Читать книгу Санхилл: заражение - - Страница 1

***

В тот прохладный октябрьский день было холодно, холодно на улице, холодно внутри. Вообще-то Санхилл отапливается автономно, в здании есть огромная бойлерная в его обширных подвальных помещениях, которая, судя по всему, функционирует и поныне, и, теоретически, ни каких проблем с её функционированием возникать не должно было, однако в этот раз там что-то сломалось, а с починкой и устранением неполадок почему-то никто не торопился. Все – и ученический, и учительский состав – были вынуждены щеголять в теплых вещах, которые порой здорово стесняли как и процесс обучения, так и обычную повседневную жизнь, даже сон – мы были вынуждены укутываться тремя слоями одеял, что бы не замерзнуть и не подхватить простуду, и расплачивались за это тем, что выбирались из под них, покрытые тремя же слоями пота, которые, в свою очередь, принуждали нас тут же, с утра, принимать душ, что, как вы сами понимаете, при такой комнатной температуре, было сущей пыткой. Теперь уже, после всего происходящего, не так уж и сложно догадаться о том, что всё это, скорее всего, было организованно именно вами, потому как именно после того, как проблема с холодом стала слишком уж очевидной, миссис Хедкрафт, обеспокоившись, предложила поголовную вакцинацию всех учащихся в интернате, не то каких-то витаминизированных – для укрепления иммунитета – веществ, не то – под предлогом того, что кроме холода, в Санхилл появилась ещё и высокая влажность – нечто вроде теста Пирке, якобы для того, что бы проверить нас на наличие туберкулёза. Некоторые из нас – особенно те, кто обучались на медицинском факультете, почуяли неладное сразу – дело в том, что развиться сам по себе туберкулёз может лишь в том случае, если в вашем доме холодно и влажно два или три года кряду, а подхватить его через какого-либо носителя здесь было ещё сложнее, так как никто из нас никогда не жил в таких условиях, что бы случайно стать им. Впрочем, лопухам вроде меня, если честно, эта проблема была совершенно безразлична – ну, если уж так сказал педагогический состав, то Бога ради, они, в конце концов, гораздо старше и организованее, чем мы.

Но, так или иначе, закатывать толстенный рукав своего свитера, что бы он, не дай Бог, не сполз обратно, и не сполз обратно, сшибив при этом прижатую к месту укола вату, и (что, как сообщила сделавшая её медсестра, было ещё страшнее) задев саму треклятую «пуговку», мне было весьма и весьма неприятно. К тому же, делать это приходилось на ходу, и, в довершении всего, при наличие жуткого, подцепленного из-за холода, насморка, и усталости, внезапно сильной и плотной волной накатившей на меня сразу же после того, как я вышел из медицинского пункта.

Утешало лишь одно – сегодня начинались выходные, а после них начинались осенние каникулы продолжительностью в полторы недели. Не факт, конечно же, что в их течение я смог бы отдохнуть как следует, или полностью посвятить их исключительно на свои собственные нужды, но, по крайней мере, я, во-первых, мог хотя бы надеяться на это, а во-вторых, мог спокойно проспаться в течение последующих трех дней.

Но, для этого, правда, было мало просто выйти на выходные, а после них – и на каникулы. Кроме этого, мне было нужно, прежде всего, как-то добраться до своей комнаты в общежитии, там – отключить внутренний телефон, Интернет и локальную сеть, и вытащить Картузику из телефона. Прервать мой запланированный отдых мог кто угодно, благо, знакомых, внезапно возжаждавших как раз-таки в эти дни моего участия и внимания было предостаточно – от всё того же Айко Филлипса, до несчастной Лизи Айнуллене, которая могла взять меня за жабры для решения более конкретных вопросов. Я неплохо относился и к тому, и другой, но существовали некие пределы разумного, а я всё равно не смог бы выполнить всего того, о чём они просили, будучи уставшим и не в форме. Даже отдохнуть – так, как по представлениям Айко Филлипса, должны были «отдыхать» приличные люди.

Да, в тот день я очень торопился. Последняя неделя выдалась для меня не особенно благополучной – я никогда не был непривычен к холодам и влажным океанским ветрам, но их присутствие в помещении, предназначенном для жизни людей, угнетало, и меня, и внутреннее состояние моего организма. Я подумывал о том, что если отопление не включат ближайшие два дня, мне придется ехать на ближайшие населённые острова, и покупать там электрический обогреватель. Я не имел никакого понятия, как это согласуется с нормами проживания в наших общежитиях, но при этом никогда и не видел ни слова об обогревателях в официальном уставе правил поведения. Это утешало, и придавало мне уверенности в моих планах. Перед ними, правда, существовали ещё два дня выходных, за время которых я мог передумать, или же могли включить отопление – однако ж, если всего этого бы не случилось, я мог бы уже не беспокоиться на этот счёт.

Сейчас же я, даже не в курсе, насчёт чего мне стоило бы взволноваться на самом деле, слегка пошатываясь, упорно двигался в сторону общежития. Я уже завернул за угол по коридору, легонько пнув дверь, разделявшую крыло обучения от другого, жилого, и едва ли не в лоб в лоб столкнулся с Мобо Тринитом, очевидно, узнавшем о прививке совсем недавно, и двинувшем на него только сейчас, и впопыхах. От столкновения он тут же едва не опрокинулся наземь, при этом выронив из рук какую-то библиотечную книгу – кажется «Энтомологию» Фабра. Я, было, наклонился помочь поднять её, но в тот же момент (хотя, если исходить из скоростей наших движущихся друг навстречу другу тел, виноват в этом был отнюдь не я) был одарён столь леденящим взглядом светло-зеленых глаз этого несчастного негра-альбиноса, что тут же выпрямился во весь рост, успокаивающе полуподнял свою только что провакцинированную руку, и немного ускорив шаг, двинул дальше. Мобо, чертыхнувшись, поднял книгу за моей спиной, а затем хлопнул дверью, удаляясь прочь из жилого крыла. Я пожал плечами, почти стопроцентно уверенный в том, что у него вновь не сложились отношения с его «лучшим другом» – здоровенным – то ли русским, то ли польским – громилой Яном Бондаревым. Собственно, как и всегда. Негр не любил Бондарева, а Бондарев не любил негра – и дело было вовсе не в каких-то там расистских предубеждениях, какие в Санхилл обычно выбивали из своих будущих учеников ещё прямо с порога. Мобо, по сути, и негром-то можно было назвать с трудом, так как благодаря какому-то генетическому дефекту, он имел несчастье уродиться со светло-серым, как прокаленный табачный пепел, цветом кожи, светло-русыми волосами, и как уже говорилось выше с ярко-зелёными, почти что изумрудными глазами. Он не выглядел от этого отвратительнее, чем любой другой негр или белый, но предыдущая жизнь на Чёрном Континенте, в довольно-таки большой семье какого-то тамошнего бананового князька сыграла с его отношением к окружающим дурную шутку. Я когда-то где-то читал про таких несчастных – дело в том, что белые негры в Африке – далеко не редкость, в процентном отношении их примерно столько же, сколько рыжеволосых в любой среднестатистической европейской – или просто белой – стране, но вот относятся там к ним далеко не так же. Для начала можно сказать хотя бы, что большинство считает их выродками каких-то местных дьяволов, повсеместно охотятся, делая из их кожи, внутренних органов и гениталий какие-то счастливые амулеты, уходящие на местных рынках за баснословные деньги, ну, и конечно же, солнце – оно их, в отличие от обычных чернокожих, особенно не щадит, а если быть точнее, заставляет постоянно прятаться в тени, как носферату в подземных пещерах, из боязни быть покрытыми незаживающими язвами, ожогами, и получения неоперабельного рака кожи – хотя, по сути, кто там из них о таком знает…

Я до сих пор полагаю, что папашка сбагрил его в Санхилл с неким подобием душевного облегчения – возможно, он был, в отличие от большинства своих соплеменников, вполне культурным человеком, и даже гуманистом, но тот факт, что парень навряд ли продержится на своей столь враждебной к нему родине, знал не хуже основополагающих аксиом гуманизма. Хотя, судя по поведению Мобо в Санхилл, гуманизма в воспитании сына отцом прослеживалось маловато – по приезду он всех дичился, шарахался от каждого слишком прямого на него взгляда, в общем, сперва заслужил себе статус редкостного скромника, потом – пугливого дикаря, а уж потом, стараниями всё того же Яна Бондарева – прекрасной игрушки для битья, по крайней мере, битья остроумием и искусно подстроенными мерзопакостными штучками – прямое насилие в Санхилл одобрялось ещё меньше, чем расизм. Позже, когда выяснилось, что злополучный бледнолицый негр ещё и имел неслабую тягу к знаниям – и, как на зло, именно к медицинским, которые, собственно, и получал на своём факультете, к нему ещё и прилепили клеймо зубрилы-рецидивиста, который сам запросто ответит на высшую отметку, но помогать не столь одарённому товарищу не станет никогда. Вполне вероятно, что здесь, находясь гораздо ближе к цивилизации, Мобо чувствовал себя физически гораздо лучше, да и ощущение загнанного зверя слегка притупилось, но последнее едва ли исчезло полностью, и я уверен, что если бы не эти ваши чёртовы прививки, это ощущение осталось бы с ним на всю жизнь, даже в том случае, если его жизненный путь вывел бы Мобо в более-менее приличное общество.

Но даже это было бы гораздо лучше того, что, впоследствии, сотворили из него эти ваши грёбанные эксперименты.

Я прошёл коридор до конца, и, повернув направо, вызвал лифт в мужское общежитие. Добравшись на нём до своего, седьмого, этажа, я вышел из кабинки лифта, и не спеша побрёл к своей комнате, по пути кивнув сидящему на своём посту вахтёру. Место укола почему-то вдруг стало дьявольски чесаться, резко, и безо всяких переходов, так, словно бы я откладывал эту внезапную чесотку вот уже как неделю. Стиснув зубы, (и памятуя попутно, что чёртову «пуговицу» нельзя ни раздражать, ни расчёсывать, ни смачивать водой), я залез левой рукой в карман джинсов, вытащил оттуда ключ от комнаты, и левой же рукой открыл им дверь в свою комнату.

– Чёрт подери, может, всё-таки хватит держать эту чёртову вату, – пробормотал я, обращаясь к неведомо чему, устало и раздражённо одновременно. Поразмышляв как следует, я мысленно ответил на этот вопрос утвердительно, откинул чёртов белый клочок в сторону, на свой письменный стол, спустил рукав вниз, а затем (хотя проклятая чесотка никуда не подевалась, а, кажется, только усилилась), испустив вздох облегчения, закрыл дверь изнутри.

Теперь оставалось не то что бы немногое, но явно более простое в исполнении. Я присел на кровать, стянул с письменного стола телефон, и, опрокинувшись на спину, отключил его. Полежав так с полминуты, я решил уже было превозмочь собственную лень, и приподняться, что бы отключить и ноутбук, и факс, и аппарат стационарного доступа, но тут место прививки зачесалось столь сильно и надсадно, что я, не выдержав, зашипел сквозь зубы, и обхватив место укола рукой сквозь свитер, сжал всю руку, словно бы пытаясь удавить некое неуёмное животное. Стало немного полегче, но зуд не исчез полностью, а словно бы убрался куда-то внутрь, под кожу. Я досадливо выругался, вполне разумно полагая, что эта чертовщина ещё вернется наружу, и ещё помучит меня. Плюнув на всё, я всё же заставил себя встать и лезть с кровати, и уже практически добрался до факса, но не успел – в дверь смежной комнаты кто-то нерешительно постучался.

– Чертовщина, – рыкнул я, уже начиная предчувствовать, что долгожданного покоя – по крайней мере, сегодня – дождусь на вряд ли… Но до факса, тем не менее, добрался, и тут же нажал на кнопку его отключения – Да, Ахмед, ты чего-то хотел?

Ахмед Рашмедин был, если помните, моим соседом по паре, и, кстати, он же один из первых исчез из Санхилл, как бы дав своим исчезновением точку отсчёта для всех нижеописанных мной всеобщих злоключений. Общались мы с ним редко, и знал я о нём не слишком много, хотя, если он просил меня помочь в чём-то посильном, делал это – но дверь между моей, и его комнатой старался держать на замке – опять же, не по причине, расизма или нетерпимости к чужому вероисповеданию, а ввиду собственного нонконформизма. Если бы по соседству поселился иудей, негр-санториец, или ещё кто-либо другой, я поступил бы в точности так же – просто потому, что имел на это право.

– Жан, у тебя, случаем, нет чего-либо, что могло бы помочь мне от простуды, – произнес Ахмед из-за двери, хрипло, и действительно, здорово простужено. Ещё один, доведённый холодами до белого каления, подумал я сумрачно, и, перейдя к своему ноутбуку, выдернул из USB-соединения оптический Интернет-кабель.

– Простудился, да, – полюбопытствовал я сочувствующим тоном, переходя к стационарному телефону, и одним резким движением обрывая и его. Ответом мне было приглушённое, очевидно, носовым платком, чиханье Ахмеда – Погоди немного, у меня, кажется, была какая-то дрянь вроде «Но-Шпа»…

Я, покончив со всеми своими планами информационной блокады, открыл верхний ящик стола, немного порылся в нём, и достал из-под пачки с тетрадей два пакетика с «Колдрексом», завалявшихся у меня там, кажется, ещё с этой весны (так же, кстати, не особенно радующей в этих краях тёплой погодой).

– Вот, – я вытащил пакетики из стола, и подошёл к Ахмеду, по-партизански выглядывающему в щель между дверью и косяком – «Но-Шпа» не нашёл, но есть «Колдрекс»… Да ты не бойся, заходи – после того, как миссис Хедкрафт сделала мне прививку, она посулила мне такую силу иммунитета, что теперь я могу не бояться даже бубонной чумы…

– Хорошо, – Ахмед неуклюже втиснулся внутрь моей комнаты, даже не побеспокоившись о том, что бы раскрыть дверь полностью, а затем с крайне нерешительным видом взял пакетики с лекарством из моих рук. Движения у него были какие-то странные, словно он продвигался ко мне сквозь толщу воды, а когда взял лекарство из моих рук, то мне и вовсе показалось, что он делает это не рукой и пальцами, а пучком щупалец – А тебе… Что, тоже делали прививку?

– По моему, её делали всем, – произнес я несколько смущённо, искоса разглядывая лицо своего соседа по паре. Как и все арабы, он был весьма смугл, и если пасмурный климат Контремора и внёс в это свои коррективы, то совершенно небольшие, осветлив его кожу только наполовину…Но сейчас он стал очень бледен, почти как я; что-то не так было и с глазами, но мне почему-то не захотелось вдаваться в подробности.

– Нет, не всем, только тем, у кого самый слабый иммунитет, – возразил Ахмед вяло – Они как-то вычислили это по нашим старым анализам крови… Ладно, спасибо, я, наверное, пойду, а то…

– Я понял, – кивнул я, сунув руки в карманы своего «кенгурятника». Зуд в руке, ушедший вглубь моей плоти, вновь вспыхнул кратковременным пожаром, но затем вновь погас, продолжая тлеть где-то на глубине – Если не поможет, то обратись к Хэдкрафт – пусть она посмотрит тебя как следует, и пропишет тебе что-нибудь посерьёзнее…

Ахмед кривовато ухмыльнулся, возможно, желая показать, что его простуда не лишила его не оптимизма, ни чувства юмора – но вышло, если честно, у него не очень.

– Неужели я так плохо выгляжу, что мне может помочь лишь консультация медика? – произнёс он с притворным недоверием. Я пожал плечами, не сказав ничего конкретного – хотя, по сути, будь Ахмеду хуже хотя бы немного больше, то, я, безусловно, ответил бы на его вопрос утвердительно. Он же, в свою очередь, уже развернувшись в сторону своей комнаты, вдруг в легкой досаде человека, едва чего-то вдруг не забывшего, прищёлкнул языком, и развернувшись обратно, сказал – Да, вот ещё… Пока тебя не было, ко мне постучалась твоя подружка… Жанна Амингас… Я ведь правильно её называю?

Я кивнул.

– Они куда-то собираются сегодня… А может быть, завтра… В общем, она просила передать тебе, что они все будут ждать сегодня в половину четвёртого во дворе интерната…

– Кто – все, – пожелал уточнить я, стараясь не проявлять внезапно нахлынувшего на меня чувства досады. Какой смысл было отключать всю эту хренотень, подумалось мне, ведь ты же знал, что если кому-то взнадобится тебя увидеть, то они просто придут сюда лично, и лично же постучатся в твою дверь

– Ну… Твои друзья – Жанна, Айко Филлипс со своей девушкой, тот здоровенный негр… Как его… Боджо?

– Да, Боджо, – подтвердил я – Хорошо, спасибо, что передал всё это… У тебя всё?

– Ну, да, в принципе… – Ахмед повёл взглядом своих странно изменившихся глаз от себя в дальний угол моей комнаты, потом, рассудив о чём-то про себя, покачал головой, а затем, столь же неуклюже, как и вошёл сюда, скрылся в обратном направлении, за дверью своей комнаты.

Я, вздохнув, прошёл обратно, к своей кровати. Рука опять зачесалась, но теперь я не обращал на это особенного внимания – она перестала быть для меня какой-то принципиальной проблемой, заменившись на другую, более явную и сложную.

Хотя, по сути, подумал я, мельком бросив взгляд на часы, висевшие над входной дверью, если я лягу на отдых прямо сейчас, то проблема эта, быть может, сузиться до самого ничтожного из своих значений. До назначенной встречи мне оставалось около двух или двух с половиной часов, сама же встреча, если я как следует постарался бы для этого, могла бы занять не более получаса моего драгоценного времени… Задумавшись, я уселся на краешек кровати, потом, подвинувшись назад, облокотился на стену сзади. Двух часов сна вполне хватило бы на полчаса, а потом я мог бы спокойно проспать хоть все оставшиеся сутки… Но меня беспокоила одна вещь – поговорить со мной хотела не только (и – я практически ручался за это – не сколько) Жанна, а вся наша компания, и – что было самым страшным – с Айко Филлипсом в своём составе.

Тяжко вздохнув, я скинул висевшие на ногах бумажные интернатские тапочки, оттолкнулся от стены, и принял горизонтальное положение тела, улёгшись на спине, и уставившись в потолок.

Айко Филлипс по сути, не был таким уж плохим человеком, каким он мог бы показаться вам, если бы вы исходили из последних моих слов – тем более, он не был моим злостным врагом, которого я мог бы опасаться. Более того, положив руку на сердце, могу сказать вам, Айко относился к той породе людей, которые незаменимы в любой сложной жизненной ситуации, так как – что бы у вас там не произошло, он всегда приложит к содействию вам максимум своих сил и возможностей… Но горе вам, если, ситуация вывернута шиворот- навыворот, когда проблем нет, или она возможна для решения лишь в одиночку, а он где-то поблизости, и не может найти точки для приложения своих возможностей. У меня порой возникало впечатление, что люди, вроде Айко, и являлись причиной постройки всех этих циклопических строений вроде египетских пирамид, Стоунхенджа или петроглифов долины Наска – люди, в головах которых постоянно вертятся целые рои идей и планов, которые, при этом, вовсе не вынашиваются последовательно и долго, а выкладываются, едва их носитель заприметил подходящую для делёжки ими персону.

Тем более, было крайне трудно отделаться сейчас от его и его идей, учитывая то, что последнюю неделю из-за подготовки к межсессионным экзаменам я практически не вылезал из своей крохотной комнатушки в общежитии, кропя над предметами и подготавливая реферат по основному предмету, рассчитывая сдать его на высший балл, а Айко – я был просто уверен в этом – запланировал каким-то способом отметить начало каникул, совершив вылазку на природу или же даже на соседние острова, и явно не оставил вышеупомянутый факт без внимания. Я прямо-таки представлял его широко распахнутые миндалевидные индейские глаза, удивление и жалость в них, и его слова: Жан, да ты просто сошёл с ума, ты же вот уже как вторую декаду затворником сидишь в своей конуре, не смея казать наружу и кончика своего носа, пора бы уже знать меру в этом, нужно отдохнуть, и немедленно, не то у тебя поедет крыша, как у этого несчастного негра с медицинского факультета… Что я мог бы сказать ему тогда на это? Да, парень, я это знаю. Mea Culpa, так сказать. Айко владел просто дьявольским даром убеждения, и мог подвигнуть вас на что угодно – от дайвинга в открытой Атлантике, до шпионской – в тайне от всего преподавательского состава – вылазки в Канаду, на материк, путём двух или трёх самолетных перелётов, причём далеко не чартерными рейсами. Не знаю, было ли это в нём от самого рождения, или же он с десяти лет увлекался трудами Карнеги и Юнга, но факт оставался фактом – он мог и умел подбить на это самого злостного упрямца, и что бы хоть как-то противостоять ему, необходимо было быть каким-нибудь окончательно чокнутым интровертом, вроде всё того же Мобо Тринита. Я таким не был таким – к счастью или несчастью, я был всего-навсего помешанным на идеализме перфекционистом, которому не хватило бы ни за что, как самому Айко, расписных клоунады и импровизации на защите собственной работы (а, между прочем, клоунада или нет, но обыкновенно она никогда не завершалась фиаско или просто на удовлетворительно), просто желал действовать наверняка, как, в своё время, меня тому учил мой отец, но, если бы я рассказал Айко об этом… Хотя, нет, впрочем, я хотел сказать ему об этом очень и очень давно, потому что хотел, что бы между мной, и моим лучшим другом (а я считал Айко таковым) не было никаких загадок в натуре и поведении, но ни как не мог найти для этой исповеди (или отповеди) подходящего момента. Бывало, что мы с ним напивались до такой степени, что момент истины вот-вот, и ещё немного, и мог бы настать, но тут выяснялось, что мой язык приобретал какую-то свою собственную, странную жизнь, мысли разбегались, как тараканы, по разным углам, и в итоге мы просто-напросто пьяные, но слегка недовольные, расходились по своим комнатам общежития. Ещё тяжелее, само собой, было сделать это в том случае, если мы собирались вместе большой и дружной компанией, а, теперь, когда в моей жизни появилась Жанна Амингас, откровения с Айко стали практически невозможны, так как я желал уделять время именно ей, но не этому.

Я уже повернулся на бок, зажав свою всё ещё зудящую руку между колен, и с досадой думая о том, что проклятый индеец, в отличие от меня, никогда не ожидал нужного момента, и весьма запросто рассказывал мне обо всех своих жизненных злоключениях, когда это ему только требовалось. Выходило так, что я знал о его жизни практически всё, а сам же пред ним выглядел, как пустой и безжизненный мешок без собственной истории и характера, с которым нужно как-то считаться. Я знал все его злоключения на любовном фронте – о том, как и почему он менял своих дам, как перчатки; о его конфликтах с преподавателями, нашими общими друзьями, даже с родителями, которые на данный момент находились за несколько тысяч километров от него самого; о его жизненной позиции, о его увлечениях, о его мотивах и интересах; он же обо мне – лишь то, что меня зовут Жан Бен Морти, что я родом откуда-то из северо-западной провинции Франции, что люблю тихий и мелодичный европейский синти-поп, и что, наконец, мой папашка, возможно, весьма качественно работающий – и отрабатывающий неплохие гонорары – наёмник-убийца (сын Леона, любил он периодически подкалывать он меня). Ах, да, конечно же, ещё он был в курсе того, что я очень хороший слушатель. Хороший и терпеливый, потому как, мне, судя по всему, одному-единственному из всей нашей компании, можно было рассказывать о своей жизни столь долго, что у иного человека уже давным-давно бы остекленели глаза, и он слушал бы его с полураскрытым ртом, явно не соображая, о чём сейчас идёт речь, я же, мало того, что слушал его с пониманием, так ещё и умудрялся давать комментарии в подходящих для этого местах. Правда, после, опять же, появления Жанны, мои качества персонального психолога заметно ухудшились, так как я не мог работать сразу же на две персоны, и по вполне понятным причинам стал предпочитать его обществу общество последней, но благородный Айко Филлипс не стал корить меня за это, так как давно и сам говорил, что мне пора обзавестись хорошей парой… Возможно, этим самым пониманием он расплачивался со мной за то, что я, в своё время, старался всякий раз спокойно и понимающе выслушать его.

Тут я внезапно подумал о Жанне, и о том, как она могла бы здорово помочь мне в том, что бы отделаться в ближайшее время от шумных компаний и посиделок, в то время, как я и без того устал от борьбы с прошедшей совсем недавно экзаменационной волной. Если бы я сказал Айко, что хочу провести ближайшие выходные именно с ней, то он, безусловно, закрыл бы глаза на это, и с понимающим видом вычеркнул меня из списка приглашённых поучаствовать в очередной его авантюре. С другой стороны, времяпровождение вместе с Жанной вряд ли сильно отяготило бы меня, потому что, будь это как-то по иному, мы бы вряд ли были бы вместе…

Но для этого необходимо было поговорить с ней наедине, что бы это не выглядело идиотским юлением ужа на горячей сковородке, которое могло бы показаться обидным как и Айко, так и самой Жанне, которая бы запросто сообразила, что ей просто хотят прикрыться, словно живым щитом. Вздохнув, я вновь сел на кровати, быстренько обдумал план «круговой обороны», а затем потянулся за лежащим на столе, уже отключенным телефоном…

И тут же, в этот самый момент, едва я коснулся подушечкой большого пальца кнопки включения собственного мобильника, в мою комнату опять постучали. На сей раз под раздачу попала входная дверь.

Пыхтя (и уже сам того не замечая, как, но таки почёсывая свою смертельно надоевшую мне своим зудом левую руку), я слез с кровати, и направился к ней.

– Кто это, – спросил я, мысленно молясь о том, что бы Айко Филлипсу, не дай Бог, не взбрело в голову посетить меня персонально. За дверью как-то стеснительно завозились, а затем почему-то тоже стеснительный голос Жанны произнёс:

– Это я, Жан… Впусти, пожалуйста, я хочу кое-что обсудить с тобой.

Волна облегчения прошла по моему телу, и я, едва слышно вздохнув, повернул вертушку замка вправо.

– Заходи, – кивнул я ей, пропуская её внутрь своей комнаты. Вообще-то контакты непосредственно в общежитии между женской и мужской половинами его населения не слишком-то одобрялись правлением интерната, но если стоявший на страже каждого из этажей вахтёр был уверен, что явление того или иного гостя не закончится безрассудным адюльтером, который, в последствие – учитывая то, кем были большинство из наших родителей – мог запросто вылиться в международный Санхилл, то он пропускал его.

Меня, зубрилу, вахтёры знали в лицо, а потому ни разу не беспокоились за тех или иных моих гостьей, несмотря на то, что я, так или иначе, являлся французом по крови. Возможно, так было потому, что им я больше напоминал Пьера Ришара, нежели Жана Морэ или даже Луи де Фюнеса – ну и, кроме всего прочего, поведение моё указывало на то, что именно так оно и есть, и истой французской пылкости в моей крови не достаточно, что бы соблазнять дам направо и налево.

– С чем пришла, – полюбопытствовал я у Жанны мягко – Айко вновь запланировал очередную авантюру?

– Да – она села на краешек кровати, и осмотрела пол перед собой – Хочет вывезти нас на пикник в Монте-Брю, с палатками, вином, и всем прочим…

– Не слишком подходящее время года для пикников – заметил я, присаживаясь в кресло для гостей – Он планирует расположиться непосредственно в самой роще?

– Ну, не на побережье же…

– Можно было бы и там, там есть несколько замечательных пещер, где сухой песок, а воздух легко прогреть за час или получас, настолько они непродуваемы… Он знает об этом, мы уже были в одной из них…

Жанна, промолчав, взглянула на меня своими небольшими, но красивыми глазами тёмно-серого оттенка.

– Айко думал, что ты будешь упираться, – призналась она мне – Даже просил заняться уговорами лично меня, дескать, мне это будет проще…

– Не будет, – покачал головой я – Потому что, уговорами сейчас буду заниматься я. То, что ты пришла сейчас, очень кстати… Хочу предложить тебе поездку в Пордже, как альтернативу задумке Айко. Я и ты, друзья поймут, если что-то будет не так… Прямо с завтрашнего утра, и останемся там до воскресенья, что скажешь?

– До утра? Но где?

– Там отстроили новый отель, ты слышала? Само собой, это не чета тем дрянным сарайкам, на которые постоянно жаловались наши родители, когда приезжали к нам в гости… Или ты всё-таки желаешь провести время в компании наших старых друзей? Я не поеду точно, потому что в Пордже мне будет нужно оказаться однозначно – я хочу купить там еду, ну и прочее, что поможет мне не одичать за время каникул…

– И это настолько срочно?

– Да. Очень срочно, – я заметил, что её глаза заблестели – кажется, что она понимала, что это – та ещё отмазка, но, тем не менее, эта отмазка нужна и ей самой – Ждать до следующих выходных совершенно невозможно, еды не хватит и на следующие три дня.… Ну же, принимай решение, я тебя не тяну, но… Ты понимаешь, что после всей этой суеты уж лучше побыть вдвоём, чем порознь, или среди кучи народу…

– Суеты? Имеешь в виду экзамены, – невесть зачем поспешила уточнить она.

– А у тебя была суета какого-то иного характера? – за стеной моей комнаты, в соседней паре, кто-то застонал, долго, тихо, и мучительно, словно кто-то тяжко маялся животом во сне, но не желал, одновременно с этим, просыпаться – Лично мне хватило и этой. Общения мне хватило уже настолько, что я не выдержу рядом с собой кого-то, кто соберется в количестве больше одного человека – и то, далеко не всякого. Пожалуй, что только тебя…

Жанна довольно улыбнулась, незаметно, одними только уголками губ, но мне это её выражение лица говорило о многом. Фактически, ей мой план понравился, и она с ним согласилась.

– Айко будет недоволен твоим и моим решением, – произнесла она со своей довольно-призрачной улыбкой – Если даже и не покажет этого напрямую, то всё равно будет крайне огорчён.

– Тебя беспокоят его проблемы? – я приблизился к ней вплотную, обнял её за поясницу, и привлек её к себе, поближе – Если они у него есть, то я тебя заверяю, он решит их сам. Пора бы уже научиться делать это самостоятельно, тем более, что во время этой гулянки я лишь помог бы ему основательно залить их вином…

Жанна, вздохнув со своей полуулыбкой, пожала плечами.

– Ты знаешь, на каком факультете я обучаюсь, верно? – поинтересовалась она, подозрительно прищурив свои ведьмовские зелёные глаза.

Я кивнул. Жанна обучалась на факультете психологии, и являла собой классический пример «книжного» студента, который, начитавшись умных книжек по нужному ему предмету, вдруг начинал мнить себя специалистом высокого класса в этой области, способным взяться за дело хоть прямо сейчас, гарантируя при этом стопроцентно высокий результат. Мы, бывало, много (но не всегда продуктивно) спорили с ней по тем или иным вопросам в поведении человека, она – с точки зрения энциклопедиста, я – с точки зрения человека, которому приходилось быть психологом на практике, и обычно наши разговоры заканчивались такими дебрями, что до психологии нам становилось столь же далеко, насколько может быть далеко преподавателю словесности до технологии производства шариковых подшипников. Впрочем, темы проблем у каких-то реально существующих (более того, являющихся нам друзьями) людей Жанна решила коснуться в первый раз за всё время нашего с ней знакомства.

– Я говорила с Нэнси, его девушкой, – сказала она мне, слегка отведя взгляд в сторону – У них опять что-то не ладно…

– Разойдутся, – коротко решил я, и, отпустив её, отошёл к столу, и вынул из его верхнего ящика коробку с пакетиками «Липтона» – Айко пока слишком ветрен, что бы удерживать девушек рядом с собой надолго. Ему бы дать себе отгуляться, а уж потом строить из себя добропорядочного кавалера… Ладно, да Бог же с ним, детка – я лично глубоко сомневаюсь в том, что он станет вскрывать себе вены, если они с ней расстанутся… Скажи лучше – ты не хочешь чаю?

Жанна пожала плечами – её улыбка немного поблекла.

– Давай, – произнесла она немного вяло и поёжилась – Только не жди, пока остынет, а дай горячим.

Без проблем, кивнул я ей, а затем включил стоявший на столе и наполовину полный воды чайник, и взял две стоящие на книжной полке кружки.

– Да что ты стоишь, – спросил я у неё, оглянувшись через плечо – Сядь в кресло или на кровать… Что с тобой – ты заболела?

– Почему ты так думаешь?

– Потому что какая-то вялая и бледная… Да и чему тут удивляться – в интернате вот уже вторую неделю стоят такие собачьи холода, что тут было мудрено не простудиться и не заболеть… Мой сосед – Рашмедин, ты знаешь его – кстати, заболел тоже, даже заходил ко мне за лекарством.

Жанна, приподняв брови а-ля «всё может быть» прошлась через всю комнату и села в кресло.

– Могу дать и тебе, если хочешь, – пробормотал я, насыпая в кружки сахар, и ложа туда пакетики с чаем – Правда, чёрт возьми, придется высвободить твою кружку, потому что эта фигня растворимая…

Жанна покачала головой, и тут же поправила прядь волос, выбившуюся из её идеально подстриженного каре.

– Не надо, – произнесла она не слишком уверенно – У меня в комнате и так до чёртиков разнообразных медикаментов, так что, если уж станет совсем невмоготу, то я пойду к себе и найду что-нибудь от простуды.

Я пожал плечами. Жанна рассказывала, что где-то лет до двенадцати росла крайне болезненным ребёнком, и её родители постоянно пичкали всякими таблетками, и даже когда пик этой самой болезненности прошёл (может быть, потому что юношеский всплеск гормональной активности расставил всё по своим местам, может, потому что лекарства наконец-таки Санхилл своё дело) они продолжали беспокоиться за неё и неустанно снабжали её пилюлями, порошками, каплями, витаминами и сиропами. Когда я в первый раз побывал у неё в гостях, и увидел всё это «сказочное» разнообразие, мне невольно подумалось, что эта несчастная едва ли протянет до сорока лет своей жизни – но Жанна успокоила меня, что эта странная коллекция служит, скорее, не ей, а спокойствию её родителей, а сама она пользуется едва ли тремя-четырьмя из представленных наименований. Скорей всего, размышлял я сейчас, там действительно найдется место и каким-то мощным препаратам против простуды.

Чайник, звучно щёлкнув кнопкой отключения, перестал шуметь за моей спиной, и повернувшись к нему, снял его с подставки и разлил кипяток по чашкам.

– Давай, – с готовностью протянула ко мне руку Жанна, но я покачал головой – может быть, сейчас ей действительно нужно было выпить чего-то горячего, но не крутого кипятка, это точно… В дверь кто-то постучался, и я, уже насыпая сахар в обе кружки, вздрогнул, и он, уже зачерпнутый мной из сахарницы, наполовину слетел с чайной ложечки и рассыпался по письменному столу.

– Айко, – тут же предположила Жанна. Я, буркнув себе под нос «наверное», ссыпал остатки сахара в свою кружку, смёл просыпанное со стола ребром ладони в другую, вытряхнул в сахарницу, а затем пошёл открывать.

– Кто это, – остановился я самой двери, взявшись за ручку двери.

– Айко, – коротко представились за дверью весёлым, беззаботным тоном – Айко Филлипс. Помнишь такого?

Я молча повернул ручку двери вниз и впустил его. Закрыв дверь, я опять же молча пожал протянутую мне руку, и кивнул на свободное кресло рядом с Жанной.

– О, и ты здесь, – воскликнул он со слабым удивлением, усаживаясь на кресло рядом – А что вы такие серьезные сегодня. Что-то случилось?

– Айко, слушай, – сказал я, возвращаясь к своему занятию, и теперь помешивая ложкой в своей кружке – Я знаю, что ты хотел мне предложить…

– И… Что? Ты не поедешь с нами?

– К сожалению. У меня завтра дела в Педжо, – несмотря на то, что общаясь ещё совсем недавно на эту тему с Жанной, я не испытывал ни грана уверенности, в том, что справлюсь с этим разговором, сейчас она почему-то пришла ко мне. Резко и без стука, словно вор, влезший в окно дома – Мы с Жанной поедем туда с самого утра, верно, детка?

Жанна кивнула головой в знак согласия, а затем, встав с места, прошла к столу и взяла с него кружку с чаем – уже не дожидаясь моего на то согласия.

– Нам нужно сделать кое-какие покупки, – поспешил я объяснить тут же Айко, который сидел в кресле с довольно-таки недоуменным видом – У меня заканчивается еда, сигареты… У Жанны…

– Таблетки, – завершила она самостоятельно, и я вновь удивился, с какой лёгкостью она пошла на ложь ради наших с нею планов, хотя сама буквально только что уговаривала меня не травмировать своим отказом и без того пошатнувшуюся в последнее время психику Филиппса – Антиаллергены. У меня осталась всего половина блистера, и если я не смогу купить их в ближайшее время, то изойду сыпью и чесоткой.

– Ясно, – пробормотал Айко, задумчиво рассматривая свои руки. Кажется, подсознательно он уже понял, что его обманывают, но озвучивать эти догадки вслух не хотел – Но, тогда, быть может, не завтра, а с воскресенья на понедельник? Ирена и Боджо тоже жаловались, что завтра вечером собраться вместе со всеми им будет немного тяжеловато, так что…

В ответ на это Жанна только пожала плечами, и с невинным видом отпила чаю из своей кружки – ей, судя по выражению её лица, мягко говоря, было всё равно, а вот у меня немедленно появилось ощущение, что меня хотят подловить и развести хотя бы на ошмётки от правды.

Дело было в том, что ехать куда-либо в составе всех наших знакомых мне было бы не в тягость разве что после пяти дней самого что ни на есть пассивного отдыха. Безусловно, к этому времени Айко мог потерять желание общаться со мной вообще, но мне – по крайней мере, на данный момент – это было безразлично.

Впрочем, я мог запросто солгать ему что-нибудь. Допустим, сказать сейчас, что да, быть может, я и смогу предпринять что-то в эту альтернативную дату, а потом, тогда, когда бы она наступила, выдумать что-нибудь ещё, например, сказать, что во время своей поездки мы с Жанной подхватили простуду, и чувствуем себя хуже, чем никак, и вряд ли куда либо поедем.

За стеной в соседней комнате опять застонали, а потом там, у них, что-то упало на пол, и перекатилось по нему, как бревно. Айко, посмотрев в сторону доносившихся криков, удивлённо приподнял одну бровь, удивлённо посмотрел на меня.

– Что это там у вас, – поинтересовался он – Эпилептики?

– Откуда я знаю, – пожал я плечами с хмурым видом – Я с ними не знаком…

– Нет, ну может, стоило бы вызвать врача, – пробормотал Айко, явно прислушиваясь к тому, не будет ли новых криков – Может быть, человеку очень плохо, и он при смерти. Тут много таких, я знаю.

Я тоже знал об этом – так как и я сам (а о Жанне я вам уже рассказывал) не отличался идеальным здоровьем. Мне не слишком-то хотелось, в общем, отвлекаться сейчас на чьи-либо чужие проблемы, но, тем не менее, я сознавал, что если сейчас, по вине того, что я решил закрыть глаза на это, мне могут приписать обвинение в чьей-нибудь смерти из-за моего не содействия. Я постоял ещё немного, размышляя, стоит ли бежать впереди паровоза – вдруг на самом деле это чьи-то банальные рези в животе, а звук чего-то падающего – это просто опрокинутая деталь обстановки в соседней комнате, например, задетая неловким движением тумбочка… Но тут за стеной опять завопили, при этом, на сей раз не парень, а девушка. Вопль был истошный, резкий, будто на невидимую нами девчонку кто-то шёл с ножом. Потом там кто-то пробежал, скуля, как мне показалось, от боли, а вслед за этим раздался громкое стеклянное дребезжание – кажется, в соседней комнате разбили окно.

– Ну, ладно, – пробормотал Айко, побледнев – Дай-ка я сам это сделаю…

С этими словами он направился к моему письменному столу, явно желая воспользоваться стоящим на нём телефоном. Я даже не успел сказать ему, что он отключен (впрочем, сейчас для этого был не слишком-то подходящий момент), как он подошёл к нему, снял трубку и стал торопливо набирать какой-то номер, возможно, службы охраны, или нашей интернатской медицинской комнаты. Только лишь спустя четверть секунды он осознал, что с телефоном что-то неладное, и, оторвав трубку от уха, с удивлением на грани возмущения, взглянул на меня.

– О, чёрт, Айко, подожди, – я подошёл к письменному столу, поднял свешивающийся на пол провод, и воткнул его штепсель в закреплённую в стене розетку. В трубке, убранной Айко в сторону, звучали еле-еле, но всё-таки слышные гудки.

– Давай, звони уже, – сказал я ему – У меня просто… Что-то там барахлило…

– Ну-ну, – пробормотал Айко не слишком-то доверчиво, а потом стал вновь набирать номер, прижав трубку к уху.

– Алло, это медкомната? – поинтересовался он спустя некоторое время ожидания – Вас беспокоят с седьмого этажа мужского общежития… Нет, проблемы не совсем у нас, но дело, кажется, обстоит так, что те, у кого они возникли, дозвониться до вас самостоятельно попросту не могут… Что?… Крики боли, очень громкие… Да… Что-то упало, кажется, выбили окно… В соседней комнате… Жан, какой у тебя номер комнаты?

– Двести сорок первый…

– Так, стало быть, крики раздавались в двести сорок второй… – за стеной, в вышеупомянутом помещении вновь раздался вопль, опять мужской, но на сей раз какой-то усталый и приглушённый, словно мученик измаялся вконец, и уже готов был отдать Богу душу – Знаете, на вашем месте я бы поторопился, а то, боюсь, вы прибудете к самому финалу этого действа.

От последних слов Айко у меня по коже невольно пробежали мурашки. В голове, невесть откуда, воссоздался образ тяжёлого бархатного занавеса, опускающегося над затенённой театральной сценой, перед рядами пустых и пыльных кресел в пустом же зале. Я почему-то подумал, что этот смерть этого типа, вопящего за стеной моей комнаты, если она произойдёт, будет настолько неожиданным и нелепым событием, что в последствии затмит всё, что было в прошлом и будет в будущем интерната, и неважно, насколько трагичным это будет, и что все последующие поколения учеников будут трепать имя этого человека, передавая его из уст в уста, облепляя связанные с ним события всё новыми и новыми подробностями, превращая его самого в сумрачного призрака, навеки оставленного в стенах Санхилл, что бы сторожить их вплоть до второго пришествия.

Айко же со звонким щелчком положил трубку обратно на стол, и, повернувшись ко мне, сумрачно оглядел с головы до ног.

– Что такое, – полюбопытствовал я у него, невинно приподымая брови – Они не могут прийти?

– Могут, – сказал он со значительным видом. А потом, подумав, прибавил – Если тебе и Жанне действительно так было необходимо ехать завтра в Педжо, то ты мог бы мне просто рассказать об этом, как сделал сейчас… А не отключать телефон…

– Я же сказал тебе, почему я его отключил…

– Отключать телефон, факс и доступ к Интернету было вовсе не обязательно… Наоборот, если ты – такой невероятный провидец, то мог, наоборот, воспользоваться им…

– Я… Айко, при чём тут какие-то, на хрен, провидцы, – воскликнул я рассерженно – Я, что не имел права отдохнуть после уроков, хотя бы частично оградившись от внешнего мира? Да, мой сосед передал мне, что ты и вся наша банда желаете встретиться со мной, но до полчетвёртого оставалось ещё два с лишним часа, и я имел право…

– Успокойся, имел, имел, – вздохнув, перебил меня Айко. Его было заострившиеся от обиды черты лица разгладились, но во взгляде всё равно повисло что-то неутешительное. Он опять постарел, мог бы сказать мой отец, увидь он нечто подобное в глазах какого-нибудь своего знакомого – Не будем об этом, хорошо? Нам нужно дождаться врачей, и сдать им этого… Крикуна…

Я пожал плечами. В принципе, я бы не возражал, если он не стал бы поднимать эту неприятную тему и после того, как крикун окажется в руках медиков.

В двери опять застучали, и мне невольно подумалось, что медслужба среагировала на наш вызов в незамедлительном порядке. Я, рассеянно почесав затылок, повернулся к двери, а затем, подойдя к ней, открыл.

– Айко у тебя, Жан, – поинтересовалась с порога Нэнси Вайновски, даже не удосужившись осмотреть мои апартаменты. Она была не слишком высокого роста, в принципе, я мог бы загораживать ей обзор, но дверной проём в мою комнату не был шириной с моё туловище, и если бы ей сильно того захотелось, она, наверное, сумела бы выглянуть из-за меня. Я хотел было сказать ей, что да, Айко здесь, но, он, очевидно услышав её голос, опередил меня, и откликнулся сам.

– Эй, что ты там делаешь, – теперь Нэнси, нисколько не церемонясь, отодвинула меня в сторону, и проникла внутрь моей комнаты – Мы же вроде бы как собирались встретиться все вместе в половину четвёртого, разве не так?

– Так, – кивнул ей он с несколько сумрачным видом – Мне просто нужно было переговорить с Жаном с глазу на глаз… Впрочем, теперь уже всё равно, всё отменяется… По крайней мере, на завтра…

– Почему? – переспросила Нэнси – Что-то произошло?

– Да, Жан и Жанна не смогут поехать снами завтра… Не хотелось бы их обижать, поэтому, я решил перенести этом мероприятие на другой день…

– Что, потому что они не поедут, – аккуратно вычерченные брови Нэнси удивлённо приподнялись вверх. Она не слишком хорошо умела скрывать своё отношение к людям, да и не слишком стремилась к тому, что бы обучиться этому довольно ценному в нашем современном обществе умению, а ко мне всегда относилась с легким пренебрежением, переходящим в недоверие – Айко, без них нас будет ровно восемь человек, и все уже отменили свои планы на завтра. Моё личное мнение – не в обиду, конечно, будет сказано – но семеро одного не ждут. Не хотят – пускай не едут, но лично я менять свои и без того уже перекроенные планы не намерена. Остальные, думаю, тоже.

– Боджо и Ирена тоже не хотели ехать…

– Значит, плохо не хотели. Я имела честь беседовать с Боджо час тому назад, когда встретились с ним у кабинета миссис Хэдкрафт, и он заверил меня, что, они с Иреной, безусловно, засвидетельствуют нам своё почтение. Сказал мне об этом без тени смущения в глазах… Да, так может быть, ты всё-таки скажешь мне по человечески, почему ты пришёл сюда, в то время, как мы, кажется договаривались с тобой о встрече в твоей комнате…

Айко разинул, было, рот, что бы ответить ей что-то, но у него не вышло, так как его вновь перебили воплем из комнаты за стеной. На сей раз он был немного громче, чем прежде, но, впрочем, такой же унылый и тоскливый – крик не боли, а, скорее, муки.

Нэнси, несильно отшатнувшись от криков в сторону, удивлённо осмотрела всех нас, и, наконец, остановила свой взгляд на мне, словно комната за стеной принадлежала мне тоже, и, более того, я мог каждый день шастать туда сквозь стену, словно привидение.

– Что это там у тебя, – спросила она у меня. Я невольно почувствовал себя владельцем собственного – правда непонятно для чего предназначенного – чулана, в котором постоянно происходит нечто не вполне объяснимое здравым смыслом – Оргия?

– Может быть, и так, – не стал отрицать я ничего – Я туда не заглядывал, и не горю желанием. Мы вызвали медиков – как только они придут, пускай с этим и разбираются.

– В жизни не слышала ничего подобного, – произнесла Нэнси, и тут я подметил, что лицо её побелело – Он так вопит, как будто у твоих соседей снимают фильм ужасов…

Я не захотел продолжать этот разговор, потупил взгляд, и с невинным видом осмотрел всех, кто имел несчастье оказаться в этой комнате. Я планировал провести эти часы в гордом одиночестве, возможно, в обнимку с подушкой, но в итоге вышло наоборот – в моей комнате собралось столько народу, что мне невольно начинало казаться, что пикник решили устроить не где-то в окрестностях интерната, а непосредственно у меня.

– Айко, – обратился я ко всё ещё стоящему рядом со столом приятелю – Всё это очень хорошо, что ты позвонил в медпункт, но… Знаешь, мне кажется, я вполне мог бы сдать этого мученика в руки медицины самостоятельно… Ведь им всего-то и нужно – показать, где находится комната крикуна, верно?

Айко опять посмотрел на меня странным взглядом, было открыл рот, что бы сказать чего-то… Но вместо этого сказал явно другое, никак не соотносящееся с его мыслями:

– По сути, ты, конечно, прав… Вопрос заключается в другом, – тут его голос наполнился некоторой толикой сарказма – Не заснёшь ли ты во время ожидания столь крепко, что не услышишь, как к тебе в дверь постучаться врачи.

Последние слова его были сказаны таким тоном, словно бы врачи должны были прийти не к кричавшему, а ко мне. Но я решил не устраивать из этого словесную перепалку – просто заявил, что спать пока не намерен, тем более, что охоту спать мне уже отбили.

Айко пожал плечами, и в этом его жесте теперь уже чувствовалось не просто раздражение, а вполне себе сформированная (хотя и тщательно им скрываемая) обида.

– Ну, в таком случае, как знаешь, – пробормотал он, отталкиваясь от стола ладонями – Если ты и впрямь считаешь, что моя помощь в этом деле тебе не понадобится, то я и впрямь, пожалуй, пойду, не буду мешать тебе… Пойдём, Нэнси, ты как будто бы хотела о чём-то поговорить со мной, верно, – он подошёл к своей девушке, обнял её за плечи, и повёл её к выходу, но на полпути остановился, и, повернувшись к всё ещё сидящей в кресле Жанне, поинтересовался – Ты останешься тут или пойдёшь с нами?

– С вами, – приподняла Жанна одну бровь – А что, разве меня кто-то куда-то гонит?

– Ну, Жан как будто бы может справиться со всем этим один, – произнёс Айко аккуратно, уже прижав ладонь к двери, что бы толкнуть её и открыть.

– С чем – с этим, – продолжала Жанна корчить из себя дурочку – О чём ты вообще говоришь?

Айко остановил своё движение во второй раз, оглянул нас двоих из-за плеча… А потом – о, чудо! – его черты лица несколько смягчились.

– Чёрт, да вы тут сговорились все что ли, – пробормотал он, скривив свой плоскогубый индейский рот в гримасе смутного недовольства… Потом недовольство сменилось недоумением, – Тут такая ситуация, а они… Ладно, Бог с вами обоими – он, отмахнувшись от нас обоих рукой, вышел вместе с Нэнси в коридор.

За стеной опять истомно заорали, а в коридоре, видимом через пока что ещё не закрытый дверью дверной проём мигнула матовый круглый светильник, закреплённый под самым потолком. Дверь, наконец, закрылась, и я услышал, как тихо, вполголоса, ойкнула Нэнси, и что-то вполголоса сказала Айко. Тот что-то ответил ей, хмуро, недоумённо и недовольно одновременно, а затем я и Жанна услышали их шаги, удаляющиеся по коридору, прочь от моей комнаты.

– Ты… Какой-то странный сегодня, – сказала Жанна, посмотрев на меня – Зачем ты их выгнал?

– А что им тут делать, – спросил я в ответ чисто автоматически, попутно почёсывая руку в месте недавнего укола – непонятный зуд вновь давал о себе знать, теперь уже практически ворочаясь под кожей, словно некий инородный, но вполне себе жизнеспособный организм – Не выносить же этого страдальца напополам с санитарами?

– Не знаю… Это просто как-то не по твоему…

Я не имел никакого понятия, как я должен был бы поступить по моему, но эта её фраза мне почему-то жутко не понравилась. За стеной опять стали стенать, чесотка же усилилась троекратно, точно согласовала свои действия с крикуном.

Я озлобленно чертыхнулся.

– Мать его, где эти долбанные врачи, – рыкнул я свирепо – Этот Лучано Паваротти сведёт меня с ума.

Жанна не сказала мне ничего в ответ, хотя по её лицу было заметно, что её так и подмывает спросить меня о чём-то… Но пока она не то не могла сформулировать свой вопрос, не то не решила, нужно ли его задавать вообще.

– Сядь, – наконец, предложила она мне – Хватит стоять, как бедный родственник на поминках.

Я обвёл комнату тяжёлым взглядом, затем сел на кровать, продолжая усердно трудиться над своей нещадно зудящей левой.

– Боже, да что там у тебя, лишаи? – не выдержала Жанна – Что ты терзаешь её, как псих – игрушечную машинку?

– Не имею никакого понятия, – ответил я, в досаде и усталости зажимая свербящую руку между колен – Этот чёртов укол… Тебе делали его, Жанна?

– Ты имеешь ввиду тот, что делали всем нам, якобы для того, что бы мы не подхватили туберкулёза? Ну, делали, да, но… А зачем же ты вообще чешешь его? Миссис Хэдкрафт строго-настрого….

– О, да шла бы она к лешему, эта самая Хэдкрафт, – ответил я самым злобным образом – Я не… Чесался так… Мать его… Ни разу… В своей долбанной жизни…

Жанна не которое время обеспокоенно изучала меня, затем, еле заметно вздрогнув, посмотрела куда-то в сторону северо-западного угла комнаты.

– Тихо, – пробормотала она – Слышишь, кто-то идёт…

Слух у неё был куда лучше моего, практически постоянно измученного разного рода отитами и воспалениями, и на данный момент я не слышал ровным счётом ничего – только тихие пристанывания за стеной. Но то, что слышала она, становилось всё громче и громче, и наконец я услышал это тоже – сюда кто-то шёл, поспешными, широкими шагами, вдвоём или втроём, в общем, не суть – и судя по всему, это были совсем не одни из постоянных обитателей мужского общежития.

– Врачи пожаловали, – пробормотал я, впрочем так и не оставляя в покое свою несчастную руку – Наконец-то.

***

Это и в самом деле были врачи – пришли они, конечно, как выяснилось позже, несколько несвоевременно, но, тем не менее, всё-таки пришли.

Ни я, ни Жанна так и не увидели, что произошло там, в соседней комнате, своими глазами – санитары даже и не подумали заглянуть в мою комнату, а сразу же рванулись в обиталище страдальца. Очевидно, что его стоны с медицинской точки зрения были столь ужасающими, что они предпочли не тянуть, а сразу же бросится ему на выручку.

Впрочем, уже назавтра я понял, что спасённый ими вряд ли как-то выиграет от этого спасения.

Жанна ушла от меня сразу же, после того, как в коридоре отгремели и шаги санитаров, и их удивлённые, даже напуганные чем-то восклицания, и их возня с чем-то (я рискнул тогда предположить, что с телом и носилками, но от этого предположения у меня возникли какие-то неприятные похоронно-аутопсические ассоциации, и я тотчас же от него отказался) тяжёлым и довольно неуклюжим даже для довольно-таки широких коридоров Санхилл. Я хотел проводить её, но она отказалась от моей помощи, сказала, что доберётся сама. Я пожал плечами, но на всякий случай, после того, как она покинула мою комнату, проследил за тем, как она удаляется по коридору. Жанна, кажется, ожидала от меня чего-то подобного, и поэтому, всю обратную дорогу оглядывалась на меня, торчащего из дверного проёма, словно горгулья с балкона Парижской Богоматери, и улыбалась мне, словно хотела удостоверить меня тем самым в том, что до сих пор жива, и никуда не провалилась, и даже не подвернула лодыжку, каким-то образом неаккуратно ступив на паркет коридора. Я подождал, пока она не скроется за углом поворота, и уже только потом вернулся в свою комнату, и, как это делал обычно, закрыл входную дверь изнутри на замок.

Ничего особенного или странного я в тот день не заметил, и не замечал до самого исхода дня. Сон, благодаря чесотке, не приходил ко мне где-то до двенадцати часов ночи, и я был вынужден проводить всё это время попеременно то за экраном компьютера, вяло просматривая картинки в поисковых системах Интернета, то валяясь на кровати и перечитывая имевшуюся у меня бумажную литературу и месячной давности журналы. Под конец я осознал, что всё это – несмотря на то, что это не требовало какой-то особенной концентрации и самоконтроля – с моей неведомо откуда взявшейся чесоточной напастью делать крайне неудобно, и решил перейти к телевизору, что бы в уже в который раз пересмотреть старенькую запись сто первого концерта Depeche Mode.

Так закончился моё пятнадцатое октября ****го года – я заснул в кресле перед телевизором, под музицирование и голоса Дэйва Гаана и Мартина Гора, и хотя чесотка к тому времени так и не оставила меня в покое, мой организм воспротивился столь мучительному существованию без сна и отдыха, и отключился практически сам по себе.

С утра я обнаружил, что неведомая напасть, случившаяся с моей рукой после того, как меня привили в кабинете миссис Хэдкрафт, пропала без следа, не оставив от себя ничего, кроме легкого пощипывания. Сонный, я прошёл в санузел напротив моей пары, и, закатав рукава своего свитера, принялся чистить зубы и умываться. После окончания гигиенических процедур я вытерся полотенцем, и было хотел раскатать рукава обратно. Однако ж, когда я коснулся случайно той самой злосчастной левой руки, как раз в том месте, где мне сделали прививку, я невольно ужаснулся, даже, сказать вернее, похолодел от ужаса. Дело было в том, что практически вся та площадь поверхности кожи, которую я ещё вчера столь усиленно обрабатывал собственными ногтями, теперь превратилась в одно большое пятно зеленовато-жёлтой, мутного цвета коросты. Я никогда не был особенно хорошо осведомлен о свойствах прививки Пирке, ничего и не знал о том, что должно было быть в том случае, если плюнуть, как я, на предписания медиков, и приняться старательно расчёсывать столь настырно зудящее место прививки… Но мне, тем не менее, никогда бы не подумалось, что это должно закончиться настолько странно и дико.

Нужно жаловаться, сообразил я, пока ещё удерживаясь от паники, не то администрации, не то самой Хэдкрафт, которая практически наверняка использовала не вполне стерильные иглы, благодаря чему занесла мне под кожу вместе с вакциной какую-то дрянь, вроде лишая или стрептококка. Хотя, подумал я, если кто-то из вышеперечисленных заметит меня с этой штуковиной на руке, то меня и Жанну чёрта с два выпустят с острова на большую землю, и, скорее всего, запрут на все каникулы на карантин в наших же собственных комнатах. Чертыхнувшись, я понял, что ни разу в жизни не пока ещё не попадал в столь идиотскую ситуацию, и в досаде, хлопнув дверью, вышел прочь из ванной комнаты. Зайдя в свою, я отключил всё ещё включенный (хотя запись концерта, само-собой, уже давным-давно закончилась) телевизор, поглядел на часы – 10:40 – и в растерянности сел на край кровати. Если я никому ничего не намерен сообщать, подумалось мне, то нужно собирать деньги и вещи, которые понадобятся мне при путешествии в Педжо, город, что располагался на соседнем острове. Там уже, в конце концов, я мог бы купить что-нибудь вроде стрептоцидной мази, и обработать ею странное пятно, которое, тем не менее, как будто бы не болело, и не чесалось. Может быть, подумал я машинально, подымаясь с кровати, это всего лишь след от расчёса, в конце-концов, вчера я так намаялся, что, мозг мой, отключившись сам, мог забыть дать команду отключиться и всем прочим частям тела, и пальцы одной руки продолжали терзать кожу другой, пока, возможно, я вовсю уже пыхтел и ворочался в кресле во сне… Впрочем, плевать, какая разница, отмахнулся я от этих своих мыслей, а затем, подойдя к платяному шкафу, стал торопливо собирать нужные мне в дороге вещи. Вытащил джинсы, свитер с высоким горлом, пальто из серого драпа, ботинки, одежду положил на кровать, ботинки рядом, вспомнил, что нужно позвонить Жанне, и, добравшись до сотового, набрал на нём его номер…

Но, прежде, чем я сумел нажать кнопку вызова, телефон ожил сам, и беззвучно задёргался в моей руке – Жанна опередила меня на шаг вперёд.

– Ты уже собираешься, – поинтересовался я у неё, отвечая на вызов – Или только недавно проснулась?

– Проснулась я относительно давно, – пробормотала Жанна слегка смущённо, словно бы не ожидала от меня подобного вопроса – Только знаешь, что… Ты, наверное, хотел, что бы мы сначала встретились у тебя?

– Не имею пока никакого понятия, – я сел на кровать рядом с письменным столом, выдвинул верхний ящик, и достал из-под груды учебных книг и распечаток статей из Интернета кошелек с дебитными картами и наличностью – Можем у меня, можем у тебя, можем вообще в кафе-столовой, или на улице… А, что, есть какая-то существенная разница?

Жанна промолчала, а затем внезапно поинтересовалась, не выходил ли я вчера из своей комнаты после ее ухода настолько далеко, что бы пройти до самой вахты, и дальше, до учебной части.

– Нет, – ответил я – Мне вчера, мягко говоря, было не до прогулок… Эта чёртова рука. Ты же помнишь…

– Ну да, я и подумала, что ты решил наведаться к миссис Хэдкрафт повторно…

– Нет, нет, я не показывал вчера за дверь и носа, после того, как ты ушла… Да что такое, Жанна? Ты, я так понимаю, не должна была наткнуться на санитаров, которые выносили того крикуна из его комнаты, ведь верно?

– Нет, и не наткнулась, но я всё равно знаю теперь больше тебя… Ты ведь помнишь, куда выводят окна моей комнаты?

Я помнил – окна её комнаты, в отличие от окон моей, из которых я мог наблюдать и задний двор, и обрывающийся буквально в пятистах ярдах от подножия здания берег острова, и волны практически никогда не бывшей на моей памяти окончательно спокойной Атлантики, выводили прямёхонько во внутренний двор интерната.

– Так, вот, я хочу тебе сказать, что тот парень, который вчера вопил у тебя за стенкой – он, если я всё правильно поняла, убил кого-то… Я, конечно, не могу говорить об этом конкретно, и, в общем-то, никто сейчас подобной информацией и не располагает, но вот что я хочу тебе сказать – пока я завтракала в нашем кафе, я видела, что к проходным воротам подъехал какой-то автомобиль, и из него вылез некий господин, очень нервный на вид… Это, кажется, родственник не то убитого, не то убийцы…

– Стой, не тарахти, – оборвал я её вежливо, но нетерпеливо – Какой ещё родственник, какой ещё убийца? Ты, что, слышала это всё, сидя за столиком в кафе? Ворота КПП находятся чуть ли не в полутора километрах от него…

– Н-нет, конечно же, – споткнувшись, произнесла Жанна – Слушай, мне долго всё объяснять всё это, дело в том, что пока этот мужчина оформлял пропуск на проходных, его видели те, кто занят уборкой во дворе… В общем, сейчас об этом убийстве знает как минимум одна шестая интерната – может быть, и не в подробностях, но, тем не менее, удивляться тут особенно нечему…

Пожалуй, подумал я, чувствуя смутное беспокойство, ведь, если исходить из истории интерната, то никаких убийств в нём не происходило с самого дня его основания, не было, по сути (или это просто никогда не афишировали) даже каких-то жуткого рода смертей и самоубийств, даже травм, настолько красочных в своей отвратительности, что бы это оставалось в чёрных, никому не показываемых, летописях этого заведения. Я вспомнил, как в прошлом году, на первом курсе моего обучения, в комнате одного из учеников нашли бонг для употребления марихуаны и анаши, и вместе с ним – почти фунтов отборной голландки – так вот, надо вам сказать, что после этого администрация интерната устроила такой скандал, что впечатлений ученикам – в том числе и мне – хватило на пару месяцев вперёд. Некоторые с этих самых пор даже бросили курить, или навострились прятать сигареты в укромных уголках своих комнат. Что уж там говорить о убийстве – здесь, в этом замкнутом мирке подобная новость должна была разнестись по пансионату ещё до своего официального появления.

– Ладно, Жан, давай не будем об этом, в общем, – воскликнула Жанна нервно – Мне сейчас не до того, насколько велика крепость слухов, распространяющихся сейчас по Санхилл… Если я всё правильно понимаю, этот самый родственник вознамерился побеседовать с кем-нибудь, кто был хотя бы косвенным свидетелем этой… Фигни… А, поскольку, врачей к этому ненормальному вызывали именно из твоей комнаты, то… Ну, ты, наверное, понимаешь сам, о чём я тебе говорю, правда?

Понимал я всё более чем хорошо, и, поэтому, зажав мобильник между ухом и плечом, стал собираться куда как более торопливее, чем прежде, тут же кое-как натянув джинсы, затем Бог знает как снял «домашнюю» футболку и заменил её на свежую рубашку, затем надел поверх неё свитер, и стал с судорожным видом метаться по комнате, пытаясь найти собственную обувь, которую сам же недавно достал из своего шкафа

Вскоре она нашлась под кроватью – хотя я и сам не понимал, какого чёрта она там оказалась. Когда же я вылез из под кровати с парой своих осенних ботинок, влекомых мной едва ли не зубами, я услышал чьи-то тяжёлые шаги в коридоре, и, как мне показалось, не одного человека, а, как минимум, двух или трёх.

– Жанна, – сказал я настороженным голосом, напяливая один ботинок на ногу одной же рукой – Жанна, ты меня ещё слышишь?

– Да, что такое?

– Как ты думаешь, у меня ещё есть время для того, что бы уйти, – шаги были уже совсем близко, и в какой-то нелепый до смеха момент я подумал, что это меня, а не того свихнувшегося (или какого? – к тому времени я ещё не знал всех тонкостей этого дела) беднягу, нужно воспринимать, как натворившего бед убийцу – Дело в том, что сюда кто-то идёт…

В дверь постучали. Я похолодел, стянул ботинки, затем, подумав, надел их опять. Встал с кровати, подошёл к двери, повернул замок на ней.

– Тебе придётся зайти ко мне, Жанна, сожалею, – пробормотал я, и, отключив связь, приоткрыл дверь, дав себе возможность увидеть того, кто ко мне заявился.

На моем пороге стоял мужчина лет этак под сорок пять, а, может, и поболее. Он был полон и высок, одет в кремовый мятый плащ, расстегнутую у ворота на две пуговицы белую рубашку без галстука, тёмно-синие брюки в полоску, шляпу, которую он почему-то забыл снять, оказавшись в помещении, и, в общем и целом напоминал гипертрофированный до карикатурности образ нуарного детектива. Скорее всего, детективом, он, собственно, и был – Чем могу быть полезен, мистер…

– Мистер Майксон, сынок, – ответил толстяк в плаще, переминаясь на пороге – Я – частный детектив (ох ты, Боже мой, подумалось мне тот час же, а по виду-то и не скажешь), и я пришёл по поводу вчерашнего убийства в соседней с твоей комнате. Ведь ты же в курсе, что вчера произошло убийство, верно?

Я немного поразмышлял над тем, что было бы вернее в этой ситуации – кивнуть или прикинуться непричастным ни к чему валенком, и выбрал вариант номер два, так как, на мой взгляд, сейчас это было мне ближе. То, что вчера в одной из комнат мужского общежития учебного интерната Санхилл кто-то умудрился спровадить на тот свет кого-то другого, по прежнему плохо умещалось у меня в голове, и я не думал, что для меня это было бы менее правдоподобно, если бы это произошло не по соседству со мной, а на другом конце здания, а потому, прежде всего, сейчас я должен был выразить свои невероятные ужас и удивление.

– Я… – промямлил я нерешительно – Вернее, я и мои друзья слышали вчера страшные крики за стеной… Ну, подумали, что кому то там стало плохо, вызвали медпомощь… А что, там в самом деле произошло убийство?

– Да, – лицо толстяка насупилось и закаменело, став похожим на один из портретов, высеченных в скале Рашмор – Один из учеников убил другого… Точнее, другую… Это была моя племянница… Энни Райсверк… Ладно, может быть, я войду?

Сзади, словно призрак, замаячило бледное лицо ректора Бреквина, начальника интерната, и я, наконец, понял, кто шёл сюда вместе с этим злосчастным детективом. Судя по всему, он пребывал в чудовищнейшем смятении, и стремился как можно скорее покинуть поле явно проигранной битвы – сторонним гражданским персонам – даже родителям – было строго-настрого запрещено посещать общежития, но у детектива, судя по всему, оказались при себе какие-то документы, которые сумели сломать эту уставную броню и позволить оному проникнуть внутрь, ко мне в гости.

– Л-ладно, проходите, – выдавил я, пожав плечами. Лицо Бреквина расслабилось, а взгляд перестал метаться из угла в угол, и упал куда-то вниз – Правда, я и моя девушка собирались съездить на Большую Землю, а катер по этим дням недели…

– Я задержу катерщика, Мар… Мор… Морти, – заикаясь, перебил меня ректор – Поговори с этим мужчиной, хорошо?

Этот мужчина, наверное, очень сильно бы удивился, узнай он, что желает провести допрос самого наименее значимого из свидетелей – в конце-концов, это Айко вызывал врачей, а Жанна, судя по её со мной сегодняшнему разговору, сумела косвенно поприсутствовать при выносе тела (или тел?) – но, судя по лицу здоровяка, он не был настроен вникать в нюансы произошедшего до тех пор, пока он не войдёт ко мне.

А потому я покорно отошёл в сторону.

Детектив и Бреквин вошли внутрь комнаты, последний почему-то тут же, словно привратник, встал рядом с пропустившим его дверным проёмом, и, оглядев коридор изнутри, закрыл дверь за собой. Майксон медвежьей походкой вышел на центр комнаты, и оглядевшись по сторонам, каким-то отупелым взглядом уставился в кресла рядом с телевизором.

– Садитесь, что же Вы, – предложил я детективу немедленно, сам внутренне уже съёжившись от факта появления чужаков в моей комнате. Бреквин ещё не казался мне столь чужеродным и неприятным, а вот детектив… Человек в таком состоянии внушал бы мне оторопь даже в том случае, если бы мы ехали с ним в одном вагоне трансконтинентального поезда.

Детектив подковылял к креслу, тяжело сел в него, подобрав полы плаща, а затем, сняв свою дурацкую широкополую шляпу, тусклым взглядом уставился на всё ещё жавшегося в углу Бреквина. О человеке его веса и его душевного состояния я мог бы предположить, что он был либо в предынфарктном, либо в предынсультном состоянии.

– Мистер Бре-квин, – обратился Майксон к нашему ректора, и его фамилия в устах детектива была произнесена так, словно последний сплюнул изо рта какой-то булыжник, или крупную бусину – Я бы хотел, если Вы не возражаете, допросить свидетеля один на один…

– Детектив, – робко заклекотал Бреквин в ответ – Я и без того закрыл глаза на то, что устав интерната запрещает находиться в комнатах общежитий посторонним…

– Мистер Бре-квин, – повторил детектив устало и бесцветно – Полиция даже не станет спрашивать Вас об этом, а просто выгонит Вас с места допроса, но Вы же понимаете… Только лишь этим Ваши неприятности не закончатся…

Бреквин, бледный, как восковая свеча, скривил лицо, и шаткой походкой направился в сторону выхода. Напоследок – словно бы для того, что бы показать, что он ничуть не сдаёт своих позиций – он повернулся к нему у самой двери, и куда более твёрдым и недовольным голосом поинтересовался, сколько Майксон собирается потратить времени на этот самый допрос.

Майксон сказал, что это зависит от обстоятельств, при этом сказал таким тоном, что несчастный Бреквин не покраснел, а побледнел ещё сильнее, и, стиснув зубы, вылетел за пределы моей комнаты, как пробка. Мириться со своевольством кого попало в своём же собственном заведении ему явно приходилось впервые в своей жизни – и это явно ему не понравилось.

– О'кей, сынок, – произнёс Майксон, тяжело вздохнув – Я почему-то догадываюсь, что сейчас ты скажешь мне, что знаешь про эту историю не так уж и много, сколько бы мне хотелось бы, но, поверь мне, это не так уж и важно. Просто выложи мне по максимуму всё то, насчёт чего ты уже в курсе, а уж разбираться со всем этим позволь мне, ладно?

Я пожал плечами. Я действительно не знал про всё это практически ни черта, и вообще – одно лишь осознание того, что за стеной моей комнаты кто-то кого-то убил, приводило меня в лёгкий трепет.

– Ладно, – произнёс я, и присел на краешек своей кровати – Началось это где-то во втором, даже в начале третьего… Сами понимаете, я ничего не видел, слышал только крики…

– Ты находился в своей комнате?

– Да, я как раз вернулся в неё, после того, как ходил в медкомнату нашего интерната…

– Стоп… В медкомнату?

– Ну, да… Нам делали прививки… Знаете, такие штуки, которые могут помочь выявить наличие туберкулёза в организме…

– Хм-мм, а что… В вашей среде возможно его распространение? – с удивлением переспросил меня детектив – И, чёрт возьми, что-то я не слышал о том, что бы туберкулиновые пробы делали в таком позднем возрасте…

– Я – тоже, – ответил я, попутно удивляясь тому интересу, какой возник у детектива к этим несчастным прививкам – Так вот, первые крики я услышал где-то спустя полчаса после того, как вернулся в свою комнату…

– Ещё кто-нибудь слышал это, или ты один…

Я, вот уже в который раз, споткнувшийся об один из его попутных вопросов, поглядел на него с некоторым недовольством. Тот, тут же уловив его, нервно заморгал своими опухшими, покрасневшими не то от недавних слёз, не то от недосыпа глазами, и таким же нервическим жестом взмахнул передо мной одной рукой.

– Ладно-ладно, парень, извини, что перебиваю, – произнёс он смущённо – Я, видишь ли, не в себе, и… Ну, и… По привычке, в общем… Продолжай, пожалуйста…

– Так вот, крики эти были мужскими, – сказал я – Резкие такие крики, но я не придал им ровно никакого значения – знаете ли, человек мог чем-нибудь отравиться – в столовой, или чем-нибудь, что у него было с собой, может быть, порезался, или у него приступ чего-нибудь хронического; народ у нас в интернате далеко не самый здоровый, болезненных, с врождёнными хворями, полным-полно… Я думал, что даже при самом худшем раскладе, у этого парня есть какое-то лекарство, обезболивающее, которое он хранит как раз для таких случаев… В конце-концов, у него есть сосед по паре, который наверняка знает его куда лучше, чем я, и всегда готов прийти к нему на выручку… Почему, кстати, Вы не зашли к нему?

– Потому же, почему он не смог прийти на выручку этому… «Страдальцу», – последнее слово детектив процедил с таким выражением лица, что стало тут же ясно, что страдальцем этот несчастный в его глазах является в той же степени, в какой поп-певица Мадонна является реинкарнацией Девы Марии – Потому что его не было, и нет до сих пор, и, по словам вашего директора, этот тип успел смазать лыжи на Большую Землю ещё позавчера… Так что с него взятки гладки…

– Понятно, – кивнул я, про себя весьма этим фактом раздосадованный – Так вот… По поводу других свидетелей… Я сомневаюсь, конечно, что им может быть мой сосед по паре… Ну, потому что он-то живёт через комнату, и ему, да ещё в его состоянии, было трудновато чего-либо услышать…

– Извини, если перебью тебя ещё раз… В его состоянии – это что значит, если не секрет, конечно?

– Простудился, или что-то в этом духе…

– И что, простуда, по твоему, могла бы помешать ему услышать крики за стеной пусть даже и твоей комнаты?

– Не знаю, но вид у него был весьма не важный. На месте моего соседа, я бы просто принял бы лекарство и заснул, а когда ты спишь…

– Да, я понимаю… – произнёс Майксон с сомнением, а затем задумчиво посмотрел в сторону двери в соседнюю со мной комнату. Он рассматривал её секунды две, или три, а потом вновь посмотрел перед собой, на ковёр под его ногами – Вполне вероятно, что он спит до сих пор… Так продолжай, что там насчёт свидетелей и криков.

Мне жутко не понравилось это его замечание насчёт моего соседа, но, по вполне понятным причинам, я не стал развивать эту тему дальше.

– Где-то через час после моего прихода ко мне явилась моя подружка, и пока мы с ней болтали, этот парень кричал опять, но всего один раз, или два, и я опять пропустил это мимо ушей. Потом ещё зашёл мой приятель… И его приход, судя по всему, совпал с апофеозом происходящего за стенкой моей комнаты – кричать стали часто, сильно и громко… А потом вообще закричала девушка, что-то упало, и разбилось, и мы тогда решили, что нужно вызвать медиков… Потом все разошлись, и… Ну, я не знаю, пришли санитары… И, всё, наверное…

– Ясно-ясно, – пробормотал детектив, озабоченно чертя своим взглядом дугу у себя под ногами – Скажи, а тебе не показался странным весь этот процесс?

– В каком смысле, – переспросил я, которому этот процесс казался не просто странным, а, скорее, фантасмагоричным, как сценарий какого-нибудь фильма Дэвида Линча, при этом весь, начиная с того момента, как я вчера прибыл в свою комнату, и заканчивая тем, как этот странный, дёрганный толстяк ввалился в мою комнату и стал допрашивать меня о убийстве своей несчастной племянницы… Девушки, которую умертвили в мужском общежитие.

– В общем. Ну, если ты хочешь, то можно начать с того, что девушка не должна здесь находиться вообще. Ведь это крыло предназначено для проживания в нём парней, верно же?

– Ну, – произнёс я, удивившись попутно, как этот человек легко прочёл мысли из моей головы – Если честно, то это было легко представить даже тогда, потому что походы в чужие общежития у нас не слишком одобряются, но, если это ничем никому не грозит, то коменданты закрывают на это глаза…. Странно, конечно, то, что сперва так долго и пронзительно орал этот парень, а потом закричала и она… Но по сути, если поразмышлять как следует, то можно было представить, что она сперва была у его соседа, потом услышав крики, решила пойти взглянуть что там. У самого соседа от увиденного может быть, отвисла челюсть, а она просто завизжала от ужаса…

– Но никакого соседа у убийцы в то время не было, – повторил Майксон, напоминая – И девушка – моя племянница – пришла в гости именно к убийце, а не в соседнюю комнату.

– Нет, я просто хочу объяснить, почему ни я, ни мои друзья не удивились происходящему за соседней стенкой.

– Ясно, – пробормотал Майксон – То есть, нужно понимать, что вы не усмотрели в этом ничего ненормального?

– Ну, я бы не сказал, что такие истории являлись для нас чем-то привычным… У нас довольно тихое место…

– Я имею в виду не это. Я имею ввиду то, как вы это себе представили… Или могли представить…

– Но… Нет, наверное… Но лично мне такой расклад вовсе не казался мне неразрешимым… Особенно, без моего участия… Если, конечно, Вы это имели ввиду…

Майксон, тяжко вздохнув, огляделся вокруг, и неизвестно для чего покачал головой.

– По сути, это не важно, конечно же… – произнёс он – На вашем месте, я уверен, так бы отреагировал кто угодно, и не важно, насколько много ответственности он имел привычку на себя брать… Просто, если бы ты и твои друзья сумели бы заподозрить в этом неладное, и решили поинтересоваться, что там происходит, лично, то… Впрочем, ладно уже… Кровь не твоих руках, ведь верно же, парень…

Я пожал плечами. Если честно, то на данный момент мне не то что бы не хотелось искать косвенно виноватых в этом чёртовом убийстве, а просто-напросто не терпелось закончить этот неприятный разговор насовсем и спровадить чёртова детектива к такой-то матери.

– Ладно, дружище, то, что ты мог сказать, ты, на мой взгляд, уже сказал, – произнёс детектив сумрачно – Теперь, давай, если не возражаешь, завершим это историю с остальными свидетелями… Твой сосед, как ты уже сказал, навряд ли мог услышать что-то, что помогло бы мне сейчас, но ты говорил так же ещё и о каких-то других людях, верно?

– Одного из них Вы навряд ли увидите сегодня, – ответил я, покачав головой – Вторую – тоже, потому что они оба уехали… Уехали на соседний остров… Когда вернутся, не спрашивайте, может быть, прибудут завтра, может, позже, но сегодня вы их не увидите, это я могу вам гарантировать… Единственная, на кого вы можете понадеяться в этом вопросе, кроме меня – это моя подружка… Но едва ли Вам необходимо искать её комнату в женском общежитии, потому что она должна зайти ко мне сама, с минуты на минуту…

– Замечательно, – запыхтел Майксон – То, что мне не придется искать её по всему вашему интернату – это просто замечательно, потому что за эти проклятые последние шесть часов я успел вымотаться почище китайского рикши. Как долго нам ждать её?

– По сути, она должна прийти с минуты на минуту, – я рассеянно оглянулся по сторонам, а затем, подумав, вновь вытащил свой мобильный – Хотите, я позвоню ей?

Майксон, пожав плечами, кивнул, и я уже было вновь полез за мобильником, что бы сделать звонок, но тот опять опередил меня, как и в прошлый раз, завибрировав ещё в моём кармане.

– О, – воскликнул я тоном человека, который даже не ожидал, что ситуация на столько быстро будет складываться в его пользу – Это почти наверняка она.

Майксон апатичным жестом предложил мне ответить на звонок. Я встал с кровати, и, даже не глядя, нажал на кнопку связи и прижал её к уху.

– Жанна, – поинтересовался я – Это ты?

– Да, – коротко ответила она – Он у тебя?

– Да. Послушай, Жанна, ты не могла бы зайти ко мне…

– Я итак зайду к тебе, – в голосе моей девушки появились нотки глуповатой, инстинктивной хитрости – кажется, беседа с детективом для неё была ещё менее желанной, чем для меня.

– Нет, ты не понимаешь меня. Не через… Не через час, как мы с тобой договаривались, а сейчас. Этот детектив… Только не перебивай меня, хорошо?… Этот мужчина… Он, – я зачем-то оглянулся на сидящего в кресле Майксона – тот сидел спокойно, потупившись, с видом человека, которого с минуты на минуту должны будут усадить на электрический стул – и продолжил, как можно более тише, отвернувшись к стене, и проговаривая каждое слово едва ли не через стиснутые зубы – У него вчера убили дочь…

– Племянницу, – поправил меня сидящий в кресле. Если бы у Марианской впадины имелся бы в наличии дар речи, то она должна была разговаривать именно с такими интонациями.

– Да, да, – вздрогнув, повернулся я к нему, и тут же повернулся обратно, к стене над кроватью – Слушай, Жанна, просто приди, и ответь ему на его вопросы, хорошо?

– Я…

– Просто представь себя на его месте, – перебил я её последним из имевшихся у меня аргументов – Я думаю, что он заслуживает того, что бы мы с тобой рассказали ему всё, что мы об этом знаем.

– Ладно, ладно, – в голосе Жанны слышалось с трудом подавленное недовольство… Но, впрочем, не только оно одно, а ещё что-то, более смутное и непонятное, вроде сильного испуга или, скорее, нежелания сталкиваться с ним повторно, даже на территории своей памяти – Я… Приду… Минут через десять, хорошо?

– Да, – я вновь оглянулся на детектива. Он выглядел, словно набитый опилками таксидермический макет человека – Хорошо. Только соберись сразу же, потому что я думаю, что идти к пристани нам будет удобнее всего от меня…

– Да, да, я так и сделаю, – заверила она меня и отключилась от связи. Теперь мне оставалось только надеяться на то, что мой скользковатого характера телефонный разговор (даже, скажем так, разговорчик) выглядел достаточно дипломатичным для детектива, вчера ещё потерявшего в стенах нашего Интерната свою довольно-таки близкую родственницу.

Впрочем, сейчас Майксон выглядел чересчур отрешённым, для того, что бы давать оценку каким бы то ни было сторонним разговорам. Возможно, что сейчас у него было нечто вроде посттравматического шока, и он, вероятнее всего, и сам пока не понимал – правда ли случившееся, или чушь, написанная каким-то злым шалуном в анонимной записке.

– Скажите, – спросил я у него, немного неуверенно от того, что не знал, насколько правильно задавать вопросы в таких ситуациях – А… Как Вы так быстро узнали об этом… Да и приехали… Так быстро? Вы живёте где-то неподалёку, на Ньюфаундленде?

– Нет, в Чикаго, – ответил детектив всё тем же своим замогильным тоном – И Энни жила в Чикаго, вместе со мной. Она – сирота. Была… Сиротой.

– Странно, – вырвалось из меня механически – Вам позвонили?

Детектив медленно оторвал свой взгляд от пола, и посмотрел на меня. Глаза у него были одновременно мёртвые и невероятно удивлённые, при этом – настолько жуткие, что я подумал, что спустя ещё секунду он просто снимет со своей левой ноги ботинок, и запустит им мне в лицо.

– Да, – пробормотал он вместо этого, и опять опустил взгляд – Позвонили. Я… Я хотел приехать к ней в гости… Вернее, приехал, да… Ещё вчера… Остановился в этой вашей дрянной гостинице… В городе Пордже… Думал, возьму её с собой на каникулы домой, в Чикаго… У неё там друзья, знаешь ли, парень, всё такое… Она мне звонила, говорила, что очень соскучилась по всему этому, ну и, я… А у вас как раз сегодня должны были начаться каникулы… Энни говорила мне, что заканчивает осеннюю сессию очень хорошо, и я хотел сделать ей подарок… Сводить её в дорогой магазин, что бы она выбрала себе платье, даже договорился с хозяином одного, что бы он не распродавал лучшие модели… Чёрт подери… А сегодня с утра мне позвонил этот ваш гусак, директор… Г-грёбанный Бреквин… Сказал, что мол, так и так, Ваша девочка исчезла… И от неё не осталось ничего… Только л-лужа крови и оторванная рука…

– Боже мой, – произнёс я коротко и тихо, чувствуя, как на моём затылке шевелятся встающие дыбом волосы – Господи, извините, я даже… Я не знал.... Не знаю, что и сказать…

Майксон с шумом высморкался в добытый из кармана плаща носовой платок, и убрал его обратно. Лица я его не видел, но зато видел, как дрожат его плечи, ноги и руки.

– Но, Боже, кто мог сотворить такое, – промямлил я вяло – Что за чудовище…

– Т-твой сосед, что ж-жил за стеной, сынок, – выдавил Майксон, не отрывая взгляда от пола – Сукин с-сын спятил, как обдолбавшийся наркоман, его нашли сидящим на полу рядом с этой чёртовой р-рукой, бормочущим всякую чушь и невнятицу… Я не знаю, я его ещё н-не видел его… Как м-мне сказали, его в скором времени д-должны доставить в какую-то п-психушку в Канаде, сейчас допрашивать его бесполезно…

Я, не в силах осознать произошедшее, безвольно опустился на кровать.

– Нет, позвольте… – пробормотал я, морщась – Вы уж извините меня, но версия о том, что это он убил её, выглядит как несусветнейшая ахинея. Учитывая, что он, скорее всего, был моим ровесником, он попросту не мог обладать достаточной силой для того что бы отчебучить… Этакое… Да, чёрт подери, ни один взрослый человек с нормальной мышечной комплекцией не смог бы этого… Если, конечно, у него не было при себе чего-то вроде мясницкого топора или бензопилы – а у нас в Интернате никому бы не позволили держать в своей комнате такие вещи… Извините ещё раз, что говорю об этом…

– Нет, ничего, ничего, сынок, – отмахнулся Майксон, судя по его голосу, несколько успокоившись – Твоя позиция мне ясна, и мне, между прочим, эта версия так же кажется немного неестественной… Но, мне кажется, что это именно он и есть… Не знаю пока, почему, но… Кажется…

– Ясно, – произнёс я, сам же в это самое время оценивая, и пытаясь хотя бы мысленно представить всю ту ситуацию, что ещё вчера произошла за стенами моей комнаты. Один человек отрезает руку другому… Нет, отрывает… Но, чёрт подери, как? Эта девушка была сделана из пластилина? В любом случае, у этого человека должно было в наличии какое-то орудие для совершения подобной вещи, а, поскольку, ничего хотя бы в какой-то степени подходящего хранить у себя ему бы не разрешили ни за какие взятки, то, скорее всего, он знал, что произошедшее позже будет совершенно в любом случае, и раздобыл такую штуковину заранее.

Стало быть, это убийство было запланированным.

– Извините, детектив, – сказал я, вновь пытаясь влезть, в принципе, не особенно касающееся меня дело, но тут меня перебили стуком в дверь. Я, вздрогнув, посмотрел на неё, а потом кивнул в её сторону головой – Это она… Моя подруга.

Детектив отнял руки от своего обрюзгшего, теперь принявшего какой-то нездоровый, бордовый оттенок лица, вытащил из кармана плаща скомканный носовой платок, утёр им его, и кивнул мне, что бы я открыл.

Я подошёл к двери и отворил её. На пороге стояла Жанна, уже при полном параде, и готовая к тому, что бы отправиться вместе со мной на соседний остров, в Пордже. Она вошла в моё комнату не сразу, сперва оглянулась по сторонам, и, увидев сидящего в моём кресле тучного человека, никуда конкретно не глядя, кивнула сама себе, осторожно прошла дальше, внутрь комнаты.

– Я… Позвольте сказать, что я Вам очень сочувствую, – побормотала она, остановившись рядом с сидящим детективом. Непонятно, почему, но у неё был вид нагадившей под письменный стол кошки – Мы не знали, что всё так выйдет…

– Я ни в чем вас не обвиняю, молодые люди, – отмахнулся от неё детектив, закончив свои гигиенические процедуры с носовым платком финальным аккордом, заключавшимся в утирании своего крупного, с широким кончиком, носа – Давайте просто сразу же перейдём к делу, хорошо?

– Ладно… – лицо Жанны почему-то вдруг посерело, и она отошла к моей кровати, на которую тут же, не глядя, и села – Вы хотите узнать, что я видела вчера, правда?

Детектив кивнул ей.

Жанна взглянула на меня, словно бы ожидая моего разрешения, кашлянула в кулак, сказала:

– Вчера я пришла к моему другу Жану… Жану Бену Морти, поговорить с ним насчёт одного нашего личного дела… Где-то минут через пятнадцать я в первый раз услышала эти самые крики… Потом… Потом пришёл наш общий знакомый… То есть друг… Крики повторились к тому времени уже несколько…

– Пожалуйста, не утруждайте себя повторением пройденного – пробормотал детектив, поморщившись – Давайте сразу же начнём с того момента, как Вы вышли от своего друга, и направились к себе, хорошо?

– Ладно, – ответила она, и мне показалось, что я услышал, как она судорожно сглатывает ком в горле – Жан уже сказал Вам, что мы вызвали медицинскую помощь тем, кто, как мы думали, находился в той комнате за стеной, верно?… Очевидно, да…Так вот, вышло так, что когда я решилась пойти обратно, в свою часть общежития, вызванный нами наряд санитаров не только уже пришёл сюда, но и забрал… Этого… «Больного» с собой…

– Вы что, сразу же поняли, что произошло с этим человеком на самом деле, – переспросил у неё Майксон, очевидно, уцепившись за тот её тон, с которым она произнесла слово «больной».

– Смутно догадалась, – ответила она, смотря на свои сложенные на коленях руки – У него, кажется, поехала крыша, и санитары не то привязали его к носилкам, не то просто как-то зафиксировали его конечности… Я заметила одно – кисти у него были на виду… Ну, и они все были в крови… Как будто, знаете, он случайно обмакнул их в вишнёвое варенье – и крови на них было так много, что она просачивалась сквозь брезентовое полотнище носилок и капала на… На пол.

– О, Господи, – вырвалось из меня непроизвольно – вот уже второй раз за сегодняшний день. Конечно, после того, что мне рассказал сам детектив, я навряд ли мог ожидать того, что она увидела этого полоумного, идущего вслед за санитарами с букетиком полевых цветов в руках… Но все эти детали, которые она каким-то чудом – по всей вероятности, в состоянии шока – запомнила и только что передала детективу – они были просто запредельно отвратительны и ужасны – Но, Жанна, постой… Я смотрел за тобой всё то время, пока ты шла по моему коридору… Пока не завернула за угол… И я не помню…

– Они догнали меня в тот момент, когда я остановилась у лифта и хотела уже было вызвать его… Они очень торопились, шли чуть ли не бегом, и стали притормаживать только когда поравнялись – ведь лифт для грузов и лифт для людей – они же рядом…

Я, пожав плечами, вынужден был признать это.

– Всё, ничего больше странного Вы не заметили? – спросил детектив после некоторой неловкой паузы, образовавшейся в этом жутком разговоре, словно пузырь в крови аквалангиста, погрузившегося слишком быстро и слишком глубоко – Наверное, нет… Я бы не заметил… Вы оба, вообще что-нибудь знали об этом человеке до вчерашнего дня или нет?

Жанна не знала ровным счётом ничего, я знал чуть побольше, но это «чуть» заключалось лишь в том, что я мог описать его внешний вид, и знал его фамилию – Энчевада – так что, по сути, полезной для детектива информации о нём я имел не больше, чем Жанна.

– Ясно, – пробормотал детектив, услышав от меня всё это – В принципе, я на другое и не надеялся.... Вас нужно было бы допрашивать не сегодня, а дня через два или три после произошедшего, но тут, как видите, вступили в силу некоторые форс-мажорные обстоятельства, которые я и сам бы был, в какой-то мере, избежать… Мне, пожалуй, нужно уходить отсюда, потому как у вас самих такой вид, будто вас предупредили о приближающемся к Земле гигантском метеорите… Да и я, пожалуй, не в самой лучшей форме для допросов… Извините за беспокойство, – он тяжело встал с места, и поплёлся к выходу из комнаты. Перед самой дверью, однако ж, он остановился, и, повернувшись к нам, сказал, глядя не то конкретно на нас, не то на всё пространство в комнате сразу – И ещё… Вот что я скажу вам насчёт этих прививок… Ведь мисс тоже делали её?

– Он о чём, – удивлённо выпучив глаза, воззрилась на меня Жанна, стараясь впрочем, не говорить чересчур громко.

– О туберкулиновых пробах, – пояснил я коротко, и полушёпотом – Да, что с ними, детектив?

– Не могу сказать ничего конкретного, но будьте осторожны с этими штуками. Мне не нравится ни то, при каких обстоятельствах их вам навязали, ни они сами. Энни, моей племяннице, тоже делали эту хреновину, она звонила мне вчера как раз за час до того, как побывала в кабинете у вашего медика… И этот тип, что убил её – не был исключением, и ваш чёртов Бреквин, когда я разговаривал с ним об этом, упомянул об этом… Как-то вскользь…

Мы с Жанной опасливо переглянулись. Сам вышесказанный текст не вызвал у нас ровным счётом никаких эмоции, но вот тон, которым детектив его произнёс, почему-то создавал впечатление, что он передаёт (вернее сказать, намекает на неё) некую сверхсекретную информацию, и при этом, весьма легко может за это поплатиться.

– Хорошо, хорошо, детектив, – сказал я, сделав вид, что не придал этому тону никакого значения – Мы… Учтём это…

– Ну, вот и замечательно, – побормотал тот в ответ, после чего покинул мою комнату.

Более я не видел его никогда – но дальнейшая судьба его мне, тем не менее, известна.

По, крайней мере, я имею о ней кое-какие смутные представления.

Впрочем, не будем забегать вперёд.

Мы с Жанной ещё стояли на месте некоторое время, разглядывая только что затворившуюся за детективом дверь, и не имея пока никакого понятия, как нам правильнее среагировать на всё произошедшее.

– Ну, ладно, – произнесла Жанна наконец – Ты собрался?

Я пожал плечами. В принципе, для полной укомплектованности для поездки мне оставалось совсем чуть-чуть – надеть обувь, верхнюю одежду, и взять кошелёк с деньгами и дебитными картами.

– По мне, так тебе осталось немного, для того, что бы ты был готовым полностью – подумав, ответила Жанна за меня – Давай, собирайся быстрей. Я не желаю оставаться здесь ни одной лишней минуты.

Я хотел было сказать, что нам, так или иначе, но всё равно придётся вернуться сюда, но мне не захотелось будоражить ни своё, ни её воображение, и поэтому я безмолвно полез под край кровати, что бы достать оттуда свои ботинки.

Где-то спустя минут двадцать, а может, и того меньше, мы вышли во двор интерната через его центральное фойе, и направились к воротам, ведущим за территорию нашего учебного заведения.

Шли мы молча, не проронив ни единого слова, и, словно бы сговорившись об этом заранее, крайне быстро. Мельком я заметил, что двор, вернее, та его часть, что была предназначена для парковки автомобилей, заставлена автомобилями. В принципе, это не было чем-то странным, в конце-концов, в тот день начались выходные, и с континента на остров по большому автомосту на северо-востоке Контремора приехали родители, желающие навестить своих детей, учившихся здесь, но время для этого было довольно раннее, ибо они имели обыкновение прибывать в большинстве своём где-то после двух-трёх часов пополудни. Потом, уже на самом выходе, когда я стоял на КПП, и подавал визовый документ желающему проверить его охраннику, я заметил, что большинство машин принадлежат вовсе не родителям, а интернатскому начальству, очевидно, вызванному сюда с Большой Земли ввиду необходимости экстренного совещания. Кроме того, я различил автомобиль, принадлежащий канадским копам (хорошо, что мы уже убираемся отсюда, промелькнуло в моей голове тут же, уж эти точно взялись бы за нас с Жанной куда более дотошнее Майксона), и какой-то непонятный, тёмно-серого цвета, фургон, стоявший чуть поодаль от всех остальных автомобилей. Сперва я подумал, что это какие-то чрезвычайно шустрые репортёры, откуда-то уже выведавшие о произошедшем в нашем интернате, но потом подумал, что для хотя бы минимальной схожести с принадлежащим СМИ транспортом, фургон должен был иметь на себе какую-то маркировку, говорящую о его принадлежности какой-нибудь телекомпании (не газетчикам же, в конце-концов, ездить на фургонах, верно?), а кроме того, если фургон и впрямь принадлежал неким средствам массовой информации, то для того, что бы явиться сюда, в их штате должен был присутствовать как минимум один экстрасенс, который мог прозревать время и пространство с прямо-таки запредельной для этого скоростью. Такого, конечно же, быть не могло, поэтому что это за фургон, и откуда он тут появился, было для меня загадкой.

Наши с Жанной документы наконец-таки были проверенны, и мы с чистой душой и спокойной совестью, наконец, вышли наружу.

Ступив на грунтовую дорожку, ведущую на берег, к лодочной пристани, и пройдя по ней несколько шагов, я вдруг почувствовал непомерное облегчение, словно бы с моего горба сняли мешок цемента, который я волок на себе порядка трёх с небольшим километров. Оглянувшись в сторону интернатской ограды, я подумал, что, по сути, не всё так уж и плохо, если убрать из моей жизни все те проблемы, которые не касаются лично меня, или Жанны. Да, конечно, скорее всего, думал я, по приезду обратно, в Санхилл, мы будем лицезреть, что порядки в интернате будут чуть ли не перевёрнуты с ног на голову, по крайней мере, их ужесточат до драконовского уровня, наверняка натаскают вахтёров в общежитии на то, что бы те проверяли каждый более-менее малоопознаваемый предмет, не пускали посторонних, и даже – или тем более? – тех, кто явился туда из чужого крыла, возможно, установят нечто вроде раннего отбоя, как в военно-спортивных лагерях, учинят проверки и допросы, запретят высовываться из своих комнат после, к примеру, семи часов вечера – но это всё будут лишь временные меры, так как и ученики, и, уж тем более, педагоги, прекрасно понимают, что произошедшее, скорее, является, скорее чем-то из ряда вон выходящим, нежели основоположником некой системы, и, не пройдёт недели, как всё забудется, тело (или, уж если быть достоверным, руку) этой самой Энни предадут земле, Энчевада будет куковать в психушке, и никогда сюда более уже не вернётся, а Майксон утрёт капли слёз на своей суровой мужской судьбе, и забудет произошедшее, как страшный сон… Или закопает это где-то внутри себя. Так или иначе, но всё придёт в норму, а если мне будет чересчур беспокойно находиться и жить рядом с местом этого страшного убийства, я могу подать в канцелярию интерната прошение о том, что бы мне дали другую свободную комнату в мужском крыле общежития, коих, кстати, по моим сведениям, в интернате было пока предостаточно.

Ага, промелькнуло в моей голове тогда же, и одна из таковых, к твоему сведению, находится как раз за стеной твоей. Я невольно усмехнулся нелепости такой ситуации, к счастью, практически невозможной… И тут же поёжился от внезапно пробравшего меня изнутри озноба.

Смерть есть смерть, попыталось успокоить меня моё подсознание, но от этого утешения мне наоборот, стало ещё жутче, чем прежде. Смерть есть смерть, всё верно, но эта смерть была жутчайшей из тех, которые я мог бы предположить увидеть здесь, в интернате. Даже за пределами этого уединённого от цивилизации островка такую человеческую кончину посчитали бы хорошим сюжетом для какого-нибудь романа ужасов, что уж говорить о Санхилл, где трагической бы посчиталась даже смерть от кусочка яблока, ненароком попавшего в дыхательные пути какого-нибудь из учеников, или инфаркт миокарда, поразивший кого-то из престарелой части нашего преподавательского или обслуживающего персонала.

Ей оторвали руку, а тело её исчезло, вспомнилось мне настырно, и почувствовал себя заядлым героинщиком, который пытается покончить со жгутом и шприцами. Точно ища поддержки, я посмотрел на идущую рядом Жанну, но та молча и хмуро, даже сурово, продолжала пялится вперёд и вниз, на дорогу, по которой мы шли. Впрочем, почувствовав мой взгляд, она вздрогнув, посмотрела на меня в ответ.

– Что? – спросила она не слишком-то весёлым голосом, хотя сумрачность в её взгляде несколько поспала – Что-то хотел спросить?

Я подумал, и решил, что спрашивать мне особо нечего, но от её взгляда, пусть и весьма обеспокоенного, но доброжелательного, мне стало немного полегче.

Однако Жанна не могла идти рядом со мной с постоянно повёрнутой головой, и рассматривая меня своим озабоченно-добрым взглядом, и потому повернулась обратно, вперёд, хотя к земле взгляд опускать не стала.

– Переведись оттуда, – сказала она тоном предложения – Я бы на твоём месте перевелась. Невозможно жить рядом с таким местом постоянно, это всё равно что жить по соседству с домом с привидениями.

– Некоторые живут – и жалоб от них поступает не слишком-то и много, – откликнулся я незамедлительно. Мы уже подошли к спуску на лодочный пляж, и стали не спеша спускаться по нему вниз – И, да, кстати, я не верю в привидения. Ты, наверное, имела ввиду дом, в котором произошло страшное убийство?

Говоря это, я специальным образом скривил физиономию пострашнее, и картинно помахал перед собой руками со скрюченными в кривые хищные клешни пальцами. Шутка была нелепой, но Жанну она заставила улыбнуться.

– Нет, – ответила она мне, и улыбка её опять поблекла – Я знаю, ты не поймёшь меня правильно, но есть такая штука, как интуиция… Женская интуиция… И она мне говорит, что произошедшее в той комнате по шкале градации страшного и неприятного стоит гораздо ближе к истории с привидениями.

– Господи, ну что за глупости, – фыркнул я, и мы завернули за «угол» огромной, высотой около пятидесяти, а то и больше, метров, скалы, оказавшись на холодном и промозглом, пропитанном запахом соли и водорослей, галечном пляже. Я вспомнил о своём постоянно крутившемся в моей голове вопросе, возникавшем всякий раз, когда мне приходилось спускаться с массива острова вниз, на его непосредственный берег, и, идя по спуску, созерцать эти величественные, созданные природой, вероятно, ещё в каком-нибудь докембрии, гранитные громады. Я всегда размышлял о природе самого спуска, не понимая, как он мог образоваться здесь, словно из цельного каменного массива острова кто-то нарочно вырвал треугольный кусок скалы, затем скрыл его поверхность специально небрежным газоном из дикой травы, и приспособил для спуска при помощи человеческих ног. Нельзя поспорить – такие образования в рельефе встречаются тут и там, а у нас в Бретани они встречаются повсеместно, но они обычно гораздо более пологие, и расположены, скорее, не перпендикулярно к линии берега, а по диагонали к нему, и, в большинстве своём являются делом рук человеческих, или же просто говорят о постепенном понижении ландшафта над уровнем моря, но они, в любом случае, никогда не бывают столь узкими и резкими. Может быть, тут постарался какой-нибудь уже пересохший ко времени образования здесь нашего интерната ручей, может быть, удачно обрушилась одна из многочисленных прибрежных пещер, в великом множестве выточенных океаном в плоти скал – в любом случае, это выглядело уж как-то неестественно… Словно бы кто-то взял и выпилил этот спуск в скале, пользуясь для этого гигантским лобзиком – Этот парень просто психанул, и убил свою подружку. Тело выкинул из окна, а руку оторвал, и… – я невольно ухмыльнулся довольно-таки неприятной, но вылезшей из меня как-то сама по себе, сумрачной шутке – Оставил на память.

– Если он её выбросил из окна – то должно было остаться тело, – заявила она с неудовольствием в голосе, явной реакцией на мою гнусноватого свойства хохму – Она не могла упасть, затем очнуться и убежать без руки, после падения с десятиметровой высоты твоего этажа, а затем пролетев, вероятнее всего, ещё пятьдесят метров скал.

– Ветер вчера дул в сторону пансионата, а не наоборот, – буркнул я, страшно не хотя ввязываться в этот дурацкий разговор о произошедшем вчера ночью – И тело, скорее всего найдут, сегодня же, а если и не найдут, значит, его смыло волнами в океан (ага, волнами, подумалось мне тут же, если бы тут были такие волны, которые могли бы смыть тело этой несчастной в океан, то они бы смыли бы его вместе со значительной частью мужского общежития). Возможно, я и мои дальнейшие преемники этой комнаты будут наблюдать призрак этой самой Райсверк, который в окровавленной одежде будет подыматься из соленых вод Атлантики, и, улыбаясь голливудской улыбкой на миллион, дрейфовать вдоль окон нашего этажа…

– Очень смешно, – буркнула Жанна в ответ, и её аж передёрнуло – Нет, послушай, я говорю тебе на полном серьёзе – поменяй комнату…

– Зачем, – уставился я на неё в удивлении – Ты, что, и в самом деле думаешь, что мне будет там беспокойно жить? Завязывай, ты только накру…

– Не думаю, а знаю, – прервала меня Жанна нервно – И дело даже не в том, что вся эта история выглядит, как зачин романа какого-нибудь там Стивена Кинга, а в том, что я знаю, как ты себя поведёшь в подобной ситуации…

– И как же я себя поведу, – переспросил я, с хитрой подозрительностью прищурив глаза.

– Съедешь оттуда сам, – сказала Жанна с твердокаменной, ни чуть не хуже тех скал, что высились сейчас справа от нас, уверенностью – Не сразу же, после нашего обратного приезда, но съедешь. Тебе не надо этой головной боли и задаром, ведь правда же?

С изумлением – хотя, по сути всё это было предсказуемо, я и Жанна были вместе уже практически целый год, и было вполне логично предположить, что она действительно знает, как я поступлю в той или иной ситуации – я посмотрел на неё. Столь категоричного, и, в то же время, абсолютно верного ответа я от неё не ожидал всё равно.

Мне пришлось проглотить это, но, подумав, я всё равно решил спросить, почему она так считает.

– Потому что ты – порядочный трус, и кроме того, не любишь проблем, которые возникают из ниоткуда, – сообщила мне Жанна не моргнув глазом.

Мы уже практически приблизились к лодочному сараю, и видели три катера, окрашенных в гербовые синий и малиновый цвета пансионата, все – на цепях, которые, позванивая, как китайская музыка ветра, крепились на толстых металлических трубчатых поручнях, вкопанных чуть поодаль от линии берега. Старик Пенс, хозяин лодочной станции, говорил, что они закопаны очень глубоко, и один из их концов накрепко приварен к фундаменту самой станции, совмещавшей в себе функции как сарая, так и жилого помещения для самих лодочников. Катера покачивались на беспокойных, коричневато-зелёных волнах – до настоящего шторма, чья мощь могла бы исчисляться хотя бы какими-то баллами, было конечно же, ещё очень и очень далеко, но ветер был, а в океане, да и в небе было неспокойно. Все беспокойства, которые существовали в моей голове до этого, вытеснились ещё одним – мы с Жанной можем запросто нарваться на самый настоящий шторм, который, случись он уже после того, как мы окажемся в Пордже, наверняка вымочит нас до нитки, а может быть, даже и заставит нас остаться там на большие, чем мы предполагали раньше, сроки. Штормы в этих краях считались наиглавнейшим стихийным бедствием; бывало, что они затягивались на целые недели, заставляя жителей островов бросать все свои промыслы, и безвылазно сидеть дома – жизнь и сообщение между ними и большой землёй, в таком случае, прекращались до тех пор, пока природа не утихомиривалась полностью – работали только Интернет, и всё те средства связи и вещания, которые опирались на подземный кабель или радио-и-спутниковые источники, а поскольку воздушным кабелем на океанских – и при этом, весьма мизерных – островах пользоваться было бестолково, а спутниковое телевидение, и прочие радости современной цивилизованной жизни были доступны далеко не каждому жителю островов, то, зачастую, местным приходилось полагаться только на радиоточки, и сотовую связь. Нам, ученикам, и преподавательскому составу Санхилл, впрочем, беспокоиться в такие дни было не о чем, всё работало более, чем исправно, вот только преподаватели и обслуга были вынужденны поселяться в Интернате, в пустующем блоке комнат на первом этаже мужского общежития, и ждать, когда всё это закончится, а на северо-западе острова опять начнёт действовать паром.

Я, размышляя, прибавил шагу, идя по гальке едва ли не вдоль самой кромки берега, и Жанна, подумав, последовала моему примеру.

– Куда ты так сорвался, – спросила она, догоняя меня на ходу – Боишься, что старик Пенс убежит от нас, едва мы до него доберёмся?

– Боюсь, что его придётся долго уговаривать, – пробормотал я, вновь отклоняясь от берега в сторону самого дома-сарая лодочников – Он, мне кажется, знает, что будет с погодой в ближайшие два часа куда лучше, чем мы…

– В каком смысле?

– В смысле – посмотри на юго-запад, – произнёс я, продолжая взбираться вверх по пологому склону, ведущему непосредственно к «парадному входу» в помещение станции… Который, кстати говоря, уже был открыт, и железная проржавелая дверь, скрипя на ветру, вибрировала, и чуть ходила из стороны в сторону.

В глубине лодочной станции слышалась какая-то возня, и тихая, но довольно-таки злая ругань. Действовал всего один человек, судя по голосу, но шуму от него было предостаточно, он явно торопливо – и при этом весьма старательно – искал там что-то. Я подошёл к раскрытой двери, настороженно заглянул внутрь, и увидел, что источником всех этих шума и ругани является один человек, тщательно переворачивающий вверх дном всё то, что находилось внутри этой части лодочной станции. Приглядевшись, и поправив очки на носу, я увидел наконец, что это и есть её владелец, главный лодочник Франсуа Пенс, и, кроме того, он явно находится в весьма дурном расположении духа.

Я осторожно постучал в косяк двери. Лодочники были далеко не самым важным и уважаемым звеном в иерархической системе Санхилл, но они обладали правом отказать в своих услугах большинству из его обитателей, если вдруг они сочли бы, что текущая ситуация не даёт им возможности оказать таковые. Право решения насчёт текущей ситуации, само собой, оставалось за ними, и они широко им пользовались, выпрашивая у своих «клиентов» чаевые, особенно хорошо это удавалось им с учениками, некоторые из которых даже не понимали, что их водят за нос, а некоторые просто не решались спорить с куда более взрослыми, чем они сами, людьми. В моём случае Пенсу даже не пришлось бы занимать себя долгими раздумьями, для того, что бы подобрать более-менее правдоподобную причину для своего отказа, так как причина существовала и без него, и маячила над потемневшими океанскими волнами, будто овеществлённый дамоклов меч, нависший над нашими с Жанной планами. На всякий случай я нащупал кошелёк в кармане своего пальто, заранее готовясь к выплате щедрой мзды явно и без того находящемуся в дурном расположении духа Пенсу, а затем, подумав, и вовсе вытащил его наружу, и спрятал его за спиной.

Пенс всё ещё не слышал моей до крайней степени вкрадчивой и острожной азбуки Морзе, которую я выбивал из дверного косяка едва ли не костяшками пальцев, и продолжал переворачивать вверх тормашками всё содержимое своего пыльного сарая, при этом не забывая поливать всё это, на чём свет стоит, при этом так старательно и красноречиво, что невольно возникало впечатление, что он пытается настигнуть таким образом некоего давнего врага, притаившегося где-то среди куч этого невообразимого барахла. Я решил, что мои позывные были чересчур для него не очевидными, и я решил объявить о своём присутствии несколько более активно, на сей раз постучав не по холодному и твёрдому металлическому косяку, а в дверь, тоже металлическую, но вовсе не твёрдую, а гулкую и гнущуюся, как бочка из-под бензина. На сей раз Пенс услышал мой стук так, как надо, и, хотя возня его не прекратилась, ругать неизвестно что и неизвестно по каким причинам он всё-таки прекратил, и продолжал, некоторое время осматривать свои владения молча.

– Кто там, чёрт подери, – мрачно осведомился он, с силой выдрав один из ящиков древнего, перекособоченного стола, стоявшего в самом углу этого помещения, и не то прикрытого, не то захламлённого позеленевшим от времени куском траулерной сети – Ну, так и будете стоять там на пороге, и молчать, как будто сам Сатана, явившийся по мою грешную душу? Хотите съездить в Педжо?

– Да, в общем, – сказал я, несколько успокоившись на этот счёт, так как изначально рассчитывал ни на что, кроме как прямого и бескомпромиссного нытья насчёт надвигающегося шторма и всего такого прочего, которое Пенс, без всякого сомнения, должен был вывалить мне прямо под ноги.

– Стало быть, это насчёт вас двоих мне звонил этот ваш… Как его… Бреквин… Правильно я его называю?

Я подтвердил. Фактически, лодочники были не более, чем сезонные рабочие, которые работали здесь либо по причине полного безденежья, либо, как сам Пенс, ввиду выхода на пенсию и полного отсутствия желания продолжать и дальше заниматься, как это было до этого, рыбной ловлей, работая на какую-нибудь корпорацию по добыче морепродуктов, и по этому не были строго субординированы с непосредственным начальством интерната. Грубо говоря, им было глубоко плевать на всё и на вся, кроме тех денег, которые они тут зарабатывали, и времени, которое они тут проводили. Вероятнее всего, теперь ему пообещали некоторую прибавку к жалованию за этот месяц.

– Учтите, – сказал он, всё ещё не поворачиваясь ко мне лицом, и продолжая перебирать вещи на своём захламлённом верстаке – До Педжо, я, конечно, вас довезу, но обратно вас не решится отвозить ни один нормальный человек… Да и психопат тоже не будет… На вашем бы месте я вообще не стал бы ездить куда-либо, потому что непогода может застать нас уже в пути, и не дай Бог…

– Не думаю, что она разгуляется к тому времени, когда мы окажемся на половине пройденного, – пробормотал я, сжимая кошелёк за спиной, и оглядываясь назад, на густую и тёмную, как фиолетовые чернила, мглу, прущую на наши острова с юго-запада. Жанна, встав на месте, тоже смотрела на неё, и лёгкий ветерок красиво трепал её золотисто-медные волосы – Может быть, хляби небесные не разверзнуться и у самого берега…

– Ты, что, сынок, специалист по небесным хлябям?, – внезапно резко поинтересовался у меня Пенс, повернувшись ко входу в свою утлую металлическую хижину фас. В сумраке помещения о деталях его лица можно было сказать довольно мало – но оттопыренные, и словно кем-то обгрызенные уши, удлинённый, с неприятно шевелящимся, как у старика без вставной челюсти, подбородком, овал лица, и абсолютная лысая, и какая-то квадратная макушка явно не работали в его пользу. Я видел его, конечно, и вблизи, и при ярком дневном свете, но это было давненько, и именно при дневном свете, сейчас же, когда этого самого света не хватало не то что бы внутри лодочной станции, но и снаружи, перспектива увидеть эту, надо бы вам сказать, весьма гнусную рожу (да ещё с учётом того, что её обладатель был далеко не в самом радужном настроении) меня радовала мало.

– Если хотите, я могу… М-м… Приуменьшить Ваши хлопоты, – тут же ушёл я в глухую защиту – Я…

– Как, – поинтересовался Пенс почему-то немного озадаченно, и, отвлекшись от своих поисков окончательно, сделал несколько шагов мне навстречу, из темноты к свету, льющемуся через дверной проём внутрь. Его было мало – большую часть дверного проёма собой заслонил я, но достаточно для того, что бы часть упала Пенсу на лицо, и я увидел его глаз, бледно-серый, утопающий в складках и морщинах, словно у какой-нибудь рептилии вроде игуаны, насмешливо и подозрительно осматривающий меня. Я невольно отпрянул назад, сам не зная чего перетрусив – словно этот старый, вышедший на пенсию рыболов всю жизнь был тайным педофилом и насильником молодёжи, и до сих пор носит с собой маленький, но острый нож, просто так, на всякий случай – Поведёшь за меня катер, сынок?

– Н-нет, я имел ввиду другое…

– Что – другое… А-а, ты имеешь ввиду деньги, – по бледному, покрытому седой щетиной лицу поползала ухмылка, а взгляд опустился куда-то вниз – весь облик его тут же принял какое-то неожиданно умиротворённое и довольное выражение – Деньги… Долларов этак тридцать, или сорок… И ещё пакет табака – но это можно потом… У тебя же есть доллары, сынок, или ты, как все эти чудики, тоже пользуешься еврейской… То есть, прости, европейской валютой?

– Доллары, – сказал я торопливо-успокаивающе. Со стороны это, наверное, выглядело, как перепалка между неопытным дрессировщиком и плохо приручённым львом, когда первый, оказавшись наедине со вторым, пытается укротить его при помощи куска свежего мяса – Я всегда пользуюсь долларами, ведь мы же не в Европе.

– Твоя сообразительность радует, сынок, – вздохнув, покачал Пенс лысой, шишкообразной головой – Вложить бы её в ещё и другие головы. Значит, сорок долларов. Сорок долбаных канадских долларов, и пакет нюхательного табака. Априкот, если будет не сложно…

Будь рядом с нами Бреквин, или ещё какой-нибудь высокопоставленный чин из администрации института, подумал я, эта дурацкая черепашья голова в серовато-коричневой мгле жестяного сарая не смела бы разинуть и рта, а если бы и разинула, то её хозяин был бы настолько пьян, что даже не осознал бы, как его выкручивают из этого нагретого им местечка, и водворяют обратно, в унылые будни канадского рыбака на пенсии. Но не Бреквин, ни кто-либо ещё из администрации не был обязан ходить за нами хвостом, и я должен был благодарить их хотя бы за то, что они догадались предупредить этого сумрачного господина о нашем с Жанной появлении.

– Но только учти, сынок, это ты мне предложил, – продолжил Пенс, приблизившись к выходу ещё больше, так, что бы дневной свет осветил его лицо полностью. Вполне человеческое лицо, подумалось мне с облегчением, словно ещё пять секунд назад я ожидал увидеть харю зека и насильника с тридцатипятилетним стажем, и огромным гноящимся шрамом вместо одного глаза, нормальное лицо, только… Какое-то крысиное что-ли – Оставил мне это в честь подарка на… Скажем… День Ангела? Договорились, да?

– Без проблем, – сказал я покорно – Мне самому выгодно сделать так…

– Слушайте, извините, если спрошу, – влезла в наш разговор Жанна, приближаясь ко мне сзади. Голос её выражал лёгкое недовольство, и недовольство это касалось не только наглеца Пенса, но и меня – А Ваш напарник… Мистер Дидье… Джон Дидье, если я не ошибаюсь… Он где? Ведь это же он должен заступить сегодня на дежурство, а не Вы.

– Да, должен был, юная мисс – щербато ухмыльнулся Пенс, плотоядно оглядев Жанну с ног до головы. Я, вспыхнув, подумал, что если бы я решил утопить треклятого лодочника по пути с Контремора в Пордже, мир бы как-нибудь пережил эту невосполнимую потерю, и с ним, то есть с миром, не произошло бы ничего страшного. Внутри руки, под загадочным коростообразным образованием на руке что-то опять шевельнулось, и я, скривившись от лёгкого омерзения, сжал предплечье ладонью другой руки – Но он сегодня не явился на работу. Вернее, явился, заступил вчера вечером, а поутру администрация вашего интерната позвонила мне, и сказала, что бы я выехал подменить этого недоноска, так как он исчез прямо с рабочего места… Теперь же, как выяснилось, он ещё и упёр мой револьвер, который я здесь хранил… На всякий пожарный, знаете ли… И не только револьвер, но и патроны к нему. Бреквин обещал мне, что часам к двенадцати, если этот засранец Дидье не явится обратно, ко мне явится полиция и будет допрашивать меня, как это всё случилось… Вот видите, в какое положение вы меня ставите? Во-первых, мне не на кого будет оставить этот чёртов сарай, а, во-вторых, если доблестные полисмены всё-таки явятся сюда, то будет поздно, шторм застигнет меня на острове, и здесь, на лодочной станции никого не будет… Отличный повод поднять панику, не так ли?

– Вас заменят, – пробормотал я, опустив взгляд вниз, а затем вынув из-за спины кошелёк, раскрыл его, и отсчитал сорок долларов – В штате вспомогательного персонала Санхилл полно людей, которые управятся с катером не хуже любого из вас.

– И у всех них – свободные руки?, – полюбопытствовал Пенс щурясь – судя по тому, как он произнёс свой вопрос, мои интонации ему совсем не понравились. Впрочем, они мне так же понравились не особо. Голос почему-то стал внезапно каким-то холодным, как у старого коронёра, осматривающего выловленный из Атлантики труп.

– Поверьте, недостатка в свободных руках тут нет… Вот, возьмите деньги, и поехали. Табак я привезу вам на обратном пути. Априкот, как и договорились.

Лодочник некоторое время рассматривал меня, и во взгляде его можно было прочитать кучу самых разнообразных чувств… Но, наконец, хлопнув себя руками по бёдрам – мол, что тут теперь уже поделаешь – взял деньги из моей руки, и попросил отойти меня в сторону, что бы он мог выйти.

Я отошёл, а Пенс, что-то нервно напевая себе под нос, вышел из своего сарая, и, крикнув на ходу, что бы мы подождали, пока он закроет все помещения в лодочной станции, и оденется потеплее, завернул за угол. Франсуа Пенс был никчёмным человеком – самым главным из троих лодочников, и, одновременно, самым плохим из них. От него всегда больше всего поступало запросов на магарычи, едва ли не всякий раз, когда кто-то в его смену желал съездить на соседний остров, он чаще всех остальных имел привычку напиваться у себя дома, и не выходить на смену, у него всегда были проблемы с нашими учениками, которых он брался перевозить – очевидно, что им – особенно представителям старших курсов – не нравилось его с ними обращение, а ему, в свою очередь не нравилось, что они такие спесивые и зарвавшиеся щенки, которых родители совершенно не научили уважению к старшим. Пару раз, я слышал, он даже вступал с кем-то из них в драку. Администрация несколько раз уже, устав от бесконечных жалоб на него, порывалась уволить его, но дело было в том, что он единственный из всех троих мог управляться со всей той ерундой, что находилась на лодочной станции, и, кроме того, как бог, умел чинить сломавшиеся катера, и приводить их в порядок. Другие – унылый молодой алкоголик Дидье, и ещё один пенсионер – Авил Стронгман – хотя и вышли более покладистые характером, толку от них интернату было куда меньше, чем от Пенса. Его мастерство совершенно странно сочеталось в нём с его отвратительным характером, но, кроме мастерства, у него был ещё один, несомненный плюс – все свои отвратительные мелочи, привычки, и черты характера он предпочитал держать снаружи, а не внутри себя, и не менял их. Сюрпризов от него никто не ждал, и никто не думал, что он может оказаться хуже, чем он себя показывает.

В частности, на него было трудно подумать, что он каким-то образом замешан в пропаже этой девчонки, Райсверк.

Хотя, по сути, он мог запросто помочь кому-нибудь в этом, даже не зная, что предложивший ему за это деньги злодей хочет в целом. Ему могли сказать: послушай, дружище, нам нужно, что бы ты кое-что сделал (кое-что дал, кое-куда отошёл, кое на что закрыл глаза, если бы увидел это), а мы дадим тебе пару сотен баксов. Ты не скажешь, и мы не скажем, а последний мазок на общей картине всё-таки будет сделан…

– Эй, – Жанна дотронулась до моего плеча, и я, вздрогнув, обернулся к ней – О чём ты там задумался?

Я промолчал, неуверенно улыбнувшись ей, пожал плечами. С моря до нас донёсся сильный порыв холодного, мокрого ветра, такой резкий, что у меня невольно перехватило дыхание, и я сразу же, почти инстинктивно, засунул руки под мышки, и посмотрел недовольно в сторону угла лодочной станции, за которым исчез (и, соответственно, из-за которого должен был появиться) этот проклятый пропойца Пенс. Ветер взъерошил волосы на голове Жанны, и она, тоже безмолвно хапнув воздух невольно открывшимся ртом, сделала шаг в мою сторону. Я вытащил руки из карманов, прижал её к себе – стало вроде бы несколько теплее, чем прежде, а Пенс и эта история с исчезнувшей (почти полностью) из интерната девушкой отодвинулись на задний план. Убраться же с острова, впрочем, захотелось почему-то ещё больше, чем прежде.

– Так о чём ты там всё-таки думал, – упрямо повторила Жанна свой вопрос, подняв на меня свои большие, тёмно-серые, больше всего подошедшие блондинке, а не яркой шатенке, вроде неё, глаза – Опять об этой ерунде?

– Ты будешь задавать мне этот вопрос всякий раз, когда увидишь на моём лице задумчивое выражение? – полюбопытствовал я у неё с усмешкой – Нет. Я думал о том, когда же, наконец начальство интерната наконец-таки соизволит выгнать этого чёртова засранца Пенса взаше…

– Эй, голубки, – оборвал мои слова резкий и хриплый, как карканье сшибленной камнем вороны, голос лодочника. Мы посмотрели в сторону лодочной станции, и увидели, что он, выйдя из своего замусоренного склада, закрывает его двери на большой амбарный замок, каким-то образом сумев их сомкнуть совершенно бесшумно для нашего с Жанной слуха – Обойдите станцию вокруг, и с той стороны увидите катер, который стоит рядом с самым берегом. Садитесь в него, и ждите меня, я закончу со всем где-то минут через пять, и приду к вам. Давайте побыстрее, пока вас не сдуло в океан, к такой-то матери.

Последние его слова мотивировали нас крайне эффективно, и мы, разъединив свои объятия, поспешили в указанном им направлении. Обойдя станцию вокруг, мы увидели вышеупомянутый катер, который, очевидно, был подведён к берегу ещё его сменщиком, пропавшим неизвестно где Джоном Дидье, и пройдя к нему, неловко, через турникет, пробрались в него. По пути я надоумился подчерпнуть одной из своих брючин холодной океанской воды, совсем немного, но даже этого «немного» хватило для того, что бы ногу мою обожгло, словно кислотой, и я, ахнув, в очередной раз почувствовал, что у меня перехватило дыхание. Меня пронзила неприятная мысль, что вплоть до того самого момента, пока мы не доберёмся до отеля в Пордже, меня будет преследовать отвратительное ощущение мокрой (хотя и немного) и холодной одежды, то и дело прилипающей к телу, но, пока я и Жанна устраивались на задних сиденьях, неприятное ощущение мокрой и холодной ткани куда-то пропало… Вернее, не то, что бы пропало, а стало для меня безразлично, словно бы проблема эта должна была мучить не меня, а кого-то, кто так же, как и я, случайно намочил свою одежду в океане за многие мили от Контремора.

– Ты, что, в самом деле, собрался покупать табак этому уроду, когда мы пойдём по магазинам за покупками, – поинтересовалась Жанна, устраиваясь рядом со мной.

Я молча кивнул ей. Пачка самого дешёвого априкота, по моему разумению, едва ли превышала по стоимости десяти канадских долларов, и я мог купить чёртову Пенсу хоть сразу четыре штуки, нисколько не беспокоясь за свой бюджет.

– Я просто не уверенна, что тебе их продадут, – заметила Жанна, рассматривая меня, словно человек с плохим зрением – кадры фильма на экране телевизора или компьютера.

– Глупости. Мне продают сигареты, даже не спрашивая, сколько мне лет, а уж касательно нюхательного табака, который безопаснее их в десятки раз…

– Дело в том, что даже самый плохой из них продаётся в специализированных магазинах, где, кроме него, торгуют алкоголем, сигарами, снюсом и прочей ерундой, о которой мы с тобой даже ничего не знаем. Боюсь, что нас с тобой даже не пустят на порог, потому что мы будем смотреться там, как парочка смурфиков посреди забегаловки для американских дальнобойщиков…

– Мисс, Вы и Ваш друг можете зайти в магазинчик под названием «Синий Дым», что находится в квартале от берега, и сказать, что вы от старого Франсуа Пенса – раздался сзади голос приближающегося к нам лодочника. Он был совсем близко, буквально в пяти-десяти шагах от нас, а мы даже не услышали хруста песка и гальки под его ногами – Скажете продавцу, что я просил дать вам пачку моего любимого, и он даст вам это без всяких проблем. Думаю, что, чёрт возьми, будь я завзятым кокаинистом, вам запросто дали бы даже и кокаин. У Стэна, хозяина «Дыма», совести не больше, чем у таракана на дне мусорного бачка.

От неожиданности я и Жанна вновь проглотили все свои недоговорённые слова, и обернулись к нему, глядя, если уж и не возмущённо, то не понимающе, это точно. Он оглядел нас с самой, что ни на есть, невинной улыбкой, точно ангел, реинкарнировавший в человека, и доживающий свой век, в виде лодочника с отвратительным характером и щетинистой физиономией флибустьера в отставке. Словно бы не понимая, что происходит – что вы, ребята, я всегда так хожу, и всегда вот так вмешиваюсь в чужие разговоры, после того, как уже выслушал половину, и проникся его сутью, и, вообще, все нормальные люди так делают, а вы разве не знали? – он удивлённо поднял свои неровные, щипано-кустистые брови, потом, остановившись, гоготнул, покачал головой, приблизился к катеру, и пересёк покачивающуюся и неровную линию прибоя своими огромными резиновыми сапогами для рыбаков.

– Ладно, ребята, не будем задерживаться, – сказал он нарочито громко и беззаботно, толкая носовую часть катера от береговой отмели, а затем, обойдя её по суше, забрался на место водителя, сделав это легко и непринуждённо, словно малец, вскочивший на трёхколёсный велосипед, так, что катер даже и не качнулся. После этого он отсоединил от рамы ветрового стекла никелированную, хотя, по сути, всё равно несколько проржавелую, цепь, удерживающую катер на месте, бросил её конец в воду рядом с турникетом, и, наконец-таки завёл мотор своего судна.

Я почувствовал невероятное по своей силе облегчение, глядя, как пенится зеленовато-коричневая вода у бортов катера, а сам он неспешно отходит от берега, и от точно таких же, как и цепи, висящие на них, никелированных, но тем не менее, всех в пятнах ржавчины, турникетов. Надеюсь, что за то время, пока мы с Жанной будем в Педжо, они там во всём разберутся, подумал я, и тут же поймал себя на мысли, что вновь размышляю об этом чёртовом случае в соседней с моей, комнате общежития. Кто разберётся, и с чем, я даже не понимал, тем не менее, надеясь на это, возможно, впрочем, имея в в виду, то, что по нашему возвращению в интернат мне автоматически выдадут новую комнату в общежитии, ту комнату опечатают и дадут на растерзание канадским и американским копам, а слухи и россказни замнут, естественным или искусственным способом. И на то, что никто не будет донимать нас с этой пропавшей девчонкой, и её оторванной рукой – ни меня, ни Жанну, ни Айко, ни даже подружку Айко – Нэнси Вайновски.

Катер, постепенно набирая скорость, всё больше и больше отдалялся от берега задним ходом, а, когда скорость достигла своей критической отметки, взревел, развернулся, и ринулся вперёд, в западном направлении, туда, где находился небольшой – примерно в полтора раза больше Контремора – островок Десанс, на берегу которого и был выстроен – а позже и занял большую его часть – рыбацкий посёлок, а затем городок под названием Педжо.

Потому что ты – порядочный трус, подумал я вдруг о недавних словах Жанны, и невольно посмотрел на неё. Она с неясной тревогой на лице рассматривала пену, вырывающуюся из-под обозначенной широкой малиновой полосой ватерлинии катера, и, как мне сейчас казалось, была явно не предрасположена к какому либо общению. Я положил ей руку на плечи, и она, обернувшись, посмотрела на меня, испуганно и с надеждой одновременно.

– Мы пробудем там две ночи, наверное, – сказал я с таким видом, словно бы принял это решение только что.

– Из-за шторма?

– Нет, – уточнил я – Даже если его не будет, всё равно две… Ночи…

Жанна пожала плечами, подсаживаясь ко мне поближе. Я не мог сказать в тот момент, всё равно ли ей или же нет.

Ветер, дующий над этой частью Атлантики, явно имел планы к усилению.

***

Поход за покупками занял около двух с небольшим часов, а шторм так и не начался – гигантская туча, словно забеременевшая чернилами промокашка, повисла над волнующейся водой на юго-западе, но разразиться ужасающим ливнем в купе с дикой силы порывистым ветром так и не надумала. Мы с Жанной, здорово уставшие волочиться по всему городу с набитыми всякой всячиной пакетами (априкот для Пенса мы не забыли так же, будьте уверенны), да ещё и рюкзаками за спиной (в процессе шоппинга на нас снизошло озарение: пакетов будет слишком много, и они будут слишком туго набитыми, что бы волочить их в своих же руках, и мы приобрели по рюкзаку в ближайшей рыбацко-туристической лавчонке), сидели на досках одного из семи лодочных трапов, что находились на пристани, и тяжело отдуваясь, молчали.

– Мы можем вернуться обратно, на Контремор, – неожиданно заявила Жанна, смотря на меня своими тёмно-серыми глазами – Смотри, – она кивнула мне на болтающиеся рядом с пристанью катера, старые и новые, но в тусклом свете надвигающегося (но так и не явившегося на острова с официальным визитом) шторма одинаково похожие на трупы каких-то выбросившихся на отмель крупных морских животных – Сколько много суден. Любой из их владельцев согласится доставить нас хоть к чёрту на рога во время метеоритного ливня, предъяви мы ему пару сотен баксов.

Я в недоумении уставился на неё, пытаясь понять, к чему бы она это.

– Здесь всё провоняло рыбой, – ответила она мне, на мой взгляд, абсолютно бестолково, но потом продолжила, и для меня немного разъяснило – Всё провоняло. Если мы снимем номер в этом новом отеле, о котором ты рассказывал, там, наверное тоже будет вонять ею. Я просто подумала вдруг, что, если рассудить как следует, то предложение Айко было не так уж и плохо. Они там смогут развеяться, тем более, что они не видели всего самого главного, а мы с тобой будем торчать здесь, в этой банке из-под селёдки, и вдыхать всё это. Нам не выбить этой фигни из своих голов, если мы тут останемся, потому что уж не знаю, как тебе, но мне все эти запахи напоминают о… Уж извини, ладно?… О не похоронных мёртвых, и о физиономии этого дурака Пенса… Лучше живые люди, чем это всё…

– Я не уверен, что мы придёмся ко двору, явившись обратно, и сказав, что мы передумали, – сообщил я вежливо – Можно, конечно, присоединиться к ним неожиданно, но я не знаю, куда они пойдут, и когда…

– Ну так позвони им, – воскликнула она нервно, сверкнув на меня глазами – У тебя же есть телефон Айко. Скажи ему, что мы передумали, что в Педжо испортилось охлаждение на главном рыбном хранилище, а отель забит до отказа… Что угодно… Я не хочу оставаться здесь!

– Хорошо, хорошо, – чувствуя, как резко начало катиться под уклон моё и без того неважнецкое настроение, я встал на обе ноги и достал из кармана своего пальто сотовый телефон. Найдя в списке номеров телефон Айко Филлипса, я отошёл по трапу немного назад, к берегу, и нажал на кнопку вызова, повернувшись лицом к морю и Жанне, скучающе рассматривающей колышушуюся зеленовато-коричневую воду у себя под ногами.

Сперва были гудки, а потом они пропали, и я подумал, что меня уже слушают. Я окликнул Айко, проверяя, на связи ли он, но мне не ответили. Недоумевая, я отнял свой аппарат от уха, посмотрел на его экран – и понял, что он разряжен. Проклиная всё на свете, я с досадой запихал его обратно, в карман пальто, и хотел было вернуться обратно, к Жанне, и сообщить ей, что обратно на остров мы сегодня не поедем точно, но тут услышал, как позади за мной, буквально в метре от меня, шаркают чьи-то медленные, неуклюже переставляемые ноги. Я посмотрел на Жанну, и увидел, что её расширенные глаза смотрят куда-то за мою спину, одновременно испуганно, удивлённо и насмешливо, и обернулся.

Человек, которого я увидел, кажется, испугался от неожиданности не меньше, чем я, даже отступил на шаг назад, когда я на него обернулся, а его глупая, широкая, на всё лицо, улыбка, померкла. Он был высоким и долговязым, выше даже меня, считавшегося, между прочем, самым высоким в моей группе обучения, и одет в какие-то ужасающие по виду обноски, по которым легко можно было понять, что их предыдущим хозяевам до появления этого парня на их жизненном горизонте, скорее всего, хотелось их выбросить. По его широкому, нездорово румяному и пухлощёкому лицу и каким-то уж чересчур развесёлым глазам можно было понять, что у подошедшего ко мне парнишки, скорее всего, какие-то проблемы с умственным развитием, или что-то в этом духе, хотя страдающим синдромом Дауна, да и окончательным медицинским кретином он не казался.

– В чём дело, – сказал я, наконец-таки оправившись от неожиданности – Вам… Что-то нужно от меня?

Улыбка странноватого парня вновь растянулась от края до края. Зубы у него были все, однако жёлтые и частично подгнившие. Судя по запаху, волной потянувшемуся от него ко мне, кто-то из заботливо настроенных местных рыбаков и грузчиков уже приучил несчастного к выпивке и табаку.

– Привет, – сказал он мне, а потом растерянно замолчал.

Я согласно покачал головой, ожидая, что же дальше. Мне, несмотря на моё довольно большое материальное обеспечение со стороны моего родителя, и следовательно, изначально не самый маленький ранг в обществе, доводилось встречаться с такими людьми и раньше. В частности, у наших соседей родился ребёнок, страдающий синдромом Дауна, а при выездах в Париж я изрядно нагляделся и на некультурных, и на недалёких, и плохо одетых. Правда, так близко, как с этим, я не с одним из них не соприкасался, а оттого испытывал неясное смущение, и куда как более отчётливое желание или же свалить отсюда самостоятельно, или же прогнать этого парня прочь.

А он, в свою очередь, всё так же продолжал молчать, а потом, ни с того, ни с сего, начал щёлкать пальцами, точно пытался найти некую только что вертевшуюся на языке мысль. Выглядело это до нельзя забавно, если не учитывать то, кем на самом деле был этот подошедший ко мне человек – казалось, ещё немного, и этот несчастный больной начнёт щёлкать обеими пальцами рук, как цыганка – кастаньетами, а потом и вовсе начнёт отплясывать стэп на этих самых мокрых, кое-где начавших подгнивать и покрываться мхом досках трапа.

– Ну, что тебе, – сказал я, впрочем, не чувствуя особенной весёлости от увиденного – Денег? Хочешь, что бы я дал тебе мелочи?

– Да, да, мистер, – воскликнул парень обрадованно, тыча в меня своим грязным пальцем – Вот, что значит иметь голову на плечах, верно! Бедный Фрэнки всего лишь хотел спросить у доброго мистера, не найдётся ли у доброго мистера пенни-другого для бедного Фрэнки?

Я, засунув руку в карман, оттолкнул в сторону ставший теперь совершенно бесполезным для меня сотовый телефон, наскрёб какой-то мелочи, и зажав её в кулаке, протянул её несчастному дураку, словно горсть семян подсолнечника. Когда она со звоном высыпалась на его грязную, с загрубевшей кожей, ладонь, улыбка едва не расколола физиономию этого парня напополам, а её выражение стало похожим на выражение лица человека, сорвавшего джек-пот на игровых автоматах.

– Так… Так много, – дурачок едва ли не захлёбывался от восторга, явно не веря в привалившее к нему счастье – Господитыбожемоички, да тут же… Тут же хватит на целых… Целых, – грязные пальцы стали перебирать мелочь, лежащую на грязной ладони – кажется, он пытался её сосчитать – Целых…

– Ладно, дружище, сосчитай свой клад где-нибудь в другом месте, хорошо, – предложил я, и хотел было взять его за плечо, что бы мягко, но настойчиво развернуть его в нужном мне направлении… Но невольно содрогнулся от омерзения, только подумав о том, а каких местах эта его одёжка могла побывать, пока он спал, ел или работал (если, конечно, допустить, что кто-то мог доверять ему работу) – Иди… Иди в магазин, хорошо, там тебе всё сосчитают…

– Ха… Харашо, харашо, мис-тер, – воскликнул умственно неполноценный громогласно, настолько громогласно, что заставил своим выкриком подняться в воздух стайку чаек, бродящих невдалеке по пирсу с целью найти себе какую-нибудь поживу – Я обещаю вам: так и будет, так и сделаю… Но сколько же мороженного может купить сегодня бедняжка Фрэнки на все эти деньги…

Столько, сколько нужно отморозить свои несчастные мозги повторно, подумал я сумрачно. Калека же, неуклюже подпрыгнув на месте, повернулся ко мне спиной (да так лихо, что увидь это ныне покойный Майкл Джексон, он бы, без всякого сомнения, прослезился и наградил убогого аплодисментами), после чего опять подпрыгнул и со всех ног помчался по пирсу к берегу.

– Спа-си-бо!!!, – неслось над берегом вслед за убегающим по нему в неведомом нам с Жанной направлении пареньком. Чайки провожали этот крик своими, возмущёнными и испуганными, так и не решаясь присесть на землю обратно. Я, кривясь от всего этого гвалта, повернулся к Жанне, подошёл к ней, и продемонстрировал ей свой разряженный телефон. Та обратила на меня свой взгляд не сразу, так как её взгляд был устремлён в сторону уже, впрочем, исчезнувшего из нашего поля зрения умственно отсталого попрошайки.

– Что… Что ты мне его показываешь, – удивлённо спросила она у меня, наконец, сместив своё внимание в более важную точку – Что с ним? Ты его сломал?

– Нет, он разряжен.

– Хм-мм, – она посмотрела на меня разочарованно и немного раздражённо – Когда же ты успел его разрядить?

– Очевидно, ещё вчера.

– А сегодня забыл его подзарядить снова?

– Вообще-то, я, скорее всего, и не планировал его заряжать вовсе, – подумав, заявил я. Мне не нравился её тон – она словно бы была заимодавцем, а я – профукавшим все сроки должником – Я же не думал, что тебе приспичит обратно, думал, что я смогу подзарядить его в отеле…

– Чёрт подери, это плохо, – пробормотала она, и вновь устремила свой взгляд в сторону города – А я не брала телефона вообще… И лекарства, между прочем… Дьявольщина, – воскликнула она вдруг резко, и глаза её расширились, удивлённо и испуганно – Лекарства… Я совсем забыла о них с этими покупками… И тебе с твоей рукой – а ты даже ведь ничего и не вспомнил, – она огорчённо прищёлкнула языком, и её взгляд потемнел от недовольства – Нет, так мы не вернёмся точно…

– Боже мой, да может быть, и не надо, – буркнул я недовольно – Что за дурацкие семь пятниц на неделе? Уж если мы собрались делать что-то, то почему бы не сделать это до конца?

Она посмотрела на меня практически возмущённо, но затем, несколько расслабившись, отмахнулась от меня рукой.

– Ладно, видимо, чему быть, того не миновать, – сказала она хмуро, но явно немного успокоившись – Всё одно нам нужно идти за лекарствами, а пока мы идём, буря подымется точно.

Главное, что бы она не поднялась до того, как мы всё-таки попадём в этот треклятый отель, подумал я ещё мрачнее, чем прежде, и взяв свой рюкзак с досок трапа, нацепил его себе на плечи.

Идти до аптеки оказалось довольно долго, хотя она была отнюдь не на другом конце города, скорее, ближе к центру, при этом – ближе с той стороны, с которой к ней приближались мы с Жанной. Но тяжесть рюкзаков, невесёлое настроение и едва ли не заплетающиеся на ходу от усталости ноги давали о себе знать, и увеличили этот путь едва ли не вдвое, а потому аптеки мы достигли лишь где-то спустя полчаса. Буря, словно решив подразнить нас, так и не началась, хотя ветер, гуляющий по улицам этого и впрямь здорово пропахшего рыбными отбросами городка, усилился, и – как назло – дул не в спину, а в лицо.

– Ну, вот, и посетители, – воскликнул аптекарь, грузный немолодой мужчина с гладко выбритыми щеками, и очками с широкой роговой оправой, до этого сидевший за прилавком и читавший какую-то книгу в бумажной обложке. Справа от него на присобаченной к стене деревянной полке висела клетка со здоровым серым попугаем жако, в этот самый момент недовольно нахохлившимся. Я бывал тут несколько раз до этого, и уже знал, что этого пернатого можно ждать каких угодно сюрпризов, в том числе и матерных тирад явно рыбацко-корабельного происхождения. Я постоянно думал, вспоминая об этой аптеке, почему местная полиция не заставит снять аптекаря клетку с чёртовой птицей и унести её, к примеру, домой, или хотя бы в подсобку, но понятного ответа на этот вопрос так и не добивался. Может быть, эта аптека была единственной на весь остров, а молодые аптекари напрочь отказывались заниматься ведением дела в этакой глуши, может быть, местных копов эта пташка только забавляла, и они напрочь забывали, что это заведение, кроме рыбаков, матросов и портовых грузчиков могут посещать женщины, дети и старушки. Может, аптекарь приплачивал им, что бы они молчали. А может, пернатая тварь была достаточно умной, что бы соображать, где торжественные возгласы о «небритой писёнке моей милой» уместны, а где нет. Может, аптекарь, при появлении соответствующего контингента накрывал клетку своего питомца покрывалом. Тем не менее, при мне он ни делал этого никогда.

– Я уже начал подумывать о том, что бы прикрыть эту лавочку, да и мотать отсюда на Великие Озёра, – сообщил аптекарь нам доверительно, когда мы подошли к прилавку вплотную, а Жанна начала копаться в карманах своей курточки, что бы найти там список лекарств, и рецепты на некоторые из них – Местные жители не то напрочь здоровы, не то решили объявить бойкот официальной медицине…

– Засраные сукины дети, – поддержал немедленно жако своего хозяина, а тот, посмотрев на Жанну, покраснел, и, схватив лежавшую где-то у него за спиной (так вот оно в чём дело, подумал я тут же), скатерть, накрыл ею клетку с птицей.

– Я обычно накрываю его в присутствии дам, – пробормотал он стеснительно, смотря на Жанну – Я просто не заметил Вас сразу, простите… Так за чем же вы всё-таки сюда пришли?

Жанна молча протянула ему пачку бумажных листков с записанными на них рецептами, и названиями лекарств.

– О, Боже мой, – пробормотал аптекарь изумлённо, поверхностным взглядом подсчитывая все содержавшиеся в этой пачке листки – Как же Вы, молодая леди, до сих пор остаётесь в живых с таким количеством рецептуры…

– Тут половина – витамины, – произнесла Жанна хмуро. Я оглянулся назад, на окно, выводящее за улицу, и увидел, что шторм, хотя и не начался, однако, судя по усилившемуся ещё больше, чем прежде, ветру, должен был прибыть в Педжо с минуты на минуту. Нам нужно было торопиться, если мы, конечно же, не желали оказаться вымоченными до нитки до того, как окажемся в номере отеля.

– Ага, я вижу, – пробормотал аптекарь, просматривая вручённый ему список на сей раз более внимательно, чем прежде – Сейчас, одну минуточку…

Он отошёл от прилавка, и, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, прошёл в подсобку. Заметив, как я пристально смотрю на бумажки и прочий мусор, носящиеся за окном аптеки, Жанна оглянулась тоже.

– Мы, наверное, не успеем, – пробормотала она уже совсем разочарованно – Пока он там всё ищет, и собирает, пока мы с ним расплачиваемся… Может, вызвать что-нибудь вроде такси?

– Здесь не ходит такси, – сказал я – Городок слишком маленький, и остров такой же. Вызывать такси просто некуда…

Жанна огорчённо вздохнула, поджала губы и повернулась обратно.

– Ну, может быть всё-таки успеем, – неуверенно пожал я плечами, и повернулся обратно вслед за ней – Или хотя бы успеем в отель до разгара бури…

– Может быть, – в голосе Жанны уверенности было ещё меньше, чем в моём пожимании плечами – Слушай, – спохватилась вдруг она – А тебе, что, не нужно ни каких лекарств? Ты же говорил, что…

Я вдруг вспомнил, что хотел купить какой-нибудь мази от того странного пятна, что возникло на моей руке, и, чертыхнувшись, переместился вдоль прилавка, так что бы встать напротив двери, ведущей в подсобку аптеки. Крикнул:

– Извините, месье… То есть, сэр… Вы не могли бы посмотреть ещё и какого-нибудь средства от… От… Чёрт подери… Ну, допустим, синтомициновой мази…

– Средства от синтомициновой мази? – удивлённо переспросили меня из подсобки – Что это ещё за болезнь такая?

Я немного смутился, но не до такой степени, что бы не объяснить, что имел ввиду.

– Нет, я имел ввиду: нет ли у Вас какого-нибудь лекарства вроде синтомициновой мази… Так у Вас есть что-то?

– У нас есть всё… Что Вас беспокоит конкретно, молодой человек?

Я долго думал, прежде чем найтись с ответом, а потом неуверенно произнёс, что случайно расцарапал руку, а ранки воспалились.

– Серьёзно воспалились?

– Д-да.. Так что же…

– Сейчас, сейчас, я сейчас уже подойду, – аптекарь, что-то мурлыкая себе под нос, наконец, вышел из своей подсобки – Вот, смотрите, молодые люди, – он выложил перед нами два целлофановых пакета, один из которых (поменьше), поставил рядом со мной, а другой (куда как более увесистый, по крайней мере, объёмней моего) – практически перед носом у Жанны – Вот это Вам, юная мисс… Проверьте, всё ли на месте, потому что может случиться так, что я, старый дурак, мог позабыть что-либо из данного Вами мне списка, он слишком большой, почти как мой стаж работы здесь… А Вам, молодой человек, могу дать старый добрый «вектромицин». Наши рыбаки постоянно берут его – а у них постоянно занозы от крючков и рыбьих плавников, и от верёвок, которыми они втягивают рыбу на корабль, и прочая дрянь от солёной воды… Говорят, что им очень неплохо помогает – так что имею смелость предложить именно это.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал я торопливо, забирая у него пакет с лежащим в нём тюбиком мази, и опасливо покосился на стекло витрины. Ветер стал до такой степени сильным, что витрина под его напором начала вибрировать, словно мыльная плёнка между намыленных ладоней – Сколько с меня?

– Полтора доллара, мой юный друг, – ответил аптекарь тут же – У Вас наличные, или карта?

Я молча протянул ему несколько монет, оставшихся у меня в кармане, но не пальто, а брюк – там как раз было около пяти-шести монет в полудоллар – и отдал их ему. Аптекарь сграбастал их, отделил три монетки от общей кучи, а остальное подтолкнул обратно ко мне, после чего вознаградил нас с Жанной чеками, тут же лихо отбитыми на стоящем в углу кассовом аппарате.

– Больше ничего, – полюбопытствовал он у нас напоследок. Мы покачали головой, а я засунул пакет с вектромицином и «сдачу» в карман пальто – Тогда поторопитесь. Знаете, где находится «Дом путника»?

– Это новый отель? – поспешила уточнить Жанна.

– Ну, да… Вот, посмотрите в окно. Видите высокое пятиэтажное здание с красной крышей в соседнем квартале? Это она и есть. Поторопитесь – до неё, в принципе, всего каких-то пять шесть минут быстрой ходьбы, но эта ерунда – ураган, я имею ввиду – может начаться в любую секунду.

Мы поспешили последовать его совету. Ветер на улице был настолько силён, что Жанна едва тут же не лишилась своего пакетика с лекарствами, который, в отличие от меня, никуда не убрала, а продолжала нести в руке. Она, испугавшись, что может потерять его, прижала его к себе, и предложила мне бежать, пока ветер не унёс в океан нас самих. Я согласился.

Мы добежали до «Дома Путника» в течение трёх минут, но от шторма целиком и полностью спастись нам не удалось, и он накрыл нас где-то за полминуты, до того, как мы, мокрые и испуганные от внезапно обрушившейся на нас стены холодного дождя, оказались в фойе гостиницы. Этого вполне хватило, что бы мы вымокли до нитки, а, оказавшись внутри, застыли на месте, даже не доходя до отделения с портье, и дрожа, стали хватать ртами воздух, как пойманные рыбы в корзинке рыбака. На то, что бы окончательно отдышаться, нам потребовалось где-то около пятнадцати секунд, и этого времени скучающему за своей стойкой портье вполне хватило, что бы осмотреть нас с ног до головы, очевидно, удивиться и спросить себя, какого чёрта мы здесь позабыли, а потом самому же и ответить на этот вопрос, сопоставив наши с Жанной бледные физиономии и мокрую одежду, и наш с ней возраст

– Эй, – окликнул он нас, слегка наклонившись вперёд – Хотите снять номер?

Мы с Жанной переглянулись, как-то нелепо улыбнулись друг-другу (очевидно, каждый из нас в этот момент понял, насколько нелепо мы оба сейчас выглядим), затем посмотрели на портье, и нервно, торопливо закивали ему.

– Ну так идите же сюда, – воскликнул он удивлённо – Или вы хотите снять на ночь это фойе? Кстати, да, у вас там карточка или наличные?

Я взял Жанну за мокрую и холодную руку (моя была точно такой-же, так что ощущения эти были скорее, информативными, нежели чувственными), пробормотал «пойдём», и повёл её к стойке.

– Карточка, – сказал я, приблизившись, и, отпустив Жанну, в который уже раз запустил руку в карман, на сей раз с целью найти там бумажник.

– Замечательно, – сказал портье – Не люблю возиться с наличными, особенно когда вспоминаю, что на дворе – двадцать первый век – Он вытащил из-под своего прилавка аппарат для чтения пластиковых карт, и поставил его рядом с собой – Давайте их сюда.

Добыв бумажник, я коротко посмотрел на Жанну, желая узнать, как ей будет предпочтительнее – что бы за нашу комнату расплатился я, или она. Она ответила мне быстрым выжидательным взглядом, и я, согласно, но еле заметно кивнув головой, вытащил из него свою карточку и протянул её портье.

– На ваше счастье, – пробормотал тот, беря её из моих рук и проводя ей в щели аппарата – Отель построили недавно, и никакого особого перенаселения тут нет, так что при желании можете снимать хоть апартаменты класса «Люкс». Вы желаете снять одну комнату, кстати, или вы оба… Мнэ-э… Брат и сестра?

– Одну на двоих, если можно, – ответил я – Люкс… Люкса не надо, что-нибудь просто чуть выше среднего.

– Цена в двадцать пять долларов за ночь вас устроит? Канадских долларов, я имею ввиду.

Для таких мест это было чертовски дорого, но, пожав плечами, я согласился, а потом быстро осведомился, работают ли в номере кондиционеры.

– Работают, – подтвердил портье – Но к чему вам они? Поглядите, какой шторм снаружи – от избытка тепла тут явно никто страдать не будет – а особенно вы двое…

– Нет, я имел ввиду не совсем это… – пробормотал я несколько смущённо – Тут, в городе, очень сильно пахнет рыбой, и…

– Ах, это, – сказал портье со снисходительной улыбкой (подумать, какие неженки, наверняка подумал он в тот момент) – Нет, у нас тут ей не пахнет. Стеклопакеты на окнах у нас очень герметичные, есть освежители, и кондиционеры исправные, так что можно не волноваться, с этим никаких проблем нет. Вы тут надолго?

Я открыл было рот, но Жанна перебила меня, не дав сказать и слова:

– На сутки, едва ли больше. Завтра же с утра отправляемся обратно…

– Вы с того острова, Контремор, ведь верно? – портье вернул мне карту, вместе с чеком для подписи – Ну, из этого самого… Как его там… Интрената.

– Интерната, – поправили мы его с Жанной в один голос, а я уточнил – Интерната Санхилл.

– И как там дела, – осведомился портье тут же, но, скорее, ради проформы, нежели из явного интереса.

– Более-менее, – пробормотал я в ответ с сумрачным видом, и принял из рук портье свою карточку, а вслед за этим и ключи от нашего номера.

– Очень рад это слышать, – сказал портье с несколько равнодушной улыбкой – Просто слышал, что там у вас были какие-то неприятности… Стало быть, вы либо о них ничего не слышали, либо эти проблемы самоустранились… Подыметесь на лифте на третий этаж, и ваш номер будет как раз в нескольких шагах налево от него. Лифт находится сзади, как раз за моей стойкой. Желаю приятного отдыха.

Мы молча кивнули ему, и направились в указанном направлении.

Уже минут через десять мы были в номере – я ставил пакеты с закупленными товарами на пол, снимал успевшую промокнуть практически насквозь верхнюю одежду, и вешал её на крючки вешалки в прихожей. Жанна последовала моему примеру, но у неё это выходило гораздо более неуклюже – вероятнее всего, она была огорченна, и нервничала из-за того, что нам пришлось остаться в Пордже и вдыхать его непередаваемые ароматы гниющей рыбы, вместо того, что бы вернуться обратно, на Контремор (хотя лично я так до сих пор и не понял, какой от этого всего нам с ней был толк, и почему она сама до сих пор не осознала нелепость всей этой идеи).

В номере, кстати говоря, рыбой действительно не пахло, и влажность воздуха, как мне показалось, в отличие от улицы, была гораздо меньше, даже без учёта того, что на улице в это самое время вовсю хлестал дождь. И обстановка здесь была вполне себе ничего – особенно, если учесть, что отель этот находился в Богом забытой канадской рыбацкой деревушке, которая, пожалуй, не была бы нужна ни одному более-менее цивилизованному человеку, если бы рядом, на острове по соседству, не был построен интернат для детей из обеспеченных семей. Возможно, в одном из таких номеров решил переночевать детектив Майксон, решивший заглянуть в гости к своей племяннице, и в нём же узнал, что…

Стоп, остановил я тогда сам себя, и посмотрел на всё ещё возящуюся со своим светло-кремовым плащом Жанну. Один из его рукавов намок настолько, что почему-то никак не мог слезть с неё, без того, что бы не вывернуться наизнанку. Особенно успешно у неё это выходило, пожалуй, потому что в одной из её рук была её сумочка, с которой она отчего-то упорно не желала расставаться.

– Эй, тебе там помочь, – спросил я её. Та посмотрела меня с раздражением, словно я пытался не предложить свою помощь, а наоборот, помешать… Потом, чертыхнувшись, отбросила сумку в сторону, и стянула рукав за его край полностью освободившейся рукой.

– Слушай, хватит уже, – произнес я успокаивающим тоном, глядя за её злыми движениями, с помощью коих она надевала свой плащ петлёй на вешалку – Ты так… Всё порвёшь, всю свою одежду…

Жанна, по прежнему ничего не ответив мне, села на пуфик под вешалкой, стянула с себя свои сапоги, а затем, отставив их в сторону, покрутила в воздухе носом.

– Действительно, – произнесла она, на секунду прикрыв глаза – Он не обманул – тут ничем не пахнет…

– А я про это и говорю…

– Жан, отойди в сторону, я хочу посмотреть на то, что нам досталось…

Я выполнил её просьбу, и тоже оглянулся назад, на большую комнату, в которую можно было попасть непосредственно из прихожей. Очки мои слегка запотели, и я был вынужден снять их, и протереть рукавом рубашки, так как освещение в комнате было довольно смутным, несмотря на наличие большого, во всю боковую стену, окна. Снаружи, если судить по тому виду, что открывался мне и Жанне из этого самого окна, во всю свирепствовал яростный шторм, и свет, несмотря на то, что до вечера было ещё довольно далеко, был невероятно тусклым и слабым, словно на часах было не три, а девять пополудни. Я нашарил на стене рядом с дверным проёмом выключатель, и нажал на него. Серые сумерки, несвоевременно наступившие в этой части Вселенной, сменились мягким, но довольно ярким жёлтым светом нескольких настенных бра, сделанных в форме вытянутых кубышек.

– По-моему, неплохо, – сказал я, повторяя вслух уже звучавшие до этого в моей голове мысли – Для Педжо, по крайней мере…

Жанна опять ничего мне не ответила, повесила голову и тяжело вздохнула.

– Пока я не приму горячей ванной, я не смогу решить для себя в этом плане ровным счётом ничего, – пробормотала она, наконец, угрюмо.

– Ну, так прими её, – хмыкнул я – Что тебе мешает сделать это?

Жанна пожала плечами, а затем, поднявшись с места, направилась в большую комнату.

– Да, это будет несколько больше, чем наши каморки в общежитии, – сказала она, дойдя до её середины, и, встав на месте, оглянулась по сторонам – И, что тут, интересно было бы знать, является ванной?

– Вероятнее всего, вот в неё ведёт вот эта дверца справа, между журнальным столиком и большой вазой у самой стены, – предположил я – Может быть, нам стоит заказать что-нибудь на вечер?

– Что, – полюбопытствовала Жанна мрачно – Пиццу и пару бутылок пива?

– Пива нам никто не принесёт – по законам Канады мы ещё не прожили достаточно много времени на этом белом свете, – спокойно возразил я – Можно взять содовой или эля…

– Жаль, – покачала Жанна головой – Вот от чего-чего, а от бутылочки пива я бы не отказалась.

Она сняла свои сапоги, и войдя в большую комнату, направилась к двери, которая, согласно моим теоретическим расчётам, вела в ванную. Открыв её – а там, судя по тому, что я мог увидеть из-за её заслонившей дверной проём фигуры, действительно находилась ванная – она вошла внутрь, и закрыла эту комнату изнутри.

– На твоём месте я бы пока подзарядила сотовый, – крикнула она мне из-за двери, а следом за этим я услышал звук льющейся из крана воды.

Хорошая идея, подумал я в ответ, да вот только, кажется, я не взял с собой зарядного устройства… Впрочем, тут же пришло мне в голову следом, во всякой уважающей себя гостинице должен быть набор для подзарядки мобильников постояльцев – в старом отеле, этого, конечно же, не было, но в этом, если он построен по требованиям современного гостиничного бизнеса, теоретически оное должное было присутствовать… Я огляделся по сторонам, и тут же увидел, что на одном из ящичков тумбы, на которой был поставлен телевизор, есть наклейка с надписью «подзарядите свой сотовый телефон». Открыв его, я увидел то, что мне было нужно – штепсель-зарядное с целым пучком проводов, каждый из которых оканчивался разными входами на разные модели телефонов. Найдя среди них тот, что подходил для моего NEK, я вытащил устройство из ящика, и подсоединил его сперва к розетке у пола, а затем – уже к нему – свой сотовый. Экран телефона тут же сперва загорелся, а затем на нём появился индикатор зарядки. Подумав, я решил включить его полностью – в конце-концов, время на его полную зарядку уходило весьма немало, и за это время мне почти наверняка кто-нибудь мог позвонить.

Сделав, то что хотел, я уселся в одно из кресел, и включил телевизор. На первом же попавшемся мне канале шли новости, вернее, их конец, выпуск, касающийся погоды. Говорили, что на западную часть острова Ньюфаундленд обрушился шторм, но фронт небольшой, и скорее, всего, к шести часам вечера он сместится на север, к материку; порывистый ветер, впрочем, будет сохраняться до утра следующего дня, и судоходство на этот период будет занятием довольно рискованным. В шесть вечера уже будет темнеть, подумал я, и все наши потенциальные перевозчики будут сидеть по домам, и их нельзя будет выманить оттуда даже пятисотдолларовой бумажкой. Переключил на другой канал – там показывали «Теорию Большого Взрыва» – и стал, зевая, смотреть её. Может, Жанна и была права, возникло в моей голове, Айко и набранная им компания в ближайшее время будут куда в большем выигрыше, чем мы с ней – к шести часам шторм закончится (в Монтебрю он вообще, наверное, не почувствуется, так как по непонятным причинам то, что происходило с погодой в восточной части нашего островка, западной практически никак не касалось), они выйдут на природу и будут отдыхать в своё удовольствие, потягивая пивко и жаря над костром какую-нибудь ерунду вроде взятой за отдельную плату в интернатской столовой телятины или баранины. Хотя, по сути, никто из них, разве что только сам Айко, и слыхом ничего не слыхивал о том, на что довелось натолкнуться нам с Жанной, поэтому развеиваться им будет просто не от чего изначально. Я переключил «Теорию» на другой канал, и тут же почувствовал, что у меня зачесалась рука, то самое место, которое с утра покрылось непонятного происхождения коростой, и настроение моё упало до нуля. Я поскрёб дурацкое пятно через рукав, и зуд вроде бы унялся. Я вновь сконцентрировал внимание на телевизоре – на его экране показывали старинный чёрно-белый фильм, рассказывающий о встрече Эббота и Костелло с человеком-оборотнем. «Понимаете» – оправдывался перед комиками парень, обряженный в пока ещё вполне человеческий костюм-тройку – «После наступления ночи, едва на небе появится луна, я превращусь в волка». «Ну да, ну да» – замечал Костелло со скарабезной ухмылкой на физиономии – «Ты, а ещё миллионы таких парней, как ты». Невидимую моему глазу аудиторию сотрясало от смеха. Я вновь переключил канал – мне, в отличие, от невидимой моему глазу толпы слушателей, было не до смеха, даже, скорее сказать, стало ещё более не по себе – и вновь попал на сводку новостей, но на сей раз по другому каналу, где она только подошла к своей середине. Я сделал звук потише, и стал смотреть сюжет о какой-то лесной деревеньке рядом с Великими озёрами, житель которой, пойдя на рыбную ловлю, выловил из реки какую-то рекордно большую рыбину. Прислушался к тому, чем была занята в это время находящаяся в ванной Жанна, и услышал плеск воды в ванной. Всё ещё моется, подумал я. Мне вдруг вспомнилось о том, что у меня есть мазь, которую я купил в местной аптеке, и решил смазать им свою странную болячку на руке. Поднялся с кресла, подошёл к лежащим на кровати пакетам с покупками, залез в тот, в который складывал свои, и, после двух или трёх минут поисков добыл, то что хотел. Вновь вернулся в кресло, кое-как закатал рукав водолазки одной рукой, и оглядел то место, которое хотел смазывать. Пятно оставалось на месте, и, хотя довольно поблекшее, оно, на мой взгляд, стало ещё больше, чем прежде, словно бы постепенно расползаясь по коже руки. Что за чертовщину колола мне эта идиотка Хэдкрафт, подумалось мне в досадливом страхе, неужели не соображала, что она делает? Само собой, я никогда не был в курсе, в каком виде должна была проистекать эта самая реакция Пирке, которой, по словам самой Хэдкрафт, она и добивалась, делая эти самые прививки, но я никогда бы не подумал, что итог должен быть именно таким вот, как будто руку недавно прижгли чем-то горячим, и теперь ожог, подсыхая, постепенно зарастает коростой. Я взял продолговатую коробочку с мазью, вскрыл её, и вытряхнул из неё тюбик, а вместе с ним и небольшую бумажку-инструкцию, сложенную в несколько раз. Тюбик, как и коробочку, положил на подлокотник кресла, инструкцию же развернул, и быстро, буквально пробежавшись по ней глазами, прочёл. Вернее даже, не прочёл, а уловил некие, самые важные для меня моменты, вроде противопоказаний, возможных побочных эффектов и способа применения. Последнее, в принципе, было не так уж и важно – в конце-концов, это была мазь, а не какие-то хитромудрые таблетки, которые обязательно нужно принимать в определённое время суток, при этом растворяя их в остуженной ровно до пяти градусов по Цельсию воде, однако, прочитав их, я увидел, что участок кожи, подлежащий обработки, всё-таки рекомендуется промыть. Я вновь прислушался к происходящему в ванной – Жанна или продолжала находиться в душе, или же, по крайней мере, заканчивала с этим – и, подумав, вновь встал из кресла, что бы подойти к двери, ведущей в неё.

– Жанна, – воскликнул я, постучавшись в дверь. Шум льющейся из душа воды внезапно прекратился, словно по мановению волшебной палочки – хотя, скорее всего, не в результате моего стука в дверь, а в результате того, что Жанна решила, что на сегодня ей вполне достаточно – Жанна, можно мне войти?

Послышался шорох отодвигаемой занавеси, и немного недовольная – впрочем, судя по всему, не слишком-то – Жанна, полюбопытствовала, в чём дело.

– Мне нужно помыть руки, – объяснил я.

– Подожди, – отозвалась она в ответ – Я уже всё – так что дай мне вытереться, одеться и выйти, ладно?

Я пожал плечами, отошёл от двери в сторону.

– Кстати, – крикнула мне Жанна из-за двери – Ты позвонил Айко, или даже не подумал об этом?

– Нет, – ответил я немного удивлённо – А какой в этом смысл? Мы всё равно никуда отсюда не уедем, верно?…

– Ну, ты мог бы просто поинтересоваться, как у них там дела, – заметила Жанна.

– Дела, – переспросил я – Я думаю, что пока никак – они даже не собрались, наверное, в свой поход – ждут, пока уляжется непогода, да и вообще – они, я думаю, собирались в Монтебрю под вечер, даже без учёта погодных условий.

– Хочешь сказать, что они могут вообще никуда не пойти, верно?

– Пойдут, скорее всего, – заметил я – Ты разве забыла, что погода в другой части острова всегда отличается от той, на которой находится Интернат? Скорее всего, сегодня там не выпадет и капли, просто будет сильный ветер, а к шести часам, как обещали по телевизору, погода вообще уйдёт отовсюду… Почему же им, в таком случае, и не пойти, куда они там собирались?

– Вообще-то да, – хмыкнула Жанна – Особенно если они прислушались к твоему совету, и решили устроиться в одной из пещер в берегу, про которые ты рассказывал Айко… Но я не про это, вообще-то говоря…

– В смысле… А про что же?

– Я имела в виду, не случилось ли у них там за время нашего отсутствия ещё чего-то…

Я, сглотнув тут же, практически мгновенно появившийся в моём горле ком, невольно дотронулся до пятна на своей руке, и погладил его, как будто какую-то тайную, хранимую от всех в секрете драгоценность. Этот жест понравился ещё меньше, чем слова Жанны, и мне пришлось побороть ком в глотке повторно – правда, на сей раз он был несколько большим, чем прежде.

– Нет, – сказал я и раздражённо, и как-то испуганно в одно и то же время – Нет, ну что там может ещё случится… В принципе, – я кое-как восстановил дыхание, и продолжил более уверенно – Если у них что-то и случится, то Айко немедленно позвонит мне…

– Ты поставил телефон на зарядку?

– Да…

– А включить его ты не забыл?

– Нет, не забыл, разумеется…

– На твоём месте, я бы ещё и проверила список вызовов. Вдруг он звонил уже, пока твой телефон был в разряженном состоянии?

– Чёрт, – тут уже начал злиться я – Объясни, зачем оно это нужно.

– Нужно – что?

– Ну… Знать обо всём этом. Я, например, совершенно не стремлюсь быть в курсе этого, и у меня вполне очевидным образом отсутствует желание узнать, что там, в интернате, вновь произошло… Ну, кто-то там умер, или чуть не умер… И вообще, давай заканчивай свою возню в ванной, мне, чёрт бы их подрал, ещё нужно помыть руки!

– Сейчас, сейчас, – пробормотала Жанна, судя по звукам, уже одевающаяся – Только ты опять же ничего не понял. Вдруг там, в интернате, всё-таки нашли – или труп этой девчонки – твоей соседки… Или её же, но живую… Или… Просто, – она шмыгнула носом, потом, приблизилась к разделяющей нас двери, и открыла её – Просто выяснили какие-нибудь обстоятельства произошедшего вчера вечером…

– Но с чего ты, собственно, взяла, что это как-то будет меня касаться, – спросил я всё ещё недовольно, пропуская облачённую в банный гостиничный халат Жанну в большую комнату – Меня или тебя, или наших товарищей?

– А с чего бы, собственно, мне так и не взять, – переспросила Жанна – Мы даже толком не знаем, что там произошло…

– Вполне себе знаем, – возразил я – Какой-то сумасшедший грохнул свою подружку – а тело, возможно, бросил в море.

– Это только теория, – покачала Жанна головой, а потом, выйдя на середину комнаты, задумчиво уставилась на экран телевизора. Выпуск новостей там уже прошёл, и теперь его сменил какой-то очередной «магазин на диване, в котором рекламировали «суперсовременные подтяжки для желающих похудеть мужчин» – При этом – самая, что ни на есть утрированная… Слушай, ты не в курсе, тут есть что-то, что можно посмотреть не в формате ТВ, а в формате видео? Проигрыватель вроде есть…

– Может быть, и есть, – пожал я плечами, и вошёл в ванную. Включил воду над раковиной, нашёл подвешенную справа от крана мыльницу, достал мыло, и стал промывать свою «болячку» под струёй холодной воды. На ощупь она была твёрдой и шероховатой, как панцирь черепахи – и у меня промелькнула пренеприятнейшая мысль, что я постепенно превращаюсь в некую человекообразную рептилию – посмотри по ящикам в тумбочке под телевизором – я там нашёл зарядку, так может быть, там есть и диски с какими-нибудь дисками…

– Хорошо… В тумбочке, говоришь… – Жанна. Очевидно, в этот самый момент, присела на корточки перед этой самой вышеуказанной тумбой, и стала копаться в ней – но никаких конкретных звуковых подтверждений этому я не слышал из-за шума бегущей из крана воды – Ага… Слушай, вот что я нашла – записи концертов… Кажется, “Rolling Stones”, какая-то ерунда… Постой… «Видеопутеводитель по достопримечательностям Ньюфаундленда и его округи»… Какой-то фильм… Да, это «Поймай меня, если сможешь»… Ещё «Гринч, что украл Рождество»…

– Нет, до рождества нам пока точно палкой не докинуть, – пробормотал, я смывая со своей руки остатки мыльной пены, вытирая руки полотенцем, и закрывая кран – Ещё что-нибудь, или только эта ересь?

– Есть ещё «Проклятый путь», «Банды Нью-йорка», «Моби Дик» – но это вроде бы телевизионная версия…

– Мобо Дик, – переспросил я, ухмыляясь, после чего вышел из ванной, выключив за собой свет – Может быть, может быть – некоторые мои знакомые и впрямь считают Мобо тем ещё «dick»…

– Господи, ну что за пошлые шутки, – скривилась Жанна – Кстати, ты в курсе, что сегодня с утра твой драгоценный Мобо был госпитализирован в какую-то клинику на Ньюфаундленде?

– В смысле, – приподнял я брови в знак недоумения, а сам подошёл к креслу, на подлокотнике которого лежал оставленный мной тюбик с мазью, и свинтил крышку – Зачем…

– У него пошла какая-то неправильная реакция с той прививкой, что нам кололи… Не как у тебя, а что-то очень бурное....

– Да, – я на минуту замер, и посмотрел на неё настороженным взглядом. Жанна, как ни в чём не бывало, поднялась с корточек в полный рост, и положила пачку с найденными ей DVD на проигрыватель – А в чём заключалась конкретно эта реакция, ты не знаешь?

– Не имею никакого понятия, – пожала она плечами – Какая-то ложная и редкая аллергическая реакция… Не то у него началось резкое обезвоживание через выделение испарины, не то наоборот, он опух, как воздушный шар… Я не знаю – да и те, кто рассказал мне об этом с утра, наверняка знали едва ли больше, чем я сама… Ты ведь знаешь, что этот Мобо сам по себе был довольно странным парнем – не в смысле его поведения, а в смысле его физических параметров – серая кожа, зелёные глаза в то время, когда он сам является негром… И солнца он боится… Я думаю, что в этом нет ничего удивительного – у таких, как он, постоянно появляются какие-то непонятные аллергии, им сам Бог велел страдать от них…

– Хорошенькое дело – сам Бог, – пробормотал я недовольно, выдавливая крем из тюбика и размазывая его по больному месту – Подумать, так это какой-то дар, а не проклятье… У тебя есть аллергия на что-нибудь?

Жанна посмотрела на меня как-то снисходительно.

– Да у тебя провалы в памяти, – покачала она головой – Я совсем недавно, и при тебе, купила лекарства от, пожалуй, доброго десятка её разновидностей. Конечно же, половиной оных я не страдаю, лекарства эти нужны чисто для успокоения родителей…

– Стой, – перебил я её, стараясь увести наш разговор от довольно неприятной мне темы – Но если ты их не употребляешь, то куда ты деваешь то, что у тебя уже кончилось?

– Ем это, конечно же, – улыбнулась мне Жанна – Это же всё – прессованные мел и зубной порошок, гомеопатия… Они не помогают, и не вредят, разве что, если бы я действительно верила в их «чудодейственную» силу, и имела те болезни, от которых они якобы «лечат», то методом самоубеждения я, быть может, и добилась бы каких-то результатов, понимаешь?

– Ну да, конечно же, – пробормотал я с сомнением – И, что там действительно ровным счётом ничего нет? Никаких добавок… Я не знаю… Для вкуса, что ли…

– Жан, ну их же не жуют, – ответила Жанна, а затем уселась в кресло, туда, где раньше сидел я – Это лекарства.

– А остальная половина, – сказал я, покончив со свой рукой, и закрыв тюбик крышкой – стало быть, всё-таки действует на тебя как-то? Не покупаешь же ты для отвода глаз родителей всё…

– Нет, помогает, конечно же… Но дело в том, что я принимаю эти штуки так давно, что даже не помню, каковы симптомы этих болезней на самом деле. Однажды я забыла, правда, выпить какую-то таблетку – не помню, какую точно… Но все мои проблемы ограничились тем, что меня весь день преследовало лёгкое першение в горле. Поверь мне, все эти аллергии не так уж и страшны, как кажется. Просто достаточно жить в более-менее цивилизованном обществе, где есть приличные медики и медикаменты, и не бояться пользоваться всем этим.

– Ну, да, конечно же, – пробормотал я с кривой усмешкой – Учитывая то, где жил Мобо всё это время, до того, как он попал в Санхилл, едва ли ему хватало что того, что другого, за и по уши… И он не просто не боялся пользоваться им – он, вероятнее всего, просто не знал, что это такое…

– Но он мог обследоваться на предмет врождённых патологий ещё при поступлении в интернат, разве нет? Мы все обследовались, и он мог тоже…

– Он, наверное, и обследовался, я думаю… Просто у них, там, где он имел несчастье родиться, ещё не исследовано и половины существующих заболеваний… Как врождённых, так и прочих остальных… Приёмной комиссии вообще надо было хорошенько подумать, прежде, чем принимать этого парня сюда, для жизни в таком климате… Ну, и так далее…

Жанна, обернувшись ко мне, удивлённо выгнула одну бровь.

– Я тебя не совсем понимаю, – произнесла она, пристально рассматривая меня с головы до пят – Ты выгораживаешь Мобо или… Что, наоборот? То ты протестуешь против моего мнения, что его госпитализировали ввиду того, что он такой сам по себе, то, наоборот, заявляешь, что он дикарь, и права-то не имел учиться среди нас всех… Что ты вообще хочешь доказать этим своим ворчанием?

– Нет, ничего, – я, смутившись, положил тюбик с мазью на видеопроигрыватель – И вообще, я никого нигде ни в чём сейчас не обвиняю… – я призадумался над тем, что хотел сказать ей на самом деле, но в процессе спора это вылетело у меня из головы, и, наконец-то найдя оное, выдал – Просто… Смотри – предположим, ты… Нет, мы с тобой находимся в составе приёмной комиссии, которая аттестует новоприбывших в некий элитное международное учебное заведение. В числе претендентов – некто из, предположим, Зимбабве, подающий надежды в интеллектуальном плане паренёк, но паренёк этот странно выглядит, и, будучи негром, серый, как асфальт в жару, и вообще, выглядит очень нездорово. Перед нами встаёт дилемма – с одной стороны, существуют права человека, уважение к другим нациям, и тому подобное, но с другой стороны, этот странный на вид уроженец Зимбабве может в любой момент как откинуть копыта сам, так и заразить кого-нибудь… Вот ты что бы сделала в таком случае?

– Ну… Направила его в больницу для подробных анализов… Вообще бы заставила его лечиться там месяца два – со всеми проверками, исследованиями, и прочим, и прочим, пока бы не убедилась, что он здоров от и до… Но что дальше? Что ты этим хотел сказать?

– А то, что именно так ректорат, увидев Мобо, и поступил. Отправил на подробное медицинское обследование, и он попал в наш интернат на три месяца позже, чем остальные. Исследования, судя по всему, были наиподробнейшими – по крайней мере, должны были быть таковыми, и ни у кого из ректората просто не должно было возникать сомнения, будут ли у парня аллергические реакции на эту чёртову прививку, или же нет. Если да – то они должны были быть в курсе этого, и исключить его из списков тех, кто должен был пройти эту процедуру. То есть, выходит так, что они в чём-то там просчитались. И более всего очевидным, для меня, во всяком случае, представляется то, что, скорее всего, проблема была в этой никчёмной сыворотке.

Жанна, всё ещё разглядывая меня, задумчиво опустила свой взгляд вниз, а затем с понимающим видом покачала головой.

– Ты просто беспокоишься об этой штуке, что появилась у тебя на руке, верно, – спросила она у меня с таким видом, словно ответ на этот вопрос был для неё очевиден уже не первое десятилетие. Я сумрачно промолчал в ответ, и сел на край постели. Меня, безусловно, сейчас беспокоило далеко не только лишь это, но вместе обе эти причины давали сильнейший эффект, который навряд ли можно почувствовать в обыденной жизни.

– Подумай, стоит ли, – предложила мне Жанна, стараясь выглядеть при этом как можно более уверенной (выходило у неё это, правда, не очень) – Мобо, как говорили мне, был свален этим непонятным аллергическим недугом буквально в считанные часы, а у тебя… Ну, в конце-концов, у тебя может быть какая-нибудь стрептококковая инфекция, которую ты вылечишь в течение недели, а то и меньше – и, вообще, она могла быть занесена тебе с уколом нестерильной иглы. Если ты, в конце концов, не сможешь вылечить это самостоятельно, то почему бы тебе, в таком случае, не обратиться с этой проблемой к медикам? Ты всегда казался мне более здоровым, чем Мобо, и я не думаю, что твоё обращение к врачу приведёт тебя к госпитализации…

– Ты уверенна?

– А почему бы мне и не быть таковой? Или ты думаешь, что это нечто большее, чем болячка?

– Я не знаю…

– Слушай, если хочешь, я могу посмотреть и оценить со стороны…

– Нет, я не думаю, что не стоит…

Жанна, нахмурив брови, встала с кресла, и решительно подошла ко мне.

– Хватит, – сказала она, приблизившись, и потянулась к моей руке – Дай взглянуть, пока ты не запугал меня окончательно…

Я со вздохом протянул ей руку, со всё ещё закатанным до локтя рукавом, блестящую от мази там, где я смазывал свою болячку. Жанна взяла её чуть пониже запястья, нахмурившись и немного сморщившись, оглядела её.

– Н-да… – произнесла она не то озабоченно, не то насмешливо – Если бы ты выдавил сюда из этого тюбика хотя бы ещё пять-семь миллиграммов, эта дрянь начала бы капать вниз с руки…

– Что, ничего не понятно?

– Я… Я не знаю, какая она была у тебя до этого.

– Жанна, её до этого вообще не было…

– Я это понимаю, но с утра-то она уже была. Она с тех пор увеличилась, или нет?

– Я не заметил, если честно.

– Ну, вот, это уже радует… Чешется?

– Иногда да, но не сильно.

– Болит?

– Вот это – нет, могу сказать точно. Если бы не эта редкая чесотка, я бы вообще не заметил её…

– Вот видишь! Я думаю, что твои опасения всё-таки напрасны. Вполне вероятно даже, что ты мог расчесать её самостоятельно, во сне… А кроме того, могу тебе сказать вот ещё что – мне, к твоему сведению, тоже делали эту прививку, и не только мне, а ещё многим другим, и ни с кем ничего не произошло. Мобо, да и ты тоже, являетесь, скорее, исключением из правила, нежели неким систематическим явлением…

– Я понимаю, Жанна, но из моей головы всё никак не лезут те слова, которые нам сказал тот детектив… Дядюшка пропавшей без вести девчонки – действительно, за каким чёртом нам нужны были эти самые прививки на выявление туберкулёза, когда мы всю свою жизнь даже знать не знали, что это за ерунда такая…

– Я знаю, что такое туберкулёз…

– На личном опыте?

– Нет, но я сталкивалась с людьми, которые им болели… У моего дядюшки по внучатой линии туберкулёз был в хронической форме, и, когда мы ездили к нему в гости, мы брали с собой перчатки и медицинские маски…

– Но ведь заразиться случайно им у тебя не было возможности, верно? Ты не бывала ни в странах третьего мира, не проводила по долгу времени среди нищих или, скажем, в шахтёрских раскопках, не работала на ткацко-прядильных фабриках…

– О, Господи, Жан, ты как будто бы явился сюда из начала двадцатого века! С чего ты взял, что на ткацко-прядильной фабрике в наше время можно заразиться туберкулёзом?

– Тем более! К тому же все вредные производства подобного плана, как я слышал, уже давно перемещены в Восточную и Юго-Восточную Азию… В общем и целом, у среднестатистического представителя учащихся Санхилл найти туберкулёз сложнее, чем золотой песок в шкуре среднестатистической бродячей собаки…

– Это у среднестатистического, Жан, – подчеркнула Жанна – На самом деле, туберкулёз мог попасть в наши пенаты весьма простым способом – хотя бы через того же старика Пенса, который общается отнюдь и не только с золотой молодёжью вроде нас, а ещё почти наверняка любит проводить время в каких-нибудь барах с точно-такими же забулдыгами, как и он. Кроме того, каждый год в интернате каждый год появляются новые ученики, и они, между прочем, являются не только уроженцами богатых, цивилизованных стран. Прекрасный пример этому – всё тот же Мобо Тринит, а кроме того, у нас есть ребята из Индии, Центральной и Южной Америки, других стран Африки и Азии, с Ближнего Востока… Твой сосед… Как его, забыла… Азмедин?

– Рашмедин…

– Откуда он? Из Пакистана?

– Нет. Из Палестины… Или Сирии… Не могу сказать точно… Нет, я тебя понимаю, по крайней мере, насчёт близости к нам портовых городков вроде Педжо, и их жителей, но вот насчёт новых учеников… Ведь все мы проходим медицинское обследование, полнейшее, и подробное, и уж чего-чего, а этот долбанный туберкулёз врачи могли бы выявить у кого угодно…

– Да, но не во всех вещах, которые они сюда собой привезли, и не у их родителей, которые к ним сюда периодически приезжают. Да, они у них тоже баснословно богатые, а в Индии, например, с их кастовой системой, я слышала, людям с низким социальным статусом вообще строжайше запрещёно общаться с теми, кто у них, то, что называется, высокородный… Но, я думаю, что всё это никак не может застраховать интернат от случайности, вот его правление и считает необходимым проводить подобные обследования регулярно…

– Регулярно? Что-то я не помню, что бы этой ерундой занимались и в прошлом году.

– В прошлом году, осенью, ты только поступил сюда, и все обследования провели ещё до твоего поступления. А что происходило с остальными, ты мог просто не запомнить – ведь это всё были не твои курсы… Ладно, Жан, давай уже заканчивать со всем этим – я понимаю, конечно, что ты опасаешься, но мне думается, что твои опасения не имеют под собой никакой толковой основы. Ты, кажется, хотел заказать в номер нечто вроде пиццы, верно, или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься. Только дай вытереть эту дрянь с моей руки, хорошо? А то она, такое впечатление, и впрямь вот-вот закапает на пол…

***

Под вечер буря и впрямь улеглась, но за окнами нашего номера уже давно стемнело, да и ехать обратно, даже появись у нас с Жанной такая возможность, уже давно не хотелось. Мы сидели в креслах и смотрели фильм про Гринча – ничего толкового, кроме него, мы так для себя и не подобрали, а смотреть всю эту патриотическую билиберду о счастливой жизни в странах Нового света, и её тяжёлом приобретении, ни мне, французу, ни Жанне, испанке португальского происхождения, хотелось не особенно. Гринч, впрочем, смотрелся тоже как-то вяло, и без интереса – нам с Жанной было о чём поговорить и без него. Все разговоры о произошедшем вчера в Санхилл, а так же о прививках с туберкулиновой пробой мы договорились оставить под запретом, и поэтому старались не касаться их – едва кто-то из нас начинал неуклонно приближаться к этому, кто-то из нас, с несколько, правда, кривой улыбкой на лице, подымал палец вверх, и говорил со значением: Так. Под конец это начало вызывать в нас с Жанной нечто вроде весёлой истерики – тем более, что под конец вечера я и она сумели раздобыть себе кое-где алкоголя (пришлось спускаться вниз, к портье, и совать ему в руку бумажку в пять канадских долларов, что бы кто-нибудь из его команды принёс нам тайком немного алкоголя, и в итоге мы с Жанной разжились пятью бутылками пива «Bud» – не так уж и плохо для одинокой молодой парочки в полупустом отеле прибрежного рыбацкого городка), и наш с ней смех стало подстёгивать ещё и опьянение.

Однако, когда на часах минуло восемь часов вечера, наше веселье было рассеяно самым, что ни на есть, жестоким образом. Где-то минут в пятнадцать девятого мой телефон, оставленный на подзарядке, и там же благополучно забытый, внезапно затрезвонил, и потребовал тем самым моего внимания. «Счас», – сказал я, и, улыбаясь Жанне хмельной улыбкой, вылез из своего кресла.

– Хто… Это…, – полюбопытствовал я у телефона, всё так же благо улыбаясь куда-то ему в клавиатуру, и даже не поглядев перед этим на номер поступающего вызова. В этот момент я практически стопроцентно был уверен в том, что звонок поступил от Айко, который, должно быть, в это самое время был куда менее трезвым, чем я с Жанной, и поэтому заранее прикинулся, будто вылакал не три бутылки пива, а добрую полупинту виски – Я… Слуушаююю....

– Морти, здравствуйте, – вместо ожидаемого мной Айко Филлипса на линии вдруг неожиданно появился ректор нашего интерната, Бреквин – Что с Вами?

Всё моё притворное опьянение было проглочено мною, как кусок только что поджаренной колбасы. Как, впрочем, и настоящее.

– Ректор? Вы, – переспросил я совершенно ровным и трезвым голосом – Чем обязан?

– Когда Вы намереваетесь вернуться в интернат, Морти, – спросил Бреквин своим обычным, прохладно-торопливым тоном бледного человечишки при исполнении. Про Жанну он по какой-то причине интересоваться не стал.

– Наверное, завтра с утра, если погода будет сопутствовать моему возвращению… Мы хотели вернуться сегодня, но нас застал шторм, а когда он закончился, никто из местных не стал соглашаться переправить нас обратно – большинство из них сказали, что мы выбрали слишком позднее время для катерных поездок…

– Мне это неважно, Морти, так что не тратьте на это время… Скажите, Вы были хорошо знакомы с вашим соседом по паре – Ахмедом Рашмедином?

– Относительно. Как сосед с соседом… Но в чём дело?

– Он пропал. Где-то в шесть часов вечера к нему приехал его отец, навестить его, и его не было в комнате. До восьми часов вечера наши службы искали по всему Интернату и окрестностям, и выяснили, что на острове – по крайней мере, в известных нам местах, его нет.

– Вот как, – мне почему-то показалось, что вместе с алкоголем из моего организма выветривается так же и чувство реальности – Вы уверены, что хорошо всё прочесали? Его знакомых спрашивали?

– Ну, по сути, сейчас я этим и занимаюсь, – пробормотал Бреквин, и в его голосе слышалась нервическая ухмылка. Сегодня ему выпало немало забот, подумалось мне мельком, прямо-таки завал какой-то…

– Извините, но вы начали не с того края, – ответил я как можно более вежливо – Он никогда не отчитывался мне о своих делах, и если он уж собрался куда-то за пределы острова, я об этом знал бы в наименьшей степени… Как насчёт лодочника, Пенса? Может быть, что-то знает он? Дело в том, что Ахмед вчера выглядел очень простуженным, и лекарств у него не было, так что он мог тоже выехать в Пордже, хотя бы потому, что ему нужно было чем-то лечиться.

– Пенс сменился сегодня в пять часов вечера, а его сменщик утверждает, что никого никуда не подвозил, тем более, при такой погоде… Это было либо до вашей отправки, либо он ехал вместе с вами, либо сразу же после вас…

– В таком случае, я и вовсе не знаю, чем Вам помочь, – сказал я, чувствуя, что этот разговор, от секунды к секунде становится всё более противен для меня. Мне так и припекало оборвать этот разговор прямо сейчас, нажав кнопку выключения связи – Я ничего не знаю об этом точно. Разве что он подцепился к нашему катеру у его дна, и таким образом, приехал в Педжо в месте снами.

– Не смешно, Морти, – заметил Бреквин сумрачно, а потом, подумав, прибавил – Ладно. Я вижу, что здесь Вы нам не помощник… Всего хорошего, до свидания.

С этими словами он отключил связь сам, оставив меня в окончательно запутанном и напуганном состоянии.

– Что такое, Жан, – спросила у меня Жанна, тревожно разглядывая меня. Я отключил телефон от зарядки, зарядку смотал и положил в тумбочку под телевизором, а сам телефон – в карман джинсов. Я дал бы немало в тот момент за возможность сказать «Ничего, детка, всё нормально», однако, полагаю, что сейчас бы это не вышло и у самого завзятого враля.

– Помнишь Рашмедина, моего соседа, – сказал я, тяжело садясь в соседнее кресло.

– Да, конечно. Он как-то раз научил играть меня в нарды, когда мы были у тебя…

– Так вот, он пропал тоже… Приехал его отец, навестить его, однако сын, как я понял, не вышел к нему. Тогда ему разрешили зайти к нему лично – а он никого не нашёл в его комнате. После того, как его закончили искать, выяснилось, что его, судя по всему, нет на острове вообще… Где он сейчас, известно одному господу Богу… Жанна, мне кажется, или в нашем Интернате действительно начинается чёрт знает что?

Жанна смотрела на меня испуганно и сочувственно.

– Слушай, Жан, это, наверное, будет звучать глупо – но два одинаковых случая подряд – это всего лишь совпадение…

– Я бы не сомневался в этом нисколечко, но – Дьявол же всё это забери – почему это случилось именно рядом с моей комнатой – не одно рядом, а другое – в каком-то другом углу интерната, а оба – непосредственно рядом со мной?!

– Господи, Жан, да брось же ты уже себя накручивать! Если его не было в интернате, и там, где они его искали, это вовсе не значит, что с ним произошло тоже самое, что и с той девчонкой, что жила за твоей стеной…

– Во-первых, за стенкой у меня жила не девчонка, а свихнувшийся придурок, который ни с того, ни с сего решил её убить! И, во-вторых, судя по голосу Бреквина, он уже давно предположил именно такой расклад. Возможно, что он уже собирает свои манатки и собирается на увольнение с этой должности…

– Ну, ты, конечно же, нашёл, на кого равняться. Сколько я знаю Бреквина, он всегда чего-нибудь да боится, а уж после случая с оторванной рукой пропавшей девушки, да ещё и после того, как Мобо отправили в госпиталь, он и без Рашмедина не находил себе места… И, уж если принялся собирать свои манатки – в чём я, впрочем, ещё довольно сильно сомневаюсь – то я думаю, что он начал делать это уже тогда…

Я тяжело вздохнул.

– Может быть, ты и права, – пробормотал я неуверенно, а затем уселся в соседнее с ней кресло – Более того, скажу – дай Бог, что бы ты была права. Я никогда не хотел бы, что бы я влип в подобную ситуацию…

– Ты пока и сам не знаешь, что это ситуация, – сказала Жанна – У тебя просто какое-то пятно на руке, и, тем более, что оно уже начало заживать, если я правильно поняла. Ты можешь, безусловно, думать, что вместе с уколом миссис Хэдкрафт ты подцепил какую-то заразу, но я не думаю, что в мире есть такие инфекции, которые заставляют людей пропадать, или сходить с ума, пытаясь убить друг-друга. Этот сценарий, скорее, принадлежит к разряду каких-нибудь зомби-хорроров, но никак не к реальной жизни. Тем более, не к той реальной жизни, какой мы живём в интернате. Здесь эпидемия гриппа-то маловероятна, что уж говорить о какой-то там экзотике…

– Ладно, – отмахнулся я вяло – Давай не будем об этом больше. Этот день и без того какой-то тревожный, а мы ещё будем обсасывать это.

– Вот именно, – подтвердила Жанна удовлетворённо.

Дело близилось к вечеру. Небо за окном нашего номера начинало разъясняться.

***

Мы выехали из Пордже на следующий день, едва наступил рассвет – хотя сами толком ни черта не выспались – так как перед этим легли только в третьем часу утра. Внезапный звонок Бреквина на мой телефон побудил меня вновь идти к портье, и молить его о том, что бы он вновь достал нам алкоголя. Дело было где-то в одиннадцать часов ночи, портье, который выдал нам номер, уже успел смениться на какого-то другого парня, несколько более старшего, чем его предшественник, и гораздо более непреклонного, чем он. Если первый из них удовлетворился чаевыми размером в пять канадских долларов, то этот суровый и непреклонный мужчина был вынужден сломиться лишь после того, как ему посулили сумму, втрое большую, и где-то полчаса спустя пять бутылок тёмного лагера всё-таки были вручены нам, а к пятнадцати минутам третьего мы с Жанной по очереди допили последнюю из них.

Я думал, что с утра меня будет мучать слабое похмелье, но ничего подобного – или выпрошенное нами пиво было очень хорошего качества, или я в своём алкогольном опыте уже прошёл тот порог, когда десять семисотграммовых бутылочек за вечер являются чересчур большой дозой для организма, в общем, так или иначе, я не ощущал даже намёка на какой-бы там ни было абстинентный синдром. Кажется, его не было и у Жанны, потому что вела она себя вполне спокойно, даже можно сказать, беззаботно, весело трепясь вслух о том, что нам расскажут наши друзья, этим вечером решившие сходить на пикник в Монтебрю. Я, после всех своих вчерашних вечерних переживаний искренне надеялся на то, что там с ними попросту ничего не случится, но вслух ничего не говорил, а поддерживал ту тему, которая задала Жанна, рассуждая о том, кого Айко удалось набрать с собой, кто должен был стать самым главным чудаком, после того, как все напились (наверняка Джерри Пирсон – уж кто-кто, а он наверняка был с ними в одной компании), кто кончился быстрее всех, и заснул (наверняка Чи Фу, наш новый знакомый-китаец, родом откуда-то из Сингапура, если я не ошибаюсь, рассказавший нам на своём немного ломанном, но всё-таки английском, что дома его родители держали в такой суровой строгости, что он не знал даже, что такое слабоалкогольные вина), кто был главным ворчуном, недовольным не выбором места, ни подбором снеди, за которые отвечал, опять же, по большей части Айко (наверное, Боджо, или подружка Айко Нэнси – она хоть и была его относительно недавней подружкой, но плешь ему уже успела проесть основательно), кто был самый больший скромник, ну и так далее… Меня, если честно, не волновало ни то, ни другое, ни третье, мне было бы вполне достаточно того, если бы по нашему с Жанной прибытию обратно в интернат, мы обнаружили, что в наше отсутствие внутри него не произошло ничего похожего на недавние события (а если и произошло, то это не обернулось никакими неприятностями для нас двоих)… Но более всего мои мысли занимал, радуя (или беспокоя?) при этом, тот факт, что за всё то время, пока мы провели в номере отеля «Дом Путника», странное шелушащееся пятно на моей левой руке рассосалось почти полностью, и почти же так же быстро, сколь и появилось, исчезло, как будто бы его там никогда и не было. Радовало это меня по вполне понятным и ясным причинам, а беспокоило потому что я никогда бы не мог подумать, что она, эта болячка, может исчезнуть до такой степени быстро, до такой, что причиной подобного исчезновения навряд ли могла бы быть даже та самая лекарственная мазь, что я втирал в свою руку ещё вчера.

Когда мы наконец-таки прибыли обратно на Контремор, и водворились в пенаты «родного» интерната, наши друзья, сделавшие вылазку на окрестную природу, ещё не вернулись оттуда. Это стало понятно благодаря Жанне, которая тут же узнала об этом у каких-то своих, попавшихся ей навстречу знакомых, однако особенной тревоги это пока не вызывало, так как время на часах ещё не подошло даже к одиннадцати, и вся их бравая компания могла попросту ещё спать сейчас на облюбованном им для пьянки месте.

Мы с Жанной, посидев ещё немного в интернатском кафе, и, выпив по мятному коктейлю с пирожным (хотя что за толк нам был от именно мятного коктейля, мы не имели никакого понятия – похмелья у нас Жанной как не было, так и не появилось, и никакого запаха лично я изо рта Жанны, например, не ощущал), решили расходиться, что бы вернуться по своим комнатам, и доспать там то, что не доспали в номере отеля. У меня были планы на сегодняшний день, после того, как я высплюсь – всё-таки зайти в ректорат, и попросить меня, что бы меня переселили в какую-нибудь другую комнату – подальше от комнаты Ахмеда – которого, кстати, говоря, так и не нашли – и, конечно, от той, в моем представлении, выглядящей в наиболее мрачных красках, в которой один человек сошёл с ума, а от другого – вернее, от другой – осталась только одна лишь оторванная верхняя конечность. Пусть решат этот вопрос хотя бы в течение осенних каникул, думал я, не то в итоге я вообще прекращу спать там в тёмное время суток. Я, конечно же, сознавал, что у Бреквина, должно быть, сейчас дел невпроворот и без меня, но, в конце-концов, должен же был он отнестись к моей просьбе с пониманием? По сути, он должен был сознавать хотя бы примерно, что мог сейчас ощущать я, оказавшись в роли невольного свидетеля всего этого – а поскольку одним из многочисленных девизов нашего интерната было «Спокойны, и уверенны в себе», и учительский и руководящий состав оного всегда считал, в связи с этим, за свою обязанность наблюдать за душевным равновесием каждого из своих подопечных, в свете последних событий сыграть на этом можно было особенно удачно.

Ведь они же не хотели бы, что на почве этой истории у них появилась ещё одна жертва, пусть и даже всего лишь психологической травмы, а не каких-то загадочных и пугающих обстоятельств?

Когда я, наконец, добрался до своей комнаты, то обнаружил, что комната Ахмеда уже опечатана службой охраны интерната. Очевидно, что они так его и не нашли, и, вполне вероятно, не надеялись найти вообще. Эта ерунда обеспокоила меня ещё больше, чем прежде – я никогда бы не подумал, что от поисков пропавшего человека могут отказаться так быстро, буквально на следующее утро после его пропажи. В конце-концов, стандартный срок для того, что бы объявить человека пропавшим без вести, составлял, как минимум, три дня, и столь быстрое принятие решений по поводу Ахмеда могло говорить лишь о двух вещах – либо эти парни не разбирались в действующих в цивилизованном мире законах, либо уже знали, что им его ни черта не найти.

Я с тревогой посмотрел на бумажную ленточку, которую налепили поперёк зазора между дверной рамой и непосредственно самой дверью, с синей печатью, чьими-то подписями, и зловещими чёрными, очевидно, распечатанными на ксероксе, словами «Не открывать до выяснения обстоятельств», и с каким-то неприятным ощущением чужого, напряжённого взгляда, наблюдающего за тобой откуда-то сзади, подумал, что точно такая же фигня, должно быть, наклеена и на входной двери в комнату того несчастного, сошедшего с ума парня. Вероятнее всего, подобная штука должна была висеть и на двери в комнату девушки, которая пропала без вести, попутно лишившись руки, находясь в гостях этого горе-психопата. Всего оных должно быть ровно три штуки. Что там говорила Жанна насчёт случаев, подумалось мне, один случай – это случай, два случая – это совпадение, а три случая… Три случая, кажется, согласно этому закону, назывались правилом. Я вдруг вновь почувствовал зуд, но не тот, что преследовал меня двое суток до дня сегодняшнего, а другой, который щекотал не руку, а те участки головного мозга, которые отвечали за страх и чувство самосохранения – и он был куда сильнее, чем предыдущий. Он побуждал меня заняться собственным переездом не спустя некоторое, потраченное на отдых время, а прямо сейчас, не откладывая это на потом. Да, прямо сейчас двинуть к Бреквину, и чем бы он там не был занят в это самое время, заставить его найти мне новую комнату в мужском общежитии. Что бы здесь не происходило, мне казалось тогда, что это имеет определённую тенденцию к продолжению, и ни чем хорошим, по крайней мере, для меня, не закончиться, и оставаться здесь у меня не было ни какого желания. Возможно, это было импульсом, временным порывом – я всегда был по натуре человеком довольно-таки мнительным, и напугать меня вероятностью того, что со мной может произойти что-то противоестественное, даже если эта вероятность была очень мала, было делом довольно лёгким – но тут со мной стало происходить нечто не вполне понятное – против собственной воли я стал успокаиваться, и приходить в себя после вспышки сильного страха. Словно бы, перегревшись на сильной жаре, я резко вошёл в прохладный погреб, или в водоём, где вода была не то что бы ледяной, но, по крайней мере, несколько прохладнее, чем температура парного молока. И не просто вошёл, а погрузился в него полностью, с головой. Возможно, такое ощущение было бы нормальным в том, случае, если бы я принял какое-нибудь успокоительное, и вот, наступило время, когда оно должно было проявить своё действие… Но, разумеется, ничего подобного я не принимал, по крайней мере, без моего собственного ведома. Может быть, эти умники из администрации подговорили нашего бармена подмешать нам с Жанной какое-нибудь барбитуровое дерьмо в то, что мы там закажем, едва нас с ней там увидят, промелькнула последняя параноидальная мысль в моей голове… Но потом погасла и она, и я, в буквальном смысле сам не ведая, что творю, подошёл к собственной кровати, и сел на неё, и тупым, полуживотным взглядом уставился на опечатанную дверь в соседнюю комнату. Нет, я не чувствовал какой-нибудь ерунды, вроде того, что всё, что я видел перед собой, расплывалось перед глазами, или ходило ходуном – нет, напротив, я всё видел и осознавал лучше некуда, но… От этого мне было ни жарко, ни холодно. Дверь передо мной была всего лишь дверью, пломба, висевшая на ней, была всего лишь пломбой, комната, находившаяся за моей спиной была просто комнатой, и я по прежнему был уверен в том, что она так же опечатана, как и комната Ахмеда, и я продолжал сознавать и помнить, почему так, вот только никаких эмоций, как это буквально пару секунд тому назад, у меня всё это не вызывало. Словно это было чем-то до ужаса обыденным, случающимся каждый день, а потому не должное вызывать никакого удивления, страха, или чувства паранойи.

Это просто как бы продолжало существовать, но перестало иметь всяческое значение.

Идти в кабинет к Бреквину расхотелось, зато моё усталое тело стало недвузначно намекать на потребность в небольшом отдыхе. Бреквин подождёт, подумалось мне совершенно спокойно, безэмоционально, и отчётливо, хотя и немного сонно, если я пойду к нему прямо сейчас, то от моих усталых и вялых просьб в его памяти не останется ровным счётом ничего, уже буквально на следующий же день. Лучше поспать хотя бы час, а то и все два, а потом с новыми свежими силами лезть к нашему ректору со своими проблемами. Подумав так, я кивнул самому себе, словно подведя итог дискуссии с самим собой, и, сняв ботинки, затолкал их под кровать. Потом я встал, снял с себя всю свою верхнюю одежду, надел «домашнее», тапки, и вновь уселся на кровать. Потом взял со стола мобильный, посмотрел на уровень зарядки (полная), и установил на нём таймер – полтора часа. Я рассчитывал, как всегда, что мне хватит этого, а если не хватит, то я засеку ещё часик, и досплю то, что не доспалось сразу.

Потом я развернулся, лёг на своей кровати, положив под голову подушку, а ноги подогнув под себя – и вполне себе спокойно уснул – как будто ни в чём не бывало.

Спал я где-то до четырёх вечера, то есть, как минимум, на три часа больше установленной мне самим собой нормы. Ни на какой сигнал таймера, сообщающего о том, что время для отдыха истекло, я, безусловно, не среагировал, и вероятнее, всего, спал бы до самого вечера, напрочь забыв и о делах в ректорате, и о собственном желании смотаться из этой комнаты, но меня разбудил телефонный звонок. Безусловно, он был едва ли сильнее звука таймера, но ему помогла та настойчивость, с которой он раздавался, и, мало-помалу, он проник внутрь моего головного мозга. Я, потягиваясь и зевая, приподнялся на кровати, сел, и, досадуя от уже пришедшего ко мне осознания того, что я проспал гораздо больше запланированного, нажал на кнопку вызова.

– Да, – произнёс я хмуро. Щёки у меня горели, глаза страшно слезились, так, что полностью мог открыться только правый, а в желудке было странное ощущение, будто я проглотил нечто вроде жаренного удава. Постоянно сопутствующего моему каждому пробуждению насморка не было – и это было довольно странно, так как я испытывал мучения с этим практически всю свою жизнь, и не помнил, что бы хотя бы один такой раз обошёлся без этого – Кто это?

На экран перед этим, я, конечно же, не посмотрел – спросонья было не до этого, но почему-то был уверен, что это – Жанна, решившая позвонить мне, и узнать, как у меня дела.

Но это была не она.

– Жан, чёрт, подери, где тебя черти носят, – воскликнул в динамике телефона возмущённый, и при всём этом – страшно обеспокоенный и испуганный голос Айко – Я звоню тебе уже битый час.

Я охотно верил, что именно так всё и было – звук звонка, явившийся сперва в моё вовсю резвящееся во снах подсознание, был настолько настойчив и длителен, что про него, как мне запомнилось, мне приснился целый эпизод – я, кажется где-то бродил в своих сновидениях, и эта настойчивая полифоническая мелодия преследовала меня, как верный пёс. Там, во сне, я сознавал, что это телефон, и что он у меня в кармане, и что на вызов надо ответить – однако ж не мог сделать этого… Или очень не хотел.

– Я спал, извини, – произнёс я вяло – Что такое? Вы уже вернулись с пикника?

– Все, кроме меня, – сказал Айко таким тоном, словно это было началом какой-то невероятной истории; но рассказывать её мне ему было явно некогда, и поэтому продолжил о другом – Послушай, Жан… Мне очень нужна твоя помощь сейчас… Я сейчас всё ещё в роще, на её опушке, и я хочу, что бы ты подошёл ко мне. Сейчас. Немедленно.

– Зачем, – удивлённо выгнул я брови, и тут же почувствовал страх, щекочущий меня где-то изнутри – С тобой что-то произошло? Пропорол или сломал ногу?

– О, Боже, да нет же, – воскликнул Айко рассерженно – Какая нога?! Слушай, не тяни кота за хвост, просто приди сюда, и ты сам всё увидишь…

Что за ерунда, подумал я с ещё большим беспокойством… И внезапно, к своему собственному удивлению, ни с того, ни с сего стал вновь ожидать того самого приступа внезапного успокоения, что приключился со мной ещё перед сном – словно это было какое-то автоматическое устройство, которое включалось бы, реагируя на на какой-то внешний реагент, вроде выброса адреналина или гидрокортизона в кровь.

Однако он ко мне не приходил

– Чёрт, если это до такой степени важно, то почему ты не можешь сказать мне об этом по телефону, – поинтересовался я удивлённо, окончательно стряхивая с себя остатки сна – Ты всё ещё в Монтебрю, или уже в вестибюле нашего Интерната?

– Жан, ты тянешь время, тогда как сейчас решается в буквальном смысле вопрос жизни и смерти, – воскликнул Айко с какими-то практически опереточными интонациями – Всё, приходи быстрей, я тебя жду.

С этими словами мой замечательный друг Айко Филлипс прервал связь, оставив меня на перепутье довольно-таки сомнительных дорог – или послать его к чёртовой матери (и поссориться с ним окончательно, плюс к этому терзаясь любопытством пополам с муками совести – а что же там с ним такое было? а вдруг ему действительно было нельзя справиться без меня?), или же таки прийти к нему на помощь (и, вполне вероятно, удостовериться в том, что история, начатая в комнате за моей стеной, имеет свойство жить и продолжаться, при этом ветвясь и выгибаясь под самыми причудливыми углами, словно одно из тех жутковатых деревьев, которые любят снимать в качестве декораций режиссёры вроде Тима Бёртона, и иже с ним).

Подумав, я выбрал второе, и стал вновь одеваться, на сей раз, правда, ограничившись ботинками, джинсами, рубашкой и тёплым кардиганом из серой шерсти на четырёх больших чёрных пуговицах. Я полагал, что, добираясь до опушки Монтеброта, я в этом не замёрзну. Затем я быстро вышел из своей комнаты, и поспешил в сторону лифта.

В лифте мне попался Боджо Смитсон, тот самый здоровенный парень-афроамериканец, который должен был – верней, почти наверняка участвовал в том самом вчерашнем пикнике вместе с Айко. Он ехал вниз, очевидно, проводив свою подружку – Ирену – до её комнаты в женском общежитии, а теперь направляясь на свой этаж в мужском, перед этим пройдя из первого крыла во второй по верху, через учебный корпус. Его сурово выглядящая, всегда какая-то чересчур взрослая для его возраста физиономия не выражала на данный момент ни единого проблеска какой-либо эмоции, глаза были полуприкрыты веками, и взгляд их был устремлён в пол кабинки лифта. Увидев меня, он молча кивнул, с достоинством какого-нибудь древнего африканского короля, неведомыми силами перенесённого из глубин прошлого в современный мир (но, тем не менее, сохранившего своё царское самообладание), пожал мне руку, и продолжил ехать со мной дальше, вниз. На втором этаже он вышел, так и не проронив и слова – а через секунду лифт доставил до пункта назначения и меня. Продолжая чувствовать себя Алисой, провалившейся в кроличью нору, я вышел в вестибюле, абсолютно пустом и тихом, как всегда это бывало в эти часы, затем, выйдя на улицу, через внутренний двор выбрался за пределы территории интерната. Охранник, дежуривший на КПП, даже ухом не повёл, когда я прошёл мимо его места дежурства – хотя я полагал, что именно тут-то у меня и будут проблемы, ведь, в конце-концов, за последние пару дней на территории острова и интерната бесследно пропали уже двое учащихся, и службу охраны должны были предупредить о том, что бы они были постоянно на стороже, и тщательнейшим образом наблюдали за всеми, кто входит на и уходит за пределы территории нашего учебного корпуса, и проверяли их личности, а, при надобности, даже запрещали перемещаться из одной локации в другую. Поскольку я был фактическим свидетелем первого таинственного исчезновения, меня это должно было коснуться в первую очередь, и, будь я на месте Бреквина, я бы немедленно отдал распоряжение наблюдать «за этим самым Морти» день и ночь, и уж точно наложил вето на то, что бы я мог свободно выбираться за пределы интернатской территории без сопровождения чьего-либо ответственного лица – однако, судя по поведению охранника, таковых либо пока ещё не поступало, либо Бреквин был слишком глуп, что бы вообще издавать нечто подобное.

Прямо за КПП начиналась неширокая поляна с жухлой серо-жёлтой травой, наводящей при такой сумрачно-ветреной погоде на не слишком-то весёлые мысли бессодержательного характера, через которую вели три вытоптанные тропинки, одна из которых – средняя по ширине – уводила к катерному причалу, вторая – наиболее широкая – огибала видневшуюся впереди рощу Монтебрю справа и выводила к месту остановки парома, курсировавшего между Контремором и островами Лью и Джойнстон (последний был в три раза крупнее самого Контремора, и располагал городом Ангисс в пределах своих берегов – именно там жили большинство наших учителей, а так же почти вся обслуга и администрация, включая Бреквина), ну, и наконец, самая малая из них вела непосредственно на опушку леса. Я выбрал именно её, и стал продвигаться вперёд, к виднеющимся впереди деревьям. Я попытался вглядеться впереди себя, между их стволов, пытаясь разглядеть там что-то вроде ожидающего меня со своей проблемой Айко, однако там как будто бы никого не было – при этом не было везде, по всему периметру опушки, насколько мне позволяло видеть моё довольно-таки слабое зрение. Чёрт, подумал я со смесью неуверенности и досады, если ты, Айко, затеял надо мной какую-нибудь идиотскую шутку, то будь уверен – задницу я тебе надеру при первой же возможности… Продолжая оглядываться по сторонам в поисках своего злосчастного индейского друга, я приближался к краю опушки всё ближе и ближе, пока не начал видеть стволы и безлистные ветви деревьев, растущих на её краю, во всех их подробностях, а его всё не было видно, даже дальше, в глубине леса… Немного вбок и вглубь, я заприметил какое-то движение, и повернул голову в его сторону… И в этот же самый миг Айко выскочил из леса с совершенно другой стороны, и буквально в несколько шагов подскочил ко мне, напугав меня так, что от неожиданности я чуть было не упал наземь.

– Господи, ну, слава Богу, ты всё-таки явился, – сказал он мне, задыхаясь и с облегчением одновременно. Никакого головного убора на нём не было, так что ветер свободно трепал его гладкие тёмные волосы, словно какой-нибудь древний штандарт, сделанный из конского хвоста или гривы, и только тогда я понял, что ветер на улице довольно сильный, балла этак на четыре; странно, что сам я не замечал этого нисколько, хотя при моём довольно-таки хлипком одеянии это было должно было быть очень и очень заметно. Сам Айко был одет довольно-таки тепло, едва ли не по зимнему, в тёмный пуховик от Хелли Хансен, дорогие туристические ботинки Columbia с высоким голенищем и толстой подошвой, в которые были заправлены широкие, тёмные джинсы, вздувшиеся на нём, словно клоунские шаровары – Идём быстрее, я должен показать тебе что-то. Клянусь, ты должен просто-напросто упасть в обморок от удивления…

Падать в обморок от удивления мне вовсе не хотелось, однако я предпочёл не оглашать это в слух, поэтому я просто поинтересовался, что там, и почему ему, Айко, вдруг пришло в голову, что это непременно должен увидеть я.

– Когда мы были на пикнике, вернее, уже когда выбирались с него обратно, мы наткнулись в лесу на кое-кого, – наклонившись в мою сторону, едва ли не полушёпотом пояснил мне Айко – Я думаю, что она как-то связана с тем позавчерашним происшествием в комнате за твоей стеной…

– О, Боже, – я еле сглотнул тут же появившийся в моей глотке сухой ком – Только этого мне не хватало… Она? Это девушка?

– Да, чёрт возьми, девушка, очень симпатичная девушка, но нет, явно не лесной эльф, если ты об этом… Мне кажется, что она из нашего интерната… Да, чёрт же побери, давай пойдём быстрее, ей плохо, и…

– Постой, почему ты звонишь мне, в таком случае, а не в чёртову службу охраны, – поинтересовался я уже несколько озлобленно, чувствуя, что падкий до сенсаций Айко готов вот-вот втянуть меня в то, в чём оказаться я сам был отнюдь не готов – Тем более, что ей плохо…

Айко посмотрел на меня так, словно бы у меня начался внезапный и острый припадок шизофрении.

– Чёрт, да что же с тобой такое, – пробормотал он спустя некоторое мгновение, недоверчиво осмотрев меня с ног до головы, словно не мог поверить в то, что я действительно приду сюда по его просьбе – В кого ты превращаешься, скажи мне на милость?

– Ни в кого…

– Я так не думаю. Твой характер начинает приобретать оттенок характера закоренелого тупицы и мудака, уж извини меня… Сначала эта фигня с проводами твоих телефона, компьютера и прочего дерьма, потом ты вдруг ни с того, ни с сего отказываешься от вылазки с нами на природу, меняя его на небольшое романтическое приключение со своей подружкой в этой ужасной, пропахшей рыбьими кишками дыре под названием Пордже…

– Слушай, я просто предлагаю вызвать сюда охрану, что бы это они, а не мы, возились с этим найдёнышем, занимались приведением её в чувство, выяснением личности, и дальнейшим препровождением её в стены интерната. Тут нет ничего мудацкого, просто я напрочь отказываюсь понимать, почему вы – в, частности, ты – не смогли сделать этого раньше, когда вы ещё были тут вместе, и не хочешь сделать этого прямо сейчас, когда ты остался один… Ну, или со мной… Или – постой, – я вдруг смутился, думая, что совершил ошибку, неправильно поняв его действия – Ты уже сказал остальным, что бы они сообщили об этом кому-нибудь в Санхилл?

Айко с горьким видом вздохнул.

– Нет, – сказал он мне с видом осужденного на смертную казнь, который признаёт свою вину, однако думает, что у него просто не было иного выхода в этом жестоком и ужасном мире – Но я собирался позвонить прямо сейчас. Собирался сказать, что это я нашёл пропавшую девушку, вернее, я и ты, а ты, кроме всего прочего, помог мне её опознать…

– Опознать?! Айко, я не видел этой несчастной – если ты имеешь в виду именно её – не разу в своей жизни, а если и видел, то она ни разу не сообщала мне, что готовиться стать жертвой одного из спятивших учеников, после чего исчезнуть, оставив о себе на память одну свою оторванную руку… Кстати, у неё одна рука или две?

– Нет, две, – сообщил он мне мрачно, и вдруг его тёмные миндалевидные глаза вспыхнули чем-то, возможно, последней надеждой заинтересовать меня – Чёрт, тут-то и есть самое интересное. Руки две… Но у меня сложилось такое впечатление, что когда-то она была именно однорукой… Так ты идёшь, или нет? Я позвоню в охрану, конечно… Но будь я проклят, если ты не должен взглянуть на неё!

Действительно, Айко, будь ты проклят, чуть было не ляпнул я, однако, опомнившись, не стал говорить вслух ничего, подумав почему-то, что это будет слишком уж плохой приметой, которая почти наверняка сбудется. Вместо этого я только лишь вздохнул тоже, пожал плечами, и жестом показал ему вглубь леса – уж если я тут, то я тут, так что изволь оправдать то, ради чего я сюда явился.

Однако внутренне от его фразы – было две, но у меня сложилось такое впечатление, что когда-то она была именно однорукой – меня уже начала бить крупная дрожь. Ощущение падения в глубины кроличьей норы подскочило так ощутимо, что его можно было буквально измерять, как радиационной фон, давление, или концентрацию углекислого газа в окружающем воздухе. Идти вглубь рощи, вслед за Айко, мне хотелось всё менее и менее, однако я знал, что этого парня иногда бывает просто не остановить, а если и остановить, то это просто-напросто приведёт его в ярость, и он наверняка вдребезги рассорится с тем, кто пытался это сделать. Ссориться с ним сейчас мне хотелось менее всего – в моём сознании это был уж слишком достойный финал для всего, что происходило вокруг меня… Хотя, даже, и не совсем финал, скорее, только лишь окончание одной из первых глав в какой-то весьма дурной и продолжительной истории.

Лицо же Айко расслабилось – очевидно, он вновь почувствовал, как взял в руки поводок, и нацепил его на мою шею. Ничего, подумал я недовольно, у меня ещё будет время и возможность показать тебе, что я не вполне достоин таких почестей.

– Тогда идём, – сказал он коротко, и зашагал в лес.

Я, лелея в своей душе темнейшие предчувствия, направился вслед за ним.

Спустя минуту или две, пробираясь по какой-то лесной тропинке, мы с ним оказались на какой-то небольшой, хмурого вида поляне, с пятном какого-то древнего летнего костра в её центре, и растущей чуть поодаль от него понурой серой берёзой.

Под этой самой берёзой сидела девушка. Она сильно дрожала – что было неудивительно при такой погоде, да с её одеждой – она была в домашних тапках, носках, коротких, на треть бедра, шортах, и кажется, футболке. Кто-то – это, кажется, был Боджо, потому что я пару раз видал такую вещь на нём – накрыл её своей коричневой дублёнкой из натурального меха ламы – но она была слишком коротка для неё, и, кроме того, совсем не спасала её от холода, идущего от стылой, мокрой листвы.

– Дерьмо собачье, – только и произнёс я, а потом, когда, очнулся от мимолётного изумления и ужаса, прибавил, вопрошая у Айко – Она давно в таком состоянии?

– В каком – таком?

– Полузамёрзшем, идиот, – воскликнул я нервно, не выдержав всей бредовости этой ситуации – Час, два, три – сколько?

– Я… Я не знаю, – стушевался Айко, недоверчиво смотря на меня. Я редко когда так орал на него, и это сделало своё дело – Когда мы нашли её, на ней не было даже куртки…

– Дьявол, да ты же просто-напросто немедленно должен позвонить в службу охраны, потому что если ты не сделаешь это прямо сейчас, и охранники прибудут сюда минутой или другой позже, то эта дама банально даст дуба прямо на наших глазах…

– Хорошо, хорошо, успокойся…

– Да, и ещё – сними с себя этот чёртов пуховик, и сунь ей под задницу, пока она не промёрзла тут вплоть до самого головного мозга… Сними, и скажи ей, что бы положила это под себя.

– Жан, она не может говорить, и человеческой речи не понимает тоже…

Меня это заявление немного сбило с толку, но не надолго – в конце-концов, одному Богу было известно, сколько эта девчонка скиталась по острову – и, уж если не успела уже отморозить свои мозги, то лишиться дара речи и сознания хотя бы на время могла запросто.

– Хорошо, – сказал я – В таком случае мы с тобой делаем так – ты снимаешь с себя пуховик, кладёшь его на землю рядом с ней, а затем мы вместе берём её под руки, и пересаживаем с земли на него.

– О'кей, ладно, как скажешь, – побормотал Айко удивлённо, и принялся стягивать свой пуховик с себя, про себя бормоча что-то вроде не то: «Что, чёрт, возьми, с тобой происходит», не то, «Ты хотя бы знаешь, сколько эта хреновина стоит». Лучше бы первое, потому что второе было уж совершеннейшим верхом царящего вокруг меня безумия. Потом он расстелил пуховик рядом с незнакомкой, и мы вместе, общими усилиями, посадили незнакомку на него. Она при этом не издала ни единого звука, и, кажется, вообще не подозревавшая, что с ней сейчас производят какие-то манипуляции, обладала пластикой дохлой океанской селёдки, только что вытащенной из бочки с рассолом – говоря словами моего знакомого, Джерри Пирсона, хоть надевай на её голову кастрюлю, и стучи ложкой по донышку. От неё, ко всему прочему, исходил какой-то непонятный запах – не то что бы духов, а каких-то пряностей или ароматических масел – Бог весть, что это было, но пахло это довольно приятно… Хотя я и ума не мог приложить, что за ерунда это была, так как не чувствовал подобного запаха за всю свою жизнь.