Читать книгу Шепот мирного неба - - Страница 1

Глава 1. Голос из эфира

Сталинград пах пылью и надеждой. Едкой известковой пылью от свежей штукатурки и тлеющей – от разборки завалов. И надеждой – простой, как краюха горячего хлеба в конце смены. Марк Егоров, затянутый в потертую гимнастерку без знаков различия, шагал по территории завода, ставшего ему за год почти домом. Руки сами проверяли ровность кладки, глаза выискивали нестыковки в чертежах, нанесенных прямо на фанерных щитах. Его мозг, отточенный войной на поиск нарушений, теперь находил их в криво уложенной балке или в слишком бледном растворе.

И тут нарушение нашло его.

У проходной, у сложенного из битого кирпича сарайчика, где размещался медпункт, разгорался скандал. Двое мужиков в робах, с лицами, почерневшими от усталости и мазута, рвали друг у друга ящик с красным крестом.

– Мне для бригады! У Шурика руку распарило, сейчас загноится!

– А у нас в цеху трое с температурой! Отдавай, я сказал!

Между ними, словно белый маяк в этом мареве гнева, встала женщина в выцветшем халате. Невысокая, хрупкая. Но осанка была – стальной прут.

– Поставьте! – ее голос не крик, а точный, режущий удар. Он прозвучал над гулкой площадкой, и оба рабочих замерли. – Поставьте ящик. Сейчас. Иначе ни ты, ни твои подчиненные не получите от меня даже аспирина до конца месяца. Понятно?

Голос. Низкий, чуть хрипловатый от постоянного напряжения, но бесконечно твердый. В этом голосе была та самая командирская сталь, что не терпит возражений. Но для Марка это было нечто иное. Этот голос… Он пробил толщу времени и туман в его голове, как луч прожектора сквозь ночную мглу. Он услышал не слова, а интонацию. Тот же ровный, успокаивающий тембр, что звучал в наушниках, когда их группа, прижатая к земле минометным огнем, ждала своего часа: ««Василек», я «Соловей». Тишина на частоте. Ждите моего сигнала. Ждите…»

Сердце Марка ударило по ребрам, как отдачу от выстрела. Он не думал. Ноги понесли его сами.

– Эй! – крикнул он рабочим, и его собственный голос, грубый от неиспользования, прозвучал чужим. Мужики, уже притихшие, отшатнулись, увидев его лицо – бледное, с резко заострившимися скулами и глазами, в которых вспыхнуло что-то опасное, давно забытое. Они опустили ящик.

Женщина обернулась. У нее было усталое, милое лицо с большими серыми глазами, в которых жила постоянная тень. Она посмотрела на Марка, чтобы поблагодарить, и ее взгляд скользнул по его лицу – по шраму у виска, по жесткой линии губ. Ничего. Ни искры узнавания. Только профессиональная благодарность.

– Спасибо, товарищ прораб.

Марк стоял, словно парализованный. Голос совпадал, а лицо – нет. Или память изменяла? Он видел во сне другое лицо – смутное, размытое дождем и болью. Но этот голос был ключом. Он был в этом уверен.

– Простите, – сказал он, и слова дались ему с трудом. – Мне кажется… мы знакомы. Ваш голос… мне кажется, он меня спас однажды.

Лидия Петровна (именно так, строго и отстраненно, звали ее здесь) нахмурилась. Подобные подкаты она слышала и раньше. Но в глазах этого высокого, замкнутого прораба не было наглости или расчета. Там была пустота. И в глубине этой пустоты – мучительная, искренняя попытка что-то выловить. Это смутило ее.

– Вряд ли, – сухо ответила она, наклоняясь, чтобы проверить ящик. – Я работала на другом фронте. А голосов, которые спасали, на этой войне были миллионы.

Она взяла ящик, двинулась к своему сарайчику. Но сделала три шага и остановилась. Обернулась еще раз. Почему-то ей стало не по себе. Не от страха, а от щемящего чувства, будто она что-то упускает. Что-то важное.

– Как вас зовут? – вдруг спросила она, сама не зная зачем.

– Марк. Марк Иванович Егоров.

 Имя ничего не сказало ей. Но отчество… «Иванович». Глупая, иррациональная мысль пронзила ее: «А мой Марк был Николаевич. Нет, конечно же нет. Совпадение».

– Лидия Соколова, – отрезала она, уже почти жалея, что завязала разговор. – Работаю здесь. Спасибо еще раз.

И скрылась за дверью медпункта.

Марк еще долго стоял на месте, вглядываясь в нарисованный кем-то красным крест на фанере. «Соловей». Позывной выплыл из глубин, яркий и точный. Он не ошибся. Но что это меняло? Она его не узнала. А он… он не мог вспомнить ее лица. Только голос в эфире, сквозь треск и помехи, который был его единственной нитью к жизни в том аду.

Вечером, в своем углу барака, за ситцевой занавеской, Марк достал из вещмешка единственную реликвию, с которой он пришел с войны: потрепанный блокнот в кожаной обложке. В нем были не записи, а рисунки. Сделанные карандашом, углем, иногда, кажется, кровью. Эскизы мест, схемы, портреты. И на одном из листов – неясный женский профиль. Он рисовал его много раз, пытаясь поймать ускользающий образ.       Сегодня он взял карандаш и попытался нарисовать снова. Получились глаза. Только глаза. Большие, внимательные, усталые. Как у медсестры Соколовой.

А в своей комнатке в коммуналке, Лида, готовя на примусе скудный ужин, вдруг остановилась. Она подошла к тумбочке, выдвинула ящик и достала оттуда конверт. Из него выпала фотография. Группа людей в маскхалатах на фоне снежного леса. Она провела пальцем по одному лицу – молодому, суровому, с ясным взглядом. Его лицо. А потом посмотрела в маленькое, потрескавшееся зеркало. Нет. Ничего общего. Только… голос? Нет, ерунда. Просто усталость. Просто после войны все мужские голоса кажутся немного знакомыми, все взгляды – немного потерянными.

Она спрятала фотографию. Но спала в эту ночь плохо. И ей снился не сон, а конкретное воспоминание: как он, ее командир, в последнюю их встречу, сунул ей в руку не патрон или шифровку, а кусочек сахара-рафинада, добытый бог знает где.

– Для голоса, Соловей, – пробормотал он тогда, не глядя в глаза. – Чтобы не сорвался.

А утром, на заводе, их пути снова пересеклись. Марк, делая обход, увидел, как она, уже без халата, в простом платье и телогрейке, таскала кирпичи для расширения медпункта. Маленькая, упрямая. Он подошел, молча взял из ее рук несколько кирпичей.

– Не надо, – сказала она, но уже без вчерашней холодности. Просто устало.

– Надо, – так же просто ответил он. – Голос беречь надо. Он… важный инструмент.

Лида резко подняла на него глаза. Фраза прозвучала… слишком знакомо. Слишком лично.

– Что вы сказали? – тихо спросила она.

Марк посмотрел на нее. В солнечном свете он разглядел тонкую сеть морщинок у глаз, упрямую складку у губ. И что-то дрогнуло в заблокированных кладовых памяти.

– Я сказал, что у вас сильный голос, – ответил он, отводя взгляд. – Такие нужны. Чтобы других вести.

Он положил кирпичи ровным рядком и пошел дальше, оставив ее стоять посреди стройки с внезапно заколотившимся сердцем. Первая, почти невидимая ниточка доверия была протянута. Теперь предстояло распутать весь клубок.

Глава 2. Субботник

Субботник был объявлен по-сталинградски – не как добровольное мероприятие, а как общая необходимость. На пустыре между барачным поселком и заводской стеной предстояло разбить сквер. «Зеленый щит от пыли и усталости», – как пафосно объявил на летучке парторг.

Марка назначили ответственным за планировку и тяжелые работы. Лиду, как активную общественницу и медработника, – за организацию пункта питания и, формально, «за наблюдением за условиями труда». Они оказались рядом не по случайности, а по безжалостной логике маленького коллектива: он – сильный и молчаливый, она – ответственная и не болтливая.

Погода стояла та самая, послевоенная апрельская – солнце грело, но ветер с Волги резал до костей, неся запах талого снега, глины и вечной речной сырости.

Лида, в стеганке и платке, завязанном под самым подбородком, раздавала с импровизированного стола (снятой с петель двери) чай из бака. Слабый, мутный, но горячий. Марк с бригадой мужчин корчевал пни от сгоревших еще в сорок втором деревьев.

Он работал молча, с той же сосредоточенной яростью, с какой, должно быть, делал все на войне. Лом, топор, канат – инструменты становились продолжением его рук. Он не оглядывался на нее, но каждым нервом чувствовал ее присутствие. Ее голос, отдающий лаконичные распоряжения женщинам с кастрюлями: «Зина, не лей полные кружки, растрясем до обеда». Ее смех, короткий и сухой, в ответ на чью-то неудачную шутку.

Во время перерыва он подошел к «пункту питания». Она налила ему чаю, их пальцы едва не коснулись у жестяной кружки.

– Силы хватит на все пни? – спросила она деловито, глядя куда-то мимо его плеча.

– Хватит, – так же коротко ответил он. Пил, не отрываясь от кружки, чувствуя, как она его разглядывает. Не как мужчину, а как загадку. Или как угрозу.

– Вы откуда, Марк Иванович? – внезапно спросила она, переходя на формальное отчество. Вопрос был не праздный. В те годы этим одним словом – «откуда» – определяли очень многое: был ли в оккупации, в плену, в партизанах.

– Считайте, что ниоткуда, – ответил он, и в его голосе прозвучала та самая пустота, которая так испугала ее в первый день. – И отсюда.

Это был честный ответ того, кто потерял не только память, но и корни. Для Лиды же он прозвучал как уклончивый. «Скрывает. У всех есть прошлое. У кого оно чистое? Но почему он прячет именно его?»

Она кивнула, лицо ее снова стало закрытым, профессиональным.

– Идите, работайте. Чай кончается.

После обеда парторг, желая «укрепить смычку», велел Марку помочь женщинам с разравниванием земли под будущие клумбы. Лида была там, с граблями в руках, сгоняя в кучи прошлогодний мусор и щебень.

Они работали молча, в такт. Тишину нарушал только скрежет железа по камню и далекие крики ребятни, игравших в развалинах. Марк, переворачивая тяжелый пласт мерзлой земли лопатой, наткнулся на что-то металлическое. Не раздумывая, он наклонился, чтобы вытащить. Это была гильза от снаряда, крупнокалиберная, страшная даже в своей пустоте и ржавости.

Он замер с ней в руках. И вдруг мир вокруг поплыл. Не сквер, не бараки… А снег. Холодный, колючий снег, впивающийся в лицо. И такой же металл во рту – привкус страха и пороха. И голос в наушниках, срывающийся на высокой ноте от помех: ««Василек», уходи! Уходи сейчас! Это западня!»

– Марк?

 Голос был рядом. Реальный. Он моргнул. Перед ним стояла Лида, грабли опущены, лицо бледное. Она смотрела не на него, а на гильзу в его руке. И в ее глазах был не страх, а… узнавание. Но не его. А ситуации. Она тоже видела это тысячи раз.

– Бросьте это, – сказала она тихо, но очень четко. – Вон туда, в общую кучу. Ее завтра увезут.

Он послушно швырнул гильзу. Звук удара о другие железки был тупым и окончательным.

– Бывает, – пробормотал он, пытаясь оправдать свой ступор.

– Бывает, – согласилась она. Но в ее согласии была дистанция в тысячу километров. Она видела, как его «накрыло». Видела потерю контроля. Для человека ее опыта и ее потерь это было красным флажком. «Контуженный. С неустойчивой психикой. Опасен? Возможно. И точно несет в себе взрывчатую боль, как эта гильза».

Она сделала шаг назад. Физически. Это было почти незаметно, но Марк почувствовал это как ледяной порыв ветра.

– Я… пойду проверю, как там с чаем, – сказала Лида и ушла, даже не оглянувшись.

Остаток дня они избегали друг друга. Он – потому что понял, что спугнул ее, показав свое слабое, разбитое место. Она – потому что ее одолевали сомнения. Голос, фразы, эта странная потерянность… Слишком много совпадений. Но лицо – не то! Или война так меняет людей? Она вспомнила фотографию. Ясный, цельный взгляд. А у этого – взгляд из глубин, из-под обломков. Нет, не может быть.

Вечером, уходя, она увидела, что он один заканчивает вкапывать скамейку, привезенную утром. Он делал это тщательно, выверяя по уровню, будто устанавливал не садовую мебель, а памятник.

Она замедлила шаг. Сомнения грызли ее изнутри. Что, если… Нет. Страшно. Страшно допустить мысль, что он – это призрак из прошлого, и снова его потерять. Или обнаружить, что это не он, и почувствовать себя предательницей его памяти.

– Марк Иванович, – позвала она, не подходя близко.

Он выпрямился, ожидая очередного отпора.

– Спасибо за скамейку, – сказала она, глядя на нее, а не на него. – Когда-нибудь на ней, может, сидеть будем.

И, не дав ему ответить, быстро пошла прочь, в сгущающиеся сумерки. Она не подпускала его близко. Но уже не могла просто отвернуться. Она посадила в его сторону семя – «когда-нибудь». Маленькое, хрупкое семя надежды, которое теперь нужно было растить сквозь мерзлую землю ее страхов и его забытья.

Глава 3. Огонь в ночи

Сомнения Лиды стали ее тихим, но постоянным спутником. Она ловила себя на том, что ищет в толпе рабочих его высокую, чуть сутулую фигуру. Слушала отголоски разговоров о прорабе Егорове: «Строгий, но справедливый», «Молчун, зато руками все может сделать», «Говорят, на фронте разведкой командовал…». Последнее заставляло ее сердце бешено колотиться, но тут же включался холодный рассудок: «Слухов таких о каждом втором. Все теперь герои».

Она решила держать дистанцию. Но судьба, или логика послевоенного хаоса, распорядилась иначе.

Катастрофа случилась глубокой ночью. Лиду разбудил не сигнал сирены – их не было, – а нарастающий гул, треск и крики за окном. Она вскочила, накинула пальто поверх ночной сорочки и выбежала на улицу. В небе над корпусом нового литейного цеха полыхало зарево. Не ясное пламя костра, а грязно-оранжевое, клубящееся дымом марево. Стройка горела.

Уже через пять минут она была там, среди обезумевших от ужаса людей. Горели леса, брезентовые укрытия, штабеля сухого пиломатериала. Искры и головни летели на близлежащие бараки. Основная беда была внутри: в недостроенном цеху, на втором ярусе, осталась группа плотников и бетонщиков, застигнутых пожаром врасплох. Лестница-стремянка рухнула, отрезав путь к выходу. Люди метались у самого края бетонной плиты, над которым уже лизали языки пламени с нижележащих лесов.

Начальник участка, растерянный и испуганный, кричал что-то про пожарных, которые будут через полчаса. Через полчаса там уже будет нечего спасать.

И тут Лида увидела его.

Марк не бежал и не кричал. Он появился из дыма, как призрак, уже в действии. Его лицо в отсветах пламени было нечеловечески спокойным, глаза сузились, оценивая обстановку с молниеносной скоростью. Он не был больше прорабом Егоровым. Он был командиром, попавшим в западню, и его люди были в ловушке.

– Брезент! Всю парусину сюда! – его голос, обычно глухой, резал гул пожара как командирская поршневая. – Вода в баках для раствора? Тащите ведра, цепь! Ты, Семен, отведешь людей от восточного угла, там балка трещит.

Он отдавал приказы коротко, без паники, и люди, застигнутые врасплох, инстинктивно повиновались.

Но самое главное было впереди. Взглянув на группу наверху, он мгновенно отбросил идею штурма снизу. Его взгляд метнулся к крановой тележке, которая стояла на рельсах вдоль цеха, еще не смонтированная до конца. Кран не работал, но сама тележка с лебедкой была цела.

Лида, помогая образовывать живую цепь для передачи ведер, не могла отвести от него глаз. Каждое его движение было экономным, точным, лишенным лишней суеты. Он взобрался на тележку, сорвав с рук обгоревшие перчатки, и начал что-то делать с тросом и крюком. Его пальцы, большие и сильные, работали с ювелирной скоростью.

– Егоров, ты с ума сошел! Там жар! – закричал кто-то.

Но Марк уже не слышал. Он закрепил конец длинного, сваленного в кольца троса, обмотал его вокруг туловища, сделал петлю и, разбежавшись по плитам, прыгнул.

Лида вскрикнула, зажав рот ладонью. Он не полетел вниз. Как огромный, темный паук, он раскачался на тросе и в полете ухватился за торчащую арматуру на том самом втором ярусе, в двух метрах от обезумевших людей. Он втянулся, встал на узкий выступ. Пламя уже било в него жаром, дым ел глаза.

И тут Лида увидела, как он говорит с ними. Не кричал сквозь грохот, а говорил. Быстро, спокойно, глядя каждому в глаза. И эти люди, только что бывшие на грани паники, затихли. Он выстроил их в цепочку, от самого края. Затем снова работа с тросом. Он делал из него импровизированную спасательную петлю, ловко завязывая узлы, которые Лида видела лишь однажды – у саперов, для быстрой страховки.

Он спускал людей по одному. Сначала самых слабых. Каждого он обвязывал, давал короткую команду тем, кто был внизу, и отпускал. Работа шла с безумной, невозможной в этой ситуации четкостью. Казалось, он не чувствует жара, не видит дыма, он просто выполняет боевую задачу по эвакуации.

Лида стояла, завороженная. И в этот момент, сквозь треск огня и крики, в ее памяти всплыл не образ, а ощущение. Та же абсолютная уверенность в момент смертельной опасности. То же чувство, что если он здесь, то есть шанс. Это было не просто сходство навыков. Это был стиль. Почерк командира.

Когда он спускал последнего, плотного мужика, уже почти терявшего сознание от дыма, случилось то, чего все боялись. С оглушительным треском обрушилась часть перекрытия прямо над ними. Горящие обломки посыпались вниз. Марк, оттолкнув спасенного в сторону чистой площадки, сам рванулся вдоль стены, уворачиваясь от падающих балок. Он прыгнул с высоты последних трех метров, кувыркнулся по земле и встал на одно колено, откашливаясь.

Пожарные, наконец, прибыли и принялись тушить остатки. Спасенные рабочие, плача и смеясь, обнимали друг друга. Марк стоял в стороне, черный от сажи, с обгоревшими рукавами, тяжело дыша. Его снова «накрыло» – но теперь не беспамятством, а адреналиновой пустотой после сверхнапряжения.

Именно в этот момент подошла Лида. Она не думала о сомнениях, о прошлом, о предосторожностях. Она шла к человеку, который только что совершил чудо. В руках у нее была фляжка с водой и кусок относительно чистой тряпки.

Она остановилась перед ним. Он поднял на нее глаза. В саже и поту они горели неестественно ярко.

– Вы… – начала она и запнулась. Все, что она хотела сказать («Вы герой», «Вы спасли их», «Вы могли погибнуть»), казалось мелким и ненужным.

Она протянула воду. Он взял, отпил, вытер рот тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу.

– Спасибо, – хрипло сказал он.

– Не мне, – тихо ответила Лида. И, глядя прямо в эти знакомо-незнакомые глаза, она произнесла то, что не решалась даже подумать все эти дни. Ее голос дрогнул: – Вы… вы действовали как на войне. Как в разведке.

Он замер. В его взгляде промелькнула не боль, а острая настороженность. Признание. И страх.

– Откуда вы знаете, как действуют в разведке? – спросил он так же тихо, но в голосе появилась сталь.

Это был момент истины. Стена между ними треснула. Она не отступила. В ее серых глазах, отражавших отблески догоравшего пожара, вспыхнул ответный огонь – решимости, боли и надежды.

– Я знаю, – сказала она твердо. – Потому что я была там. Радисткой. Позывной «Соловей».

Она увидела, как эти слова ударили в него физически. Он отшатнулся, будто от удара. Его лицо исказилось мукой, пальцы сжали фляжку так, что жесть хрустнула.

– «Соловей»… – прошептал он, и это было не вопрос, а эхо из глубин. – «Василек»… Меня… звали «Василек».

И в этот миг, в отсветах чужой беды, среди запаха гари и спасенных жизней, они наконец узнали друг друга. Не по лицам, искаженным войной и временем. А по душам, проступившим в огне.

Глава 4. На новой скамейке

После пожара мир вокруг них снова стал чужим и подозрительным. На следующий день на заводе было строгое совещание. Марка вызвали первым. Он вышел через час, лицо его было каменным, но в уголке глаза дергался нерв. Лида, проходившая мимо кабинета директора, услышала обрывки: «…неоправданный риск… дисциплина… геройство должно быть разумным… требуем объяснений о вашем боевом прошлом…»

Она поняла: его подозревают. Не в саботаже, конечно, но в «нестандартности». В стране, где все должно быть по форме, его отчаянная эффективность выглядела как вызов.

Она сама старалась избегать его взгляда весь день, охваченная паникой. Что она наделала? Назвав его старый позывной, она не только открыла свое прошлое, но и, возможно, навлекла на него внимание тех, кто любит копаться в биографиях. Ее сомнения сменились страхом – не за себя, а за него.

Но вечером, когда она, уставшая и встревоженная, шла домой через тот самый пустырь, он уже ждал ее.

Сидел на той самой скамейке, которую вкопал. Сидел, отклонившись назад, смотря на прояснившееся после пожара небо, где зажигались первые, робкие звезды. Рядом с ним на досках лежала его ушанка.

Лида замедлила шаг. Сердце заколотилось где-то в горле. Она могла свернуть, сделать вид, что не заметила. Но ее ноги сами понесли ее к скамейке.

Он не повернулся, но, должно быть, услышал ее шаги.

– Садитесь, – сказал он тихо. – Если не боитесь.

В его голосе не было прежней пустоты. Была усталость, натянутая, как струна, и что-то новое – настороженная ясность.

Она села на другой конец скамейки, оставив между ними расстояние в полметра – целую пропасть невысказанного.

– Вас… вызывали? – спросила она, глядя перед собой на темные очертания будущих клумб.

– Вызывали. Спрашивали, где служил. Что делал. Почему не состою в партии.

– Что ответили?

– Ответил, что служил. Делал, что прикажут. А насчет партии… – он на мгновение замолчал. – Сказал, что не достоин. После того, как мои люди погибли, а я выжил.

Он произнес это без эмоций, как констатацию факта. И в этой фразе Лида услышала ключ ко всей его боли, ко всей его замкнутости. Чувство вины выжившего.

Они молчали. Ночь была тихой, только где-то далеко лаяла собака.

– «Соловей», – наконец произнес он, и слово прозвучало в тишине как клятва. Он повернул к ней голову. В сумерках его лицо было почти невидимо, только глаза ловили отсвет далекого фонаря. – Я… я не помню твоего лица. Того, каким оно было. Помню дождь. И грязь. И твой голос в шлемофоне. Ты говорила: ««Василек», держись, я выведу». А потом… потом тишина. Долгая тишина. И боль.

Лида закрыла глаза. Слезы подступили к горлу, горячие и горькие.

– Под Ригой, – прошептала она. – Это было под Ригой. Наша группа попала в засаду при выходе из эфира. Тебя… тебя разрывной пулей в грудь и в голову. Я видела, как ты упал. Мне кричали «Отходи!», но я… я пыталась тебя достать. Потом рядом разорвалась мина. И все.

Она вынула из кармана пальто тот самый, затертый до дыр снимок. Не протягивая, просто положила на скамейку между ними.

– Вот таким ты был.

Марк медленно, будто боясь спугнуть, взял фотографию. Поднес к глазам. Долго смотрел. Потом его рука дрогнула.

– Это… не я.

– Это ты, – сказала она с невероятной нежностью. – Марк Николаевич Семенов. Командир разведгруппы «Гранит».

Он поднял на нее взгляд, и в нем была настоящая паника. Раскол. Две реальности боролись в нем.

– Но я… Егоров. Марк Иванович. Я помню… детский дом? Нет, не помню. Помню госпиталь. Долгий. И бумаги, которые дали… новые. Сказали, старые сгорели. Что удобно. Что так лучше.

Лида поняла все. Контузия, потеря памяти. А потом – бюрократическая машина, которая с легкостью присвоила выжившему «беспризорнику» новое имя, новую биографию, чтобы не возиться с поисками родни и заслуг. Он не скрывался. Его стерли.

– Семенов, – повторил он, пробуя фамилию на вкус. Она явно ничего не будила в памяти. Он снова посмотрел на фото, потом на нее. – А ты… ты меня искала?

– Я думала, ты погиб, – голос ее сорвался. – Мне дали медаль «За отвагу» и списали по контузии. Я вернулась сюда. А город… его не было. И тебя не было. И искать было некого и негде.

Он кивнул, принимая эту боль как данность. Потом неожиданно спросил:

– А сахар?

Лида вздрогнула.

– Какой сахар?

– Не знаю. В голове… обрывок. Я говорю: «Для голоса, Соловей. Чтобы не сорвался». И даю что-то… сладкое.

Теперь она заплакала по-настоящему. Беззвучно, слезы текли по щекам и падали на телогрейку.

– Рафинад, – выдохнула она сквозь рыдания. – Кусочек рафинада. Ты его мне дал. Последний раз, когда мы виделись живыми. Я… я его съела только через месяц. Когда узнала, что тебя нет.

Он молча протянул ей назад фотографию. Но она покачала головой.

– Оставь. Может, поможет.

Он снова посмотрел на снимок, на молодое, ясное лицо незнакомца, который был им. Потом спрятал в карман.

– Лида, – сказал он впервые по имени. И это звучало так естественно, будто он всегда его помнил. – Я… я не тот человек, что на фото. Я не помню, каким был. Я помню только страх, боль и твой голос. Я – это тот, кто выжил в огне вчера. Кто роет землю здесь. Я – Егоров.

Она вытерла лицо, посмотрела на него. На этого изможденного, сильного, страдающего мужчину с глазами старика и руками рабочего.

– Я знаю, – сказала она просто. – Я тоже не та «Соловей». Та осталась там, в том лесу. Я – Соколова, медсестра, которая боится подпускать к себе призраков.

Она сделала первый шаг через пропасть – метафорический. Придвинулась немного ближе.

– Но мы выжили. Оба. И теперь… мы здесь.

Он долго смотрел на нее, впитывая ее черты в ночи. Ища в них то, что не мог найти в памяти. Потом осторожно, как к раненой птице, протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев ее щеки, стирая след слезы. Прикосновение было шершавым, теплым и невероятно реальным.

– Здесь, – тихо согласился он. И в этом слове была целая вселенная: этот пустырь, этот город, эта скамейка, эта новая, хрупкая точка отсчета.

Они еще долго сидели в тишине, уже не как два одиноких острова, а как два берега одной реки, которую только предстояло пересечь. Прошлое было страшным, разбитым мифом. Будущее – туманным и пугающим. Но было сейчас. И в этом «сейчас» они наконец-то были вместе.

Глава 5. Тени особого отдела

Пустырь со скамейкой стал их тайным местом. Они встречались там после работы, когда сумерки скрывали их от посторонних глаз. Разговаривали мало. Чаще молчали, слушая, как в городе, кирпичик за кирпичиком, растет новая жизнь. Эти тихие встречи были для них лекарством – островками покоя в море тревог.

Но покой не мог длиться вечно.

Сначала были косые взгляды в столовой. Потом товарищ Сухов, парторг завода, человек с лицом уставшего идеалиста и душой бюрократа, начал «случайно» пересекаться с Марком.

– Егоров, а как вы относитесь к последнему выступлению товарища Жданова? – спрашивал он, шагая рядом к проходной.

– Положительно, – глухо отвечал Марк.

– Конкретнее, товарищ, конкретнее! Искусство должно воспитывать! А вы, я смотрю, больше по молчаливым жанрам.

Намек был прозрачен: «молчаливый» приравнивался к «скрытному».

Лида чувствовала надвигающуюся грозу кожей. Ее вызвала главврач госпиталя, пожилая, видавшая виды женщина.

– Соколова, ты у нас работник ценный, – сказала она, не глядя в глаза, перебирая бумаги. – И личная жизнь – дело личное. Но завод – режимный объект. Там сейчас… внимание повышенное. Будь осторожна в связях. Для твоего же блага.

Это было предупреждение. Дружеское, но оттого не менее страшное.

Развязка наступила в пятницу. Марка вызвали не к директору, а в небольшой кабинет в административном корпусе, куда обычно не заходили рабочие. Там за столом сидел незнакомый человек в форме МГБ, но без погон – в кителе защитного цвета. Рядом с ним – бледный и очень несчастный на вид товарищ Сухов.

Человека звали майор Грошев. У него было круглое, спокойное лицо и внимательные, совершенно пустые глаза.

– Товарищ Егоров, проходите, садитесь, – сказал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – Беседуем. По поводу вашего героического поступка. И… некоторых нестыковок в биографии.

Беседа длилась час. Вопросы лились спокойным, ровным потоком:

– Где конкретно служили в 44-м?

– Почему в ваших документах стоит штамп такого-то госпиталя, а сам госпиталь сгорел в 45-м, и архивы не сохранились? Удобно, не правда ли?

– Свидетели вашей прежней жизни? Однополчане? Фотографии?

– Почему, обладая явными командирскими навыками, не занимаете соответствующей должности? Скрываетесь от ответственности?

– А товарищ Соколова… вы с ней знакомы давно? Она, между прочим, фронтовичка. Радистка. У вас наверняка есть что обсудить… о прошлом.

Это было искусно. Ни прямых угроз, ни обвинений. Только леденящая душу констатация «фактов»: ты – человек без прошлого, появившийся ниоткуда, с неясными способностями, и сближаешься с фронтовой радисткой. В условиях послевоенной шпиономании такой коктейль был взрывоопасен.

Марк выстоял. Отвечал коротко, туманно, снова и снова возвращаясь к официальной версии: госпиталь, амнезия, новые документы. Но когда он вышел из кабинета, его руки дрожали. Не от страха за себя, а от яростного, животного желания защитить Лиду. Он понял главное: их общее прошлое, едва начавшее оживать, стало их самой большой уязвимостью.

Он не пошел к пустырю. Он понимал, что за ним, возможно, следят. Вместо этого он пошел домой, в свой барак, и провел ночь в мучительных раздумьях. У него был выбор: отдалиться от Лиды, чтобы обезопасить ее, или… или пойти на обострение.

Утром, едва занялся рассвет, он принял решение. Он не даст системе раздавить то немногое, что у него есть. Не даст украсть у него ее во второй раз.

В обеденный перерыв он не пошел в столовую. Он пошел в медпункт. Открыл дверь. Внутри, кроме Лиды, была еще санитарка. Марк посмотрел прямо на Лиду и громко, четко сказал:

– Лидия Петровна. Мне нужно поговорить с вами. Наедине. По личному вопросу.

Санитарка с любопытством посмотрела на них, но, видя его каменное лицо, поспешила удалиться.

– Что случилось? – испуганно прошептала Лида, как только дверь закрылась.

– Грошев. Особый отдел, – так же тихо, но отрывисто ответил он. – Они копают. Под нас обоих. Наши «случайные» встречи их уже настораживают.

Лида побледнела, но не опустила глаз.

– Что будем делать?

– Мы – ничего, – сказал он. – Я – буду просить у парторга разрешения на наши встречи. Официально.

Она смотрела на него, не понимая.

– Ты с ума сошел? Они же…

– Они подозревают тайное, – перебил он. В его глазах горел странный, жесткий огонь. Огонь тактической хитрости. – Значит, мы сделаем это явным. Я пойду к Сухову и скажу, что ухаживаю за вами. Что я прошу разрешения видеться с вами открыто, с намерением создать семью. Что я хочу исправить свою «неустроенность» и стать полноценным советским человеком. Это – язык, который они понимают.

Лида ахнула. Это был блестящий и безумно рискованный ход. Он превращал их тайную слабость в публичное достоинство. «Исправление через любовь и коллектив» – идеальная советская формула.

– А если не поверят? – выдохнула она.

– Поверят, – сказал Марк с горькой уверенностью человека, изучившего систему изнутри. – Потому что это банально. Потому что это укладывается в схему. Тайные встречи двух фронтовиков – это подозрительно. Открытые ухаживания прораба за медсестрой – это нормально. Это даже похвально.

Он сделал паузу, подошел ближе.

– Но для этого… мне нужно твое согласие, Лида. Публичное. Играть эту роль. Мне нужно, чтобы ты… не отталкивала меня при всех.

Он смотрел на нее, и в его взгляде была не просьба, а предложение союза. Боевого союза против общего врага. И в глубине – немой, невысказанный вопрос: «А может, это и не будет игрой?»

Лида поняла все. И страх, и риск, и этот скрытый вопрос. Она думала несколько долгих секунд. Вспоминала пустые глаза майора Грошева. Вспоминала, как чуть не потеряла его однажды навсегда. Она выпрямилась.

– Хорошо, – сказала она твердо. – Играем. Но по-честному. Значит, завтра вечером ты провожаешь меня домой. При всех. И несешь мою сумку.

На его лице впервые за много дней мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

– А в сумке что?

– Кирпичи, – язвительно ответила она, и в ее глазах блеснул тот самый стальной «соловьиный» огонек. – Чтобы тренировался.

В этот момент дверь медпункта приоткрылась, и на пороге появился любопытный слесарь Петя. Он увидел их стоящими близко друг к другу, с серьезными лицами. Марк обернулся и сказал громко, нарочито просто:

– Договорились, Лидия Петровна. Значит, завтра после смены жду у проходной.

Слесарь Петя заулыбался и поспешил удалиться, чтобы немедленно распространить сенсационную новость: угрюмый прораб Егоров таки добился свидания со строгой медсестрой Соколовой!

Их план пришел в движение. Теперь им предстояло сыграть самую важную роль в их жизни – самих себя, но на виду у всего города. И никто, даже они сами, не знал, где кончается игра и начинается настоящая, новая, общая жизнь.

Глава 6. По правилам и без

Слух о том, что угрюмый прораб Егоров открыто ухаживает за строгой медсестрой Соколовой, облетел заводской поселок за один вечер. Для обитателей бараков, чья жизнь была расписана по звонкам и нарядам, это событие стало редкой отдушиной – живой, понятной, почти семейной драмой со счастливым, как все надеялись, концом.

На следующий день Марк ждал у проходной с видом человека, собирающегося на штурм высоты. Чистая гимнастерка была застегнута на все пуговицы, волосы приглажены влажной ладонью. Лида, выходя, увидела его и на миг растерялась под прицелом десятков любопытных взглядов из окон цехов и из-за углов котельной. Но, подняв подбородок, она решительно направилась к нему. Их первый диалог прозвучал чинно и громко, для всех: «Разрешите проводить, Лидия Петровна» – «Разрешаю, Марк Иванович». Он взял ее увесистую сумку с банками и ватой, и они пошли по пыльной дороге, ощущая на спине жар всеобщего внимания.

Так начался их публичный роман – странная смесь показной условности и настоящего, пробивающегося сквозь нее чувства.

Он приносил ей в медпункт не конфеты, которых не было в помине, а потрепанный том Пушкина дореволюционного издания. «Для голоса, – говорил он, отводя глаза. – Чтобы не только приказы отдавать». Она перелистывала пожелтевшие страницы, находила на форзаце выцветшие чернила: «Леночке на память о Риге. 1910». Книга пережила две войны. Этот подарок, добытый бог знает как, был бесконечно дороже любого букета.

Они ходили в заводской клуб на кино. Сидели на жестких скамьях в душной темноте, плечом к плечу, пока на экране цвела сирень и звучала музыка Дунаевского. Когда героиня обнимала героя, в зале вздыхали. И в этот момент его большая, шершавая рука медленно находила ее руку на коленях и накрывала ее. Первое прикосновение при всех. Неловкое, напряженное, от которого перехватывало дыхание, – и бесконечно настоящее. Они смотрели не на экран, а в темноту перед собой, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо.

Их снова сводила вместе работа – теперь они отвечали за озеленение вокруг нового детского сада. Сажали тощие кленовые саженцы. Лида держала ствол, Марк засыпал лунку землей, их пальцы иногда соприкасались на холодных корнях. Работали молча, но это молчание было уже другим – не стеной, а мостом. «Крепче держи», – говорил он, и в его голосе не было команды, а была забота. «Держу», – отвечала она, и в этом слове была вся ее решимость. Они смотрели на хрупкое деревце, которое должно было расти долгие годы, и их взгляды встречались над ним – и в этот миг будущее переставало быть абстракцией. Оно было здесь, в этой земле, в этих совместно положенных кирпичах и посаженных деревьях.

По вечерам, провожая ее до самого крыльца коммуналки, они позволяли себе говорить о пустяках, которые становились главным. «Суп сегодня был почти съедобный», – замечала Лида, и он хмыкал в ответ: «А у нас в столовой ополаскиватель для посуды выдавали за компот». Они делились крохами обыденности, и в этом обмене рождалось общее пространство, свой, никому не видимый мир.

Однажды, когда они шли под холодным моросящим дождем под одним потрепанным зонтом-тросточкой, он вдруг сказал, глядя куда-то вперед:

– Раньше я ненавидел дождь. Он смывал следы, мешал слушать.

– А теперь? – спросила она, прижимаясь к его плечу, чтобы не промокнуть.

– Теперь… он просто дождь, – ответил он после паузы. И это было, возможно, самое большое признание. Война медленно отступала, уступая место простым, мирным явлениям.

Их «роман» стал частью жизни поселка. Старушки на крылечках одобрительно кивали, слесарь Петя однажды подмигнул Марку: «Молодец, прораб, не зря сумки таскаешь!». Даже суровый мастер цеха как-то пробурчал: «Семья – ячейка общества. Одобряю».

Они играли свою роль настолько хорошо, что постепенно перестали понимать, где заканчивается игра и начинается правда. Нежность, которая поначалу была лишь тенью, отбрасываемой их вынужденным союзом, становилась плотнее, реальнее с каждым днем. Страх и осторожность таяли, как весенний снег на той самой скамейке, уступая место чему-то новому, хрупкому и невероятно прочному – привычке быть вместе.

Они еще не говорили о любви. Это слово было слишком большим, слишком оголенным для них, привыкших скрывать самое главное. Но они научились говорить «мы». «Мы сегодня посадим последний ряд». «Нам завезли стекла для окон детсада». Это маленькое, неприметное слово стало их самой главной победой – тихой, мирной и от этого еще более значимой.

Глава 7. Ячейка общества

Их «роман», столь публично начатый, постепенно перестал быть предметом пересудов и стал частью заводского ландшафта, такой же неотъемлемой, как стук молотов или запах столовой похлебки. И как к любой устоявшейся и уважаемой детали быта, к ним стали относиться по-хозяйски, с пониманием.