложенные под светом лампы. На них – чьи-то забытые свадьбы, пикники, дети на качелях. Он искал не лица, а фон: архитектуру, вывески, марки машин. По этим деталям он возвращал людям прошлое, кусочек за кусочком. Его услугами пользовались наследники, страдающие ностальгией сыновья и дочери, иногда – адвокаты, ищущие улики в старых раздорах.

Дверной звонок прозвучал как выстрел в тишине лаборатории.

На пороге стояла женщина. Лет семидесяти, но несшая свой возраст с холодным, почти царственным достоинством. Пальто прямого покроя, шляпка-таблетка, трость с набалдашником из тёмного дерева. В глазах – не просьба, а приказ.

– Лев Сергеевич Грошев? Меня зовут Лидия Витальевна. Мне сказали, вы находите то, что не могут найти другие.

– Вхожу, – поправил он, пропуская её в небольшую приёмную, заваленную книгами и старыми фотоальбомами. – Что именно нужно найти?

– Моего брата. Павла. Он исчез двадцать лет назад, в ноябре. Милиция, а потом и полиция, разводили руками. Пропал человек – и всё.

– Двадцать лет – огромный срок, – осторожно сказал Грошев, наливая чай в две потёртые эмалированные кружки.

– Я это понимаю. Я не жду, что он жив. – Её голос дрогнул лишь на секунду. – Я хочу понять, как и почему. Для себя. Он был… тихим. Архивариусом в городском архиве. Ни врагов, ни долгов, ни женщин. Исчез, будто сквозь землю.

Она достала из сумки конверт и положила его на стол.

– Среди его вещей была эта фотоплёнка. Непроявленная. Он любил снимать на старый «Зенит», но никогда не показывал снимков. Я долго не решалась…, Потом отнесла в лабораторию. Мне сказали, что это технический брак, засвечено. Но на одном кадре… Посмотрите.

Грошев взял конверт. Внутри лежала полоска 35-миллиметровой плёнки и увеличенная чёрно-белая фотография. Он поднёс плёнку к свету. Действительно, большую часть кадров съела хаотичная засветка, будто кто-то открыл кассету на ярком солнце. Но последние пять кадров уцелели. Он взял лупу.

Первые четыре – дворы-колодцы. Питерская классика. Угрюмые стены, облупленная штукатурка, пожухлая зелень в кадках. Снято с одного ракурса – из-под арки, словно наблюдатель не решается войти внутрь.

Пятый кадр заставил его дыхание замереть.

Это была постановка. Неумелый автопортрет. Мужчина лет сорока, худощавый, в очках с толстыми линзами сидел на стуле посреди пустой комнаты. Его лицо было обращено к объективу, но взгляд бежал куда-то в сторону, полный немого ужаса. Но не это было главным.

Грошев взял увеличенный отпечаток. На нём детали проступали чётче. За спиной мужчины было окно. В окне, в его верхнем левом углу, едва различимый из-за грязного стекла и сетки дождя, стоял силуэт. Человека? Фигура была искажена, почти абстрактна. Но в её позе читалось нечто отстранённо-созерцательное, как у фотографа, оценивающего композицию. Или у хищника, выбирающего момент.

– Вы видите? – тихо спросила Лидия Витальевна.

– Вижу, – ответил Грошев.

Он почувствовал знакомый холодок у основания черепа – тот самый, что появлялся, когда из хаоса случайностей вдруг проступали первые контуры замысла. Это не было случайностью. Это была сцена. Представление для одного зрителя за объективом. Или… для того, кто стоял в окне?

– Это он? Ваш брат?

– Да. Это Павел.

– А кто мог стоять в окне?

– Я не знаю. Комната… Я не узнаю её. Это не его квартира.

Грошев отложил лупу и посмотрел на женщину.

– Лидия Витальевна, я возьмусь за ваше дело. Но я должен вас предупредить: чтобы найти ответы двадцатилетней давности, нужно раскапывать прошлое. Иногда в нём находят не то, что надеялись.

Она медленно кивнула, опираясь на трость.

– Я готова. Я ждала слишком долго, чтобы теперь бояться призраков.

После её ухода Грошев снова включил лампу и уставился на силуэт в окне. Тень в рамке. Первый мазок на холсте будущего расследования. Он взял блокнот и вывел: «1. Установить локацию: дворы на плёнке. 2. Квартира на последнем снимке. 3. Кто стоит в окне? Художник? Зритель? Палач?».

За окном Петербург тонул в предвечерних сумерках, сливая дома и небо в единую серую массу. Где-то там, в этой гуще, спали двадцатилетние тайны. И одна из них только что постучалась в его дверь, принеся с собой ключ – полоску целлулоида, хранящую мгновение старого ужаса.

Он вставил плёнку в диапроектор и выключил свет. На белой стене замерло увеличенное лицо Павла, а за его спиной, в грязном окне, призрачный силуэт наблюдателя теперь смотрел прямо на Грошева.

Игра началась.

Глава 2:

Расследование, как и проявление плёнки, требовало терпения и правильных реактивов. Грошев начал с самого простого: он распечатал снимки дворов и отправился на прогулку.

Петербург встретил его осенней изморосью, которая не падала с неба, а висела в воздухе, оседая на кожу и одежду мельчайшей ледяной пылью. Он сверял фотографии с реальностью. Первые три двора нашли своего «владельца» быстро. Один – на Петроградской, два – на Васильевском. Они почти не изменились: те же граффити на стенах, те же покосившиеся сарайчики, те же кошки, прячущиеся под крыльцом. Грошев снимал их на цифровой компакт, затем сравнивал с увеличением под лупой. Никаких меток, никаких намёков. Просто нейтральные, безлюдные кадры. Архивариус, Павел, тренировался в композиции? Или панически документировал что-то?

Четвёртый снимок завёл его в тупик.

На фото был двор-колодец, но не классический, а образованный стенами не жилого дома, а какого-то старого промышленного здания. Кирпич был тёмно-красный, почти бурый, без штукатурки. В глубине виднелась заколоченная дверь с полустёртой надписью: «…ХОД». На переднем плане – разбитая вазочка с мёртвым, увядшим деревцем. Эта вазочка стала ключом.

Два часа бесцельных блужданий по окраинам Центрального района привели его к затерянной улице близ Обводного канала. Район был в вечной стадии «полу ремонта»: фасады красили, но во дворах царил запущенный девятнадцатый век. И вот он – тот самый кирпич. Та самая дверь. Тот самый разбитый вазон, теперь окончательно расколовшийся на две части и поросший мхом.

Грошев вошёл под арку. Давление пространства ощущалось физически: высокие, слепые стены, крошечный лоскуток неба где-то наверху, покрытый грязноватой плёнкой облаков. Здесь было тихо. Городской шум не проникал сюда, он останавливался у входа, как вода у порога. В углу, на облупленной железной скамейке, сидел старик. Одетый в несколько слоёв потрёпанной одежды, с пустым взглядом, уставленным в стену напротив.

Грошев достал фотографию и подошёл.

– Здравствуйте. Не подскажете, что это было за здание?

Старик медленно повернул голову. Его глаза были мутными, но в них мелькнула искорка чего-то живого – не интереса, а скорее признания.

– Мастерские, – проскрипел он. – «Арт-Мастерские». Так они назывались. Громились.

– Кто «громился»?

– Художники. Шумные. Пьяные. По ночам свет горел. Музыка. – Он махнул рукой, будто отгоняя наваждение. – Потом тишина пришла. Художник другой.

– Другой художник? Какой?

– Тишину собирал, – старик таинственно понизил голос, хотя вокруг не было ни души. – Ходил, смотрел. Не рисовал, нет. Слушал. Говорили, он звуки в банки ловил. А потом и люди стали пропадать. Нет, не пропадать… Затихать.

Ледяная капля пробежала по позвоночнику Грошева.

– Что значит «затихали»?

– Переставали шуметь. Уезжали. Или в больницу. Или вообще. Архивариус один тут тоже шарился. Тихий такой, в очках. Спрашивал про ту девку, что сгорела.

– Какая девка? Где?

Старик показал пальцем куда-то вверх, на верхние этажи бывшей фабрики. Окна были забиты фанерой.

– Там, наверху, студия была. Красивая девка. Рыжая. Огненная. И сгорела. Спички, краски… кто их знает. Несчастный случай, сказали. – Он фыркнул, и этот звук был полон древнего, житейского цинизма. – После этого «Мастерские» и прикрыли. А художник по тишине… он остался. Он всегда здесь.

Грошев чувствовал, как кусочки пазла, ещё несвязные, начинают сыпаться в одну точку.

– Вы его видели? Описали бы?

– Видел. Не опишу. Он как тень. Когда смотришь – его нет. Когда не смотришь… может, и есть. – Старик снова уставился в стену, закончив разговор.

Грошев поблагодарил его и вышел из двора. «Девка, что сгорела». «Архивариус один тут тоже, что-то искал». «Художник по тишине». И Павел на фото с плёнки, который был не архивариусом, а следователем.

Он достал телефон и набрал номер своего единственного друга в бывшем ведомстве, капитана Бурмистрова, который теперь возглавлял отдел по розыску пропавших без вести.

– Бурмистр, привет. Нужна информация по несчастному случаю со смертельным исходом. Где-то в районе Обводного, в середине-конце 90-х. Молодая женщина, художница, произошёл пожар в студии.

На другом конце провода вздохнули.

– Лёва, опять твои старые дела? Конкретнее.

– Пока нет. Название, говорят, было «Арт-Мастерские». Может, проходило по линии МЧС или в криминале, если были сомнения.

– Позвони завтра. Посмотрю. А тебе зачем?

– Ищу одного человека. Он этим интересовался. И потом исчез.

– Ясно, понятно. Завтра.

Вечером Грошев сидел в своей лаборатории. Он вывесил на пробковой доске все имеющиеся данные.

Фотографии Павла.

Снимок двора с фабрикой.

Заметку: «Рыжая художница. Несчастный случай? Сгорела. Конец 90-х».

И главное: «Художник по тишине = Коллекционер? = Силуэт в окне?»

Он подошёл к окну своей квартиры, выходящей в такой же, но менее гнетущий двор. Город мигал тысячами огней, каждый из которых мог быть окном чьей-то тайны. Павел, тихий архивариус-следователь, ходил по тем же дворам, задавал вопросы о мёртвой художнице. Кто-то заметил его интерес. Кто-то, кто «собирал тишину». И этот кто-то пригласил Павла на ту странную фотосессию, где он стал и моделью, и свидетелем. А может, и жертвой.

На столе звякнул телефон. Бурмистров звонил раньше, чем обещал.

– Лёва, я кое-что порылся. Дело было в 1998 году. Девушка, 24 года, Анастасия (Настя) Воронцова. Художница-авангардистка. Погибла в пожаре в своей студии на бывшей фабрике «Прогресс». Официальная версия – неосторожное обращение с горючими материалами (растворители, краски) и неисправная проводка. Но…

– Но что?

– Но в деле есть отметка о перенаправлении в уголовный розыск. Недолгое расследование по факту возможного умышленного поджога. Инициатором был как раз следователь прокуратуры… Павел Витальевич Семёнов. Это твой человек?

Сердце Грошева ёкнуло. Павел. Следователь.

– Он. Что было дальше?

– Дальше – ничего. Дело закрыли за отсутствием состава. А через пару лет сам Семёнов… исчез. Заявление писала сестра. Дело висит до сих пор.

– Бурмистр, а кто фигурировал в том расследовании? Друзья, окружение?

– Сейчас не помню. Завтра вытащу архивное дело, посмотрю. Но, Лёва, будь осторожен. Если твой архивариус копался в этом… и исчез, то дело там не в несчастном случае. Там что-то гнилое.

Грошев поблагодарил и положил трубку. Теперь у него было имя: Анастасия Воронцова. И подтверждение: Павел Семёнов вёл её дело, сомневался в версии о несчастном случае. И за это поплатился.

Он подошёл к доске и красным маркером написал: «А. ВОРОНЦОВА. 1998. ПОЖАР = УБИЙСТВО?».

А потом, чуть ниже, добавил вопрос, который отныне будет главным:

«Кого испугался Павел, увидев в окне? И куда он смотрел на фото – на того, кто снимал? Или на того, кто стоял за его спиной?».

Снаружи снова пошёл дождь. Он стучал по стеклу уже не как телеграф, а как метроном, отсчитывающий время, которое когда-то было упущено. Грошев включил проектор. Силуэт в окне снова явился ему на стене. Теперь у этой тени был контекст. Имя жертвы. И запах гари, доносившийся из прошлого.

Он понял, что ему нужно найти людей, которые знали Настю Воронцову. Круг её друзей, коллег по «Арт-Мастерским». Кого-то из тех, кто «затих».

Расследование вышло из стадии проявки. Оно вступало в стадию увеличения, где каждый шаг вглубь прошлого грозил показать не только детали, но и чьи-то не зажившие шрамы.

Глава 3

Архив городской газеты «Вечерний Петербург» за 1998 год пах пылью, краской и медленно разлагающейся бумагой. Грошев сидел в читальном зале, листая микрофильм. На экране мелькали новости того времени: дефолт, смена правительств, криминальная хроника. Мир был другим – более резким, отчаянным и амбициозным.

Он нашёл короткую заметку в разделе «Происшествия» от 12 октября 1998 года:

*«В ночь на 11 октября в неэксплуатируемом здании на ул. Заозёрной, 10, произошёл пожар. В результате погибла 24-летняя местная жительница. По предварительным данным, причиной возгорания стало неосторожное обращение с легковоспламеняющимися веществами. Девушка, по словам знакомых, занималась живописью. Расследование продолжается.»

Ни имени, ни деталей. Типичная заметка для того времени – человеческая жизнь в три абзаца.

Зато в приложении «Культура» за тот же период он наткнулся на более живой материал. Статья называлась «Новые дикари: искусство в подвалах Питера». Репортёр, явно увлечённый темой, описывал несколько арт-группировок. Среди них было и сообщество «Полутона». Цитата: «Их девиз – «Искусство в промежутках». Они отвергают как яркий свет коммерции, так и кромешную тьму маргинальности. Их стихия – сумерки, отражения в лужах, краска, смешанная с копотью. Лидером и душой группы многие называют Настю В., чьи работы, по словам коллег, «горят изнутри».

Настя В. Воронцова. Совпадение? Нет. Это она.

В статье упоминались имена и псевдонимы: «Сергей-Антиквар», «Марк-Свет» (фотограф), «Лика» (муза). И была групповая фотография: размытый снимок в подвальном помещении, полном картин, бутылок и молодых людей с серьёзными, почти фанатичными глазами. Грошев прищурился. На переднем плане – рыжеволосая девушка с острым, волевым лицом (Настя). Рядом с ней – молодой человек в бархатном пиджаке, смотрящий на неё с обожанием (галерист?). С краю, в тени, стоял худощавый парень с фотоаппаратом на груди (Марк-Свет). И чуть поодаль – элегантная девушка с высоко поднятой головой, больше похожая на балерину, чем на художницу . Грошев распечатал эту фотографию. Это был первый портрет призраков, которых ему предстояло разбудить.

Найти «Сергея-Антиквара» оказалось проще всего. Сергей Леонидович Волков владел антикварной лавкой «Кабинет» на Литейном. Не пыльным магазинчиком, а гламурным пространством, где продавались советский дизайн, редкие книги и винтажные украшения. Лавка была закрыта, но через стекло Грошев увидел мужчину лет пятидесяти, с седеющими висками и идеально подогнанным твидовым пиджаком. Он что-то упаковывал.

Грошев постучал. Волков вздрогнул и, увидев не клиента, а незнакомца в потрёпанном плаще, нахмурился, но открыл.

– Мы закрыты.

– Я не по поводу покупки. По поводу прошлого. «Полутона».

Эффект был мгновенным и пугающим. Лицо Волкова посерело, будто из-под искусственного загара проступила настоящая бледность. Он быстро оглянулся на пустую улицу.

– Вы кто?

– Частный детектив. Расследую исчезновение человека, который интересовался смертью Насти Воронцовой.

– Я ничего не знаю. Это было давно. – Волков попытался захлопнуть дверь, но Грошев мягко, но настойчиво упёрся в неё плечом.

– Сергей Леонидович. Тот, кто тогда заинтересовался, исчез. Сейчас интересуются снова. И, судя по вашей реакции, у вас есть причины бояться. Говорить со мной в кабинете безопаснее, чем ждать, когда вопросы задаст кто-то… менее вежливый.

Волков замер, оценивая. Страх в его глазах боролся с расчётом. Наконец, он кивнул и отступил вглубь лавки.

– Пятнадцать минут.

Запах в лавке был густой – старый кожа, воск, пыль. Волков не предложил сесть.

– Что вы хотите?

– Расскажите о «Полутонах». О Насте. О том, что случилось.

– Вы думаете, я чего-то не рассказал следователям тогда? Всё было просто. Трагедия. Талантливая, но неосторожная девушка. Работала с опасными материалами, пила, курила в мастерской. Один раз – и всё.

– Но следователь, Павел Семёнов, думал иначе.

– Семёнов был параноиком! – Волков почти выкрикнул это, затем понизил голос. – Он цеплялся за любую теорию. Искал врагов, заговор. Ему просто нужен был громкий дело для карьеры в те лихие годы.

– Почему же тогда он исчез?

– Как я могу знать? Может, нашёл других врагов. Может, спился. Может, уехал. Миллион причин.

– А кто ещё из «Полутонов» остался в городе?

Волков нервно провёл рукой по волосам.

– Марк. Марк Шилов. Фотограф. Модный теперь. У него студия на Рубинштейна. И… Лидия. Но она не была художницей в полном смысле. Она была нашей музой. Лидия Витальевна Семёнова.

Воздух в лавке стал густым, как сироп. Грошев почувствовал, как земля уходит из-под ног.

– Семёнова? Она родственница Павлу?

– Сестра. Старшая сестра. – Волков усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое и злое. – Да, наш детектив. Наша Лида. Она ввела Павла в наш круг. Он приходил иногда, скучный такой, ворчал на наш образ жизни. А она… она была нашей богиней. Все были в неё влюблены, включая Настю, что бы там ни говорили. Сложные были отношения.

Пазл в голове Грошева с грохотом перевернулся и сложился в новую, пугающую картину. Лидия Витальевна, его клиентка, была не просто сестрой пропавшего. Она была центральной фигурой в том самом кругу, гибель участницы которого расследовал её брат. И она никогда об этом не упомянула.

– Почему вы не сказали мне это сразу? – спросил Грошев, и в его голосе впервые прозвучала сталь.

– Потому что это не имеет отношения к делу! Потому что мы все стараемся забыть! – Волков заговорил быстро, сбивчиво. – Лидия ушла из нашей жизни сразу после пожара. Сначала горевала, потом просто отгородилась. Она не хочет это вспоминать. И я её понимаю.

– А что насчёт «художника по тишине»? Слышали о таком?

Волков замолчал. Его глаза побежали по полкам, будто ища ответа среди старых фолиантов.

– Сумасшедшие. В каждом дворе есть свои городские сумасшедшие. Не обращайте внимания.

– Он сказал, что люди после пожара «затихали». Уезжали. Или попадали в больницу.

– Вот видите – бред сумасшедшего. Мы все живы и здоровы. Кроме Насти. – Волков сделал шаг к двери, ясно давая понять, что разговор окончен. – И я хочу остаться таким. Живым и здоровым. Уходите. И, детектив… иногда прошлое лучше оставлять в покое. Оно может обжечь.

Грошев вышел на улицу. Вечерний воздух обжёг лёгкие холодом. Он достал телефон, набрал номер Лидии Витальевны. Трубку подняли после первого гудка.

– Лев Сергеевич? Вы что-то нашли?

Её голос был спокоен, как всегда. Но теперь Грошев слышал в нём не достоинство, а идеально выверенный контроль.

– Лидия Витальевна. Нам нужно встретиться. Сегодня. – Он сделал паузу, вкладывая в следующие слова весь вес открытия. – Я был у Сергея Волкова. Из «Полутонов».

На том конце провода повисла такая тишина, что Грошеву показалось, будто связь прервалась. Потом послышался едва уловимый вдох.

– Я понимаю. Приезжайте. Я буду ждать.

Он положил трубку. Его следующим шагом должна была быть встреча с клиенткой, которая солгала ему путём умолчания. Но сначала…

Он нашёл в интернете адрес студии Марка Шилова. Фотограф. Тот, кто «ловил свет». Возможно, он ловил и нечто большее. Возможно, в его архивах были не только модные съёмки, но и отпечатки той самой эпохи, того самого пожара. И того самого «художника по тишине», который, как тень, наблюдал за ними всеми.

Грошев посмотрел на распечатанную групповую фотографию. Молодые, красивые, полные амбиций лица. Они мечтали покорить мир из сумерек. Но сумерки, как оказалось, были полны не только вдохновения, но и чего-то древнего, хищного и терпеливого. Что-то вышло из тени в тот момент, когда вспыхнул огонь в мастерской Насти. И с тех пор оно не уходило. Оно наблюдало. Собирало. Ждало.

А теперь, когда Грошев начал раскапывать это прошлое, оно, возможно, обратило свой взгляд и на него.

Глава 4

Квартира Лидии Витальевны находилась в старинном доме на набережной Фонтанки. Не шикарная, но с тем самым «петербургским» достоинством: высокие потолки, лепнина, тяжёлые дубовые двери. Её открыла сама хозяйка. В домашней обстановке, в простом тёмном платье, она казалась ещё более хрупкой и одновременно несгибаемой, как стальной прут, обёрнутый шёлком.

– Проходите, Лев Сергеевич. Я приготовила чай.

Она вела себя так, будто их предыдущий разговор по телефону был о погоде. Грошев последовал за ней в гостиную, где царил почти музейный порядок. На стенах – несколько хороших, но не кричащих картин в духе ленинградского андеграунда 70-х. Ни намёка на «Полутоны» или авангард 90-х.

Она села в кресло, спокойно сложила руки на коленях и ждала. Грошев отказался от чая.

– Лидия Витальевна, вы наняли меня, чтобы найти правду об исчезновении вашего брата. Но скрыли ключевую часть этой правды. Вы были центром того круга, гибель участницы которого он расследовал.

– Я не скрывала. Вы не спрашивали, – её голос был ледяным. – Вы спрашивали о Павле. Его работа и моя юность были разными мирами.

– Они пересеклись в тот момент, когда загорелась мастерская Насти Воронцовой. И, судя по всему, именно это пересечение его и погубило.

Она не дрогнула. Только веки чуть опустились.

– Вы говорите с Волковым. Серёжа всегда был истериком. Он всё драматизирует.

– Он говорит, что все были в вас влюблены. Включая Настю.

На мгновение в её глазах мелькнуло что-то живое – боль, досада, гнев? – и тут же погасло.

– Настя была яркой, талантливой и очень несчастной девушкой. Она ко всем привязывалась с болезненной силой. Это была её трагедия.

– А ваша трагедия, Лидия Витальевна? – мягко спросил Грошев. – Что случилось в ту ночь?

Она отвернулась, посмотрела в окно, где уже зажглись фонари.

– Я не была там. У меня была репетиция в театре-студии. Я тогда ещё мечтала о сцене. Позвонил Марк, сказал, что на фабрике пожар, Настя там. Я приехала, когда уже всё было кончено. Остались только дым и… этот запах. – Она сжала пальцы так, что костяшки побелели. – Павел приехал позже, как следователь. Он увидел меня там, в толпе, в истерике. Он никогда не одобрял моих друзей, этот мой «цыганский табор», как он называл. И с того дня он стал одержим. Уверял, что это не случайность. Искал виноватых среди нас.

– А они были? – прямо спросил Грошев.

Молчание затянулось. В тишине комнаты было слышно тиканье старых напольных часов в углу.

– Мы все были виноваты, – наконец произнесла она шёпотом. – В своей молодости, в своём эгоизме, в своих играх со страстями, как со спичками. Мы думали, что искусство оправдывает всё. Даже жестокость. Даже предательство.

– О каком предательстве речь?

Она резко встала и подошла к камину, над которым висел портрет молодого Павла.

– Я больше не могу об этом. Это не поможет найти Павла. Это только всколыхнёт грязь, которая давно осела.

– Лидия Витальевна, – Грошев тоже встал, – силуэт в окне на той фотографии. Вы уверены, что не узнаёте его? Может, это кто-то из вашего круга? Тот, кто наблюдал? «Художник по тишине»?

Она обернулась. Её лицо было маской ужаса, но не того, свежего, а древнего, выдержанного, въевшегося в душу.

– Откуда вы знаете это прозвище?

– Слышал. От сумасшедшего старика во дворе той фабрики.

– Он не сумасшедший, – тихо сказала она. – Он просто видел то, чего мы не хотели видеть. Оставьте это, Лев Сергеевич. Закройте дело. Я заплачу вам вдвойне. Просто… остановитесь.

– Я не могу. Слишком поздно. Я уже в этой тени. И тот, кто стоит в ней, уже знает, что я здесь. Лучший способ защитить себя сейчас – докопаться до истины. Помогите мне.

Они смотрели друг на друга через всю комнату – детектив, ищущий ответы, и женщина, боявшаяся этих ответов больше, чем неизвестности.

– Поговорите с Марком, – наконец сдалась она, опуская голову. – У него… есть снимки. С той ночи. Он единственный, кто был там с фотоаппаратом. Павел их искал, но так и не нашёл. Возможно, в них есть ответ. А теперь, пожалуйста, уходите.

Грошев кивнул. Он получил то, зачем пришёл – направление и подтверждение, что страх реален. На пороге он обернулся:

– Лидия Витальевна, ваш брат исчез, потому что слишком близко подошёл к огню. К огню той старой истории. Вы хотите, чтобы я потушил его. Но иногда, чтобы потушить тлеющие угли, их нужно ворошить.

– Иногда от этого вспыхивает новый пожар, – ответила она, не глядя на него. Дверь закрылась беззвучно, но окончательно.

Студия Марка Шилова «LUX» представляла собой царство хай-тека посреди богемного Рубинштейна. Стекло, хром, белоснежные циклорамы. Сам Шилов, лысеющий мужчина в очках в тонкой стальной оправе и чёрной водолазке, снимал молодую модель в образе декадентской нимфы. Увидев Грошева, он не прервался, лишь жестом показал «подождать».

Грошев наблюдал. Шилов работал молча, быстро, почти агрессивно. Его движения были резкими, а взгляд через объектив – хищным. Это был не тот застенчивый юноша с группового фото. Это был человек, который подчинил себе свет и тень и сделал из этого бизнес.

Через десять минут он отпустил модель и ассистентов и подошёл к Грошеву.

– Волков звонил. Предупредил, что вы идёте. Говорите быстро, у меня плотный график.

– Мне нужны снимки с пожара на фабрике «Прогресс». Октябрь 1998-го.

Шилов замер. Его профессиональная маска треснула, обнажив ту же усталую тревогу, что была у Волкова.

– Их нет. Я их уничтожил.

– Вы лжёте. Фотографы не уничтожают снимки. Особенно такие. Это их суть, их доказательство того, что они были там.

– Тогда они утеряны. Спросите у Лиды. Она знает всё.

– Она прислала меня к вам. Сказала, что в этих снимках может быть ответ на исчезновение её брата.

Шилов снял очки и протёр переносицу.

– Боже правый. Она всё ещё надеется? После всех этих лет?

– На что надеется? Найти брата живым? Или узнать, кто его убрал?

Шилов резко взглянул на Грошева.

– Вы очень прямолинейны. Это опасно.

– Прямолинейность – роскошь, которую я могу себе позволить. У меня нет прошлого, связанного с вами. Только настоящее дело. Снимки.

Шилов долго смотрел на него, словно решая, стоит ли впускать этого человека в своё личное болото. Наконец, он вздохнул.

– Хорошо. Но не здесь. Приходите завтра, в полночь, по этому адресу. – Он быстро набросал что-то на визитке. – Только вы. И никто не должен знать. Ни Волков, ни тем более Лида. Понятно?

– Понятно. А почему полночь? Для антуража?

– Нет, – Шилов уже поворачивался к следующей съёмке. – Потому что днём я должен быть успешным Марком Шиловым. А по ночам… по ночам иногда приходят призраки. И с ними лучше встречаться в положенное им время.

Адрес на визитке указывал на заброшенную фотолабораторию в одном из дворов Коломны. Место, где призраки проявки чувствовали бы себя как дома.

Грошев вышел на улицу. Сумерки сгущались, превращаясь в ночь. Он чувствовал, как сеть вокруг него затягивается. Волков, напуганный и лживый. Лидия Витальевна, разрывающаяся между правдой и страхом. Шилов, играющий в опасные игры с призраками. И над всем этим – безликий силуэт «художника по тишине», коллекционера чужих грехов.

Он достал телефон и отправил короткое сообщение Бурмистрову: *«Нужна вся доступная информация на Марка Шилова, фотографа. И проверь, не было ли в 90-х в его окружении человека со странностями, возможно, диагнозом, связанным с наблюдением, аутизмом? Коллекционера.»*

Ответ пришёл почти мгновенно: *«Шилов чист. Аутистов не искал. Но копнул старые дела. К Воронцовой был прикреплён опер. Странный тип. Фанат фотосъёмки мест преступлений. Был уволен из органов в 99-м за «нестандартные методы». Звали Игорь Матвеевич Светлов. После ухода – в никуда. Связь?»*

Грошев остановился посреди тротуара. Светлов. Почти как «Свет» – прозвище Марка. Ирония? Или намёк?

Он набрал ответ: «Связь есть. Он наш «художник». Ищи всё, что есть на Светлова. Особенно – адреса, увлечения, связи с арт-сценой.»

Теперь у тени было имя. Игорь Светлов. Бывший оперативник, который не убивал, а наблюдал. Который собирал тишину после криков. Который, возможно, наблюдал и за Павлом Семёновым, и за самой Лидией Витальевной. И который, почти наверняка, наблюдал сейчас за ним.

Грошев оглянулся. Улица была полна людей. Никто не смотрел на него прямо. Но в одном из окон второго этажа, в тёмном проёме между шторами, ему показалось, на миг мелькнуло пятно бледного лица. Или это была просто игра света и его уставшего воображения?

Он повернул за угол, но ощущение пристального, безразличного взгляда, направленного ему в спину, не исчезло. Оно витало в сыром воздухе, смешивалось с городским смогом.

Призраки выходили на связь.

Глава 5

Полночь в Коломне – это не романтический мотив, а физическое ощущение сырости, доходящей до костей, и гнетущей тишины, которую нарушает только эхо собственных шагов. Заброшенная фотолаборатория помещалась в полуподвале доходного дома, чьи резные львы над входом давно лишились морд. Дверь была укреплена ржавым листом железа, но висячий замок на ней оказался новым.

Грошев постучал условным сигналом – три коротких, два длинных. Изнутри послышались шаги, щелчок замка, и дверь со скрипом отворилась. Марк Шилов стоял на пороге с фонариком в руке, его лицо в отблеске света казалось вырезанным из жёлтого воска.

– Быстро, заходите.

Внутри пахло уксусом, гипосульфитом и плесенью – запах умершей магии. В слабом свете аварийной лампы Грошев разглядел столы с увечными увеличителями, полки с банками из-под реактивов, верёвки с зажимами для сушки плёнки. Это была не студия, а склеп для аналоговой эпохи.

– Почему здесь? – спросил Грошев, сбрасывая капли дождя с плаща.

– Потому что здесь нет Wi-Fi, нет камер, нет свидетелей. И потому что эти стены помнят только правду. Химическую правду света и тени. – Шилов говорил тихо, почти благоговейно. Он подошёл к старому сейфу, вмурованному в стену, и начал крутить комбинацию. – Павел Семёнов был здесь. Обыскивал. Но не нашёл. Он искал в квартирах, в студиях. Не догадался, что я храню прошлое там, где оно и должно храниться – в могиле прошлого же.

Сейф открылся с глухим щелчком. Шилов достал не альбом, а герметичный контейнер из чёрного пластика. Внутри, в антистатических пакетах, лежали несколько плёнок и контактных листов.

– Тот самый пожар. И не только.

Он разложил листы на столе под лампой. Грошев наклонился.

Первые кадры были ещё до пожара. Вечеринка в той же мастерской. «Полутона» в сборе. Настя Воронцова в центре, с горящими глазами, что-то яростно доказывает Лидии, которая стоит, отстранённо улыбаясь. Волков пытается их перекричать. На заднем плане – молодой Шилов с камерой. А в самом углу, в дверном проёме, едва различимый силуэт мужчины в простой одежде. Не участник, не гость. Наблюдатель.

– Это он? – ткнул Грошев пальцем.

– Светлов. Игорь. Он везде совался. Сначала мы думали – стукач, потом – просто чудак. Он любил смотреть. Говорил, что «настоящее искусство – это момент между действием и последствием». Мудак, – Шилов процедил сквозь зубы.

Следующие кадры – уже пожар. Снято снаружи, из толпы. Дым, языки плава в окнах третьего этажа, силуэты пожарных. И на одном из кадров – Лидия Витальевна. Она не в истерике, как рассказывала. Она стоит совершенно неподвижно, в стороне от всех, и смотрит на огонь с таким выражением лица, от которого у Грошева похолодела кровь. Это было не горе. Это было… признание. Принятие неизбежного. Или исполнение замысла?

– Вы видите? – Шилов прошептал. – Она знала. Не то чтобы подожгла сама, нет. Но знала, что это случится.

– Откуда?

– Они поссорились. Жестоко. Накануне. Настя была одержима Лидой, требовала какого-то выбора, угрожала всё рассказать Павлу… о нас, о наших «играх». Лида сказала ей: «Сгори же наконец со своим адским талантом». Это была метафора! Понимаете? Но Настя восприняла всё буквально. Она была не в себе. И… и, видимо, неосторожность, пьянство, депрессия… – он замолчал.

– А где кадры после? С места происшествия? Труп? – спросил Грошев, хотя уже боялся ответа.