Читать книгу Костяной ветер - - Страница 1

Природа не прощает. Она не знает снисхождения. Ты либо вписываешься в её бесконечный, бездушный цикл, либо становишься удобрением для мхов, оставляя после себя лишь обглоданные временем и зверями кости. Иван впитал это знание с молоком матери, которого, впрочем, почти не помнил. Его дед, седой и корявый, будто вывернутый бурей корень вековой сосны, говаривал: «Здесь ты не хозяин. Ты просто гость. А гость либо учится жить по законам истинного Хозяина, либо становится его добычей».

К восемнадцати годам Иван уже многое умел. Он свободно читал следы на снегу: вот здесь лиса замешкалась, почуяв смерть, а здесь заяц метнулся в панике, и его страх до сих пор висит в морозном воздухе горькой миндалинкой. Юноша безошибочно отличал шелест ветра в пихтах от шороха зверя в кустах, но главное, осознал: природа не терпит суеты. Суета – признак слабости. А слабость издает  запах, крайне притягательный для того, кто прячется в синеве сумерек.

Один из дней, январский и вымерзший до хруста, Иван помнил до мелочей. Возвращаясь с неудачной охоты с пустыми промёрзшими руками, он решил срезать путь через Абухан. Река мирно спала под ледяным панцирем, казавшимся монолитным. Неожиданно лёд под ногами молодого охотника глубоко вздохнул и стал тихо оседать. Паника, острая и слепая, метнулась из пяток к сердцу и обратно. Но тут же где-то в глубине сознания прозвучали слова, произнесенные голосом деда: «Не боись. Река чует страх и подпитывается им».

Иван замер. Потом, преодолевая дикий ужас, раскинул руки в ледяной мгле. Дыхание, прерывистое и редкое, постепенно стало подчиняться воле. Охотник не выплыл – его вытолкнула обратно сама стихия, словно попробовав на вкус и решив оставить на десерт.  Он осторожно отползал от пропасти, оставляя за собой влажный след. Прорубь зияла беззубой чёрной пастью, тихо ухмыляясь.

И вдруг …

– Туки-тук, – донеслось до него. Сердце бешено заколотилось. Перед глазами всплыла картина: изба, треск поленьев, танцующие по стенам тени, за окном – вой ветра, от которого стынет кровь. Дед Тихон скручивает «козью ножку» и  говорит:

– Здесь, Ванятка, все обладает своим нравом: не только вода и лес. Есть кое-что пострашнее. Не приведи господь столкнуться с Хозяином ветра. Он тебя просто так не отпустит – нет, шалишь! Он сначала нащупает твое слабое место: желание твое сокровенное, обиду какую  али еще чего – одним словом, трещинку в душе. Там он, как плесень, и разрастается. И чувствуешь ты тогда то, чего в другое время не увидел бы и не услышал.

Маленький Иван замирал, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Сначала ты услышишь стук, – продолжал дед. – Тихий такой, будто мёртвые кости постукивают друг об дружку. Потом – шёпот. Он будет звать тебя голосами близких, кто уж упокоился. И если хоть на секунду поверишь, то увидишь их: отца, мать, сестру… Они будут манить, улыбаться, просить подойти ближе. Но не верь, потому как это не они – это голоса Хозяина ветра.

В избе повисла тишина, густая и липкая, и в ней слышалось, как оседают угли в печи, обнажая свой жар.

– Они будут заманивать тебя в круг. Круг этот непростой: он гладкий, как лёд, и блестящий, как зеркало. В этом зеркале ты увидишь все плохое, что успел натворить – хорошее оно не покажет. И душа твоя будет навеки принадлежать этому месту и Хозяину. Он уж дальше сам распоряжается душой человечьей, котора к нему попала.

– А тело? – выдохнул Ванятка, весь сжавшись в комок. – Что с телом-то будет?

Дед тяжело покачал головой:

– Ох-ох-ох… Сказывают, что видит человек своего двойника, когда попадет в круг-то. Тело свое видит, но вернуться в него уже не может.  И возвращается это тело, малец, назад без души. Оно ходит, ест, спит. Но внутри – пустота, которую Хозяин заполнил своим дыханием. И смотрит тело на родных глазами, в которых плавают, как льдинки в проруби, чужие воспоминания.

– А мама – она тоже встретила Его?

Старик не ответил, лишь задумчиво загасил самокрутку. Мать маленького Ванятки, Мария, исчезла в  ночь, когда ветер завывал на все лады.  Она вышла за дровами во двор – и больше не вернулась. Отец, обезумев, носился с топором по всей округе и вернулся лишь с ее платком, зацепившимся за сучок у самой опушки леса. Дед тогда молча сгрёб платок и кинул в печь, а соседки, толпившиеся в дверях, крестясь, шептались: «Хозяин забрал Марью-то, не иначе».

…Память, острая и безжалостная, отступила так же внезапно, как и нахлынула. Пятидесятилетний Иван, превратившийся за три часа неподвижной засады в часть пейзажа, медленно выдохнул струйку пара. Он давно уже был не тот юнец, испугавшийся чёрной проруби – теперь мужчина стал плотью от плоти тайги, её законов. И когда могучий лось, владыка этих мест, вышел на опушку, охотник выстрелил не сразу. Он пристально наблюдал, как снежная пыль осыпается с  величественных рогов зверя, как мерно двигаются его бока  в такт спокойному дыханию.

Выстрел прозвучал  сухо. И после него воцарилась глухота. Будто Ивана, лося и весь мир укутал снежный саван, впитавший в себя все звуки, чтобы не потревожить невидимых покойников. По спине мужчины прополз холодный слизняк тревоги.

Он, нарушая собственные правила, засуетился: быстро, почти не глядя,  прикоснулся ладонью ко лбу ещё тёплого зверя. И вдруг в этот момент, наклонившись, он понял: на него смотрят. Он чувствовал этот тяжелый взгляд, ползающий по шее, по рукам, впивающийся в спину. Не птичий, не звериный. Не человеческий.

Иван замер, вжавшись в подошвы валенок, снова ощутив себя испуганным мальчишкой. Воздух стал вязким, плотным, как кисель. Им было трудно дышать. И сквозь эту густоту, будто сквозь толщу воды, пробился звук.

Туки-тук.

Туки-тук. Чётко, размеренно. Не дерево о дерево. Кость о кость. Сухое, пустотелое постукивание, отбивающее ритм забытого в снегах сердца.

– Кто здесь? – собственный голос показался Ивану ему чужим, простуженным, потерявшим всю свою таёжную твердость.

И ответ пришёл. Шёпот, обволакивая сознание, минуя уши, вливался прямо в мозг.

– Это я, Ванечка…

Мужчина замер.

– Как ты вырос…

Слова  вползали в сознание, оставляя за собой липкий, тошнотворный след. И с ними пришёл запах. Это был приторный аромат мёда, влажной овечьей шерсти, печного дыма и чего-то ещё – глубоко животного, первобытного, от чего сводило скулы и подкатывала тошнота.

Иван отшатнулся, рукой ударился о ствол березы. Боль на мгновение рассеяла морок. Но лишь на мгновение. Вновь воцарилась тишина, но теперь это была тишина ловушки. Внимательная, напряжённая, выжидающая. И в её глубине, на самой грани слуха, зародился новый звук. Не слышимый, но ощущаемый – тонкий, пронзительный свист, будто лезвие проводят по краю хрустального бокала. Он вибрировал в зубах, в костях предплечий, вызывая тошнотворную резь. И этот звук двигался. Не прямо. Он описывал вокруг охотника круги, сужая периметр, затягивая петлю из морозного воздуха и первобытного ужаса.

Следом вернулся шепот . Теперь прямо за спиной, теплясь у самого уха, проникая сквозь толстую ткань телогрейки и заставляя сердце бешено колотиться о рёбра.

– Наконец-то ты пришёл, сынок. Я так долго ждала. Ванечка, дай матери на тебя взглянуть. Повернись же ко мне.

Внутри предупреждающе зазвучал голос деда: «Не верь!». Но тихий шепот лился тёплым молоком и пеленал раны утраты:

– Это я носила тебя под сердцем. Это я песни тебе пела. Куска хлеба недоедала, ночей недосыпала. Это я, мама твоя!

– Ма-ма,– хрипло вырвалось из губ мужчины. Он вдруг по-детски всхлипнул. – Мама!

Иван обернулся…