Читать книгу Я Адам – исповедь для тебя - - Страница 1

Я – Адам. И я будущий серийный убийца.

Эта фраза зависла в воздухе моей комнаты, прилипла к серым обоям, смешалась с запахом старой пыли и ноябрьского тумана за окном. Я написал её пять минут назад. Чернила ещё влажные. Они впитываются в бумагу, как кровь в песок.

Я не ищу оправданий. Я начинаю протокол.

Мой молчаливый Собеседник. Тот, кто держит эти страницы. Я обращаюсь к Тебе, потому что больше говорить не с кем. Голоса в голове не в счёт – они участники процесса, а не судьи. Доктор Шоу видит лишь туманный контур карты, я же чувствую каждый камень под ногами на пути в ад. А Лоретта…

Мать давно молится не о моём спасении, а о триумфе той тьмы, которую она в меня посеяла.

Я веду этот дневник не как исповедь грешника. Нет. Это – фиксация эксперимента. Эксперимента над душой, над её пределами, над той тонкой плёнкой, что отделяет мысль от действия.

Я – и субъект, и наблюдатель. И скоро, очень скоро, мне понадобится свидетель.

Ты им и станешь.

Ты узнаешь всё. Про рыжие лапки на холодной земле. Про тишину, которая громче любого крика. Про Виктора, Анну, Джеймса и других – моих вечных спутников, моих демонов и ангелов, чьи голоса сплелись в один невыносимый хор. Про город Грейтон, этот вечный ноябрь, пропитанный отчаянием. Про неё. Про Кристин.

Но начать нужно с конца. С сегодняшнего дня. С того, что через несколько часов должно случиться.

Сегодня я должен сделать выбор. Убить или не убить.

Палата в заброшенной лечебнице «Колодец». Полумрак. Холодный металл в моей руке – знакомый, почти родной вес. И Она стоит там, в луже лунного света. Она улыбается. Она ждёт. Её губы шепчут то самое слово, от которого сжимается всё внутри: «Совершенство».

Но когда я смотрю на лезвие, я вижу отражение не её, а себя. Искажённое. Расколотое.

И тогда вопрос, который разрывает мой череп изнутри, обращён уже не ко мне, а к Тебе:

Выбор за кем?

За мной,который помнит запах детства – ладан и страх?

За Виктором,чья ярость горит, как спирт?

За Джеймсом,который холодно взвешивает шансы?

За Ней,моим отражением в тёмном зеркале?

…Или выбор за Тобой?

Прочитай эти страницы. Услышь голоса. Взвесь улики. И когда дойдёшь до последней записи, до края пропасти, куда я сейчас смотрю… реши.

Кого из нас я должен зарезать сегодня вечером?

Твой, Адам.

Грейтон. Сейчас. Туман стелется по подоконнику, цепляется за строки.

Глава 1: Дом на Холме

Тишина здесь не была пустотой. Она была веществом. Густым, тяжёлым, как сироп, заполнявшим каждый уголок дома на холме. Я стоял посреди гостиной, слушая, как она давит на барабанные перепонки – ровный, неумолимый гул, похожий на звук высоковольтных проводов за окном.

Запах. Он въелся в стены, в потёртый ковёр, в мою кожу. Смесь ладана, выветрившегося за двадцать лет, и сырости старого дерева. И под этим – едва уловимый, но никогда не исчезающий запах плесени. Не той, что на стенах, а той, что растёт в закоулках, куда не заглядывает солнце. В душах.

Я закрыл глаза, и детство вернулось не картинками, а тактильными воспоминаниями.

Пол. Шершавый ковёр цвета запёкшейся крови. Но под ним, в самом центре комнаты, между диваном и телевизором, который никогда не включался, была половица. Она скрипела. Не громко, не жалостливо – а тонко, пронзительно, как крик запертой птицы. Я научился обходить это место семилетним зигзагом, даже во сне.

Однажды, забывшись, я наступил на неё босой ногой. Скрип разрезал тишину, как нож. Из кухни донёсся звук – лязг. Ложка, брошенная в раковину. Ни слова. Только этот звук. И холодный пот, выступивший между лопаток.

Кухня. Царство Лоретты. Не матери – Лоретты. Там пахло иначе. Резко, стерильно. Уксусом и хлоркой. Стол, отполированный до болезненного блеска, отражал потолок с такой ясностью, что в детстве я думал: под нами – ещё один, перевёрнутый мир, и вот-вот из-под стола протянется рука и схватит меня за лодыжку. На полке, ровно по центру, стояли её инструменты. Не ножи – инструменты. Шесть штук, с чёрными ручками, разного размера. Они всегда лежали параллельно друг другу, лезвиями к стене. Их никогда не использовали по назначению. Они просто были. Иконы контроля. Однажды, лет в девять, я повернул самый маленький ножик лезвием от стены, всего на градус. Час спустя Лоретта вошла в мою комнату. Молча взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету. Её глаза, серые и плоские, как галька, изучали меня. «Нечисть любит беспорядок, Адам, – сказала она тихо. – Не корми её». Она не ударила меня. Не наказала. Она просто ушла. А я три дня не мог есть – горло сжималось в спазме.

Её комната. Дверь всегда приоткрыта ровно на ладонь. Не для контроля – для исповеди. Ночью, сквозь сон, я слышал её молитвы. Неустанный, монотонный шёпот, похожий на жужжание огромной мухи. Иногда он прерывался всхлипом. Не слезами – звуком, похожим на рвотный позыв. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как её вера, ядовитая и отчаянная, просачивается сквозь стену и оседает на моей коже липкой плёнкой.

Я открыл глаза. Я был здесь не как гость. Как археолог на месте собственной гибели. Лоретта уехала на два дня – редкое «милосердие» церковного съезда. Ключ под ковриком не поменялся.

Я пришёл за уликой. За доказательством, что не всё было так, как я помню.

Мой взгляд упал на буфет у стены – тяжёлую, тёмную громаду. Верхняя полка. Там, за хрустальной вазой, которая никогда не видела цветов, лежал альбом. Пыль легла на него ровным саваном. Я потянулся, и мои пальцы оставили на бархатной обложке четыре чётких следа.

Я открыл его. Черно-белые, затем выцветшие цветные снимки. Лоретта молодая, с жёсткой улыбкой. Незнакомые родственники. И… я.

Младенец на руках. Мальчик лет трёх с мячиком. Мальчик лет семи на фоне этого самого дома.

Я вглядывался в эти лица. Искал трещину. Тень. Предвестник.

Но его не было.

На фото мальчик лет пяти сидел на траве, солнце освещало его волосы. Его рот был растянут в смехе, глаза – узкие щёлочки от удовольствия. Он был… счастлив. Беззаботно, глупо, по-детски счастлив.

Я не помнил этого. Не помнил ни этого момента, ни этого чувства.

Я прикоснулся к фотографии. Бумага была холодной. Я ждал, что вот-вот из глубины памяти всплывёт запах скошенной травы, тепло солнца на коже, смех.

Ничего. Только тихий гул в ушах и знакомый привкус меди на языке.

Кто ты? – подумал я, глядя на улыбающегося мальчика. И куда ты делся?

И тогда, в гробовой тишине дома, я услышал первый шёпот. Едва различимый, будто из соседней комнаты.

Он никуда не делся, – прошептал чей-то голос, лёгкий, как шелест страницы. Он просто спит. Под толстым – толстым слоем льда.

Хочешь, разбудим?

Я резко захлопнул альбом. Пыль взметнулась в луче света из окна, закружилась в безумном танце.

Я знал, что голос был моим. Просто мыслью, одетой в слова. Но он прозвучал снаружи. Словно кто-то действительно стоял за моей спиной и наклонился к самому уху.

Сердце забилось чаще, но не от страха. От… любопытства. От смутного, запретного возбуждения.

Я положил альбом на место. Аккуратно стёр следы пальцев с бархата. Всё должно остаться как было. Беспорядок кормит нечисть.

На пороге я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на коридор, уходящий в темноту. На ту самую скрипучую половицу. На приоткрытую дверь комнаты Лоретты.

И мне показалось, что в щели этой двери, в самой гуще теней, на миг мелькнуло что-то бледное. Не лицо. Просто пятно света, принявшее форму глаза. Он смотрел на меня. Без осуждения. Без любви. С холодным, научным интересом.

Я вышел, запер дверь, сунул ключ под коврик.

Туман на улице сгущался, превращая дом на холме в призрачное очертание, в мираж. Я спускался по мокрой дороге, и ледяная капля с ветки клёна упала мне за воротник, скатилась по позвоночнику.

Я вздрогнул.

А в голове, яснее, чем прежде, прозвучал новый голос. Грубый, с хрипотцой.

Слабак, – проворчал он. Надо было спалить это гнездо. Спалить и танцевать на углях.

Я ускорил шаг. Но улыбка того мальчика с фотографии, чуждая и невозможная, не отпускала меня. Она плыла перед глазами, как пятно на сетчатке.

Её нужно было стереть. Заменить чем-то настоящим. Чем-то, что я смогу почувствовать.

И я вдруг с тоской вспомнил, как в детстве гладил рыжую кошку с нашего сарая. Её шерсть была тёплой и живой, а мурлыканье вибрировало у меня в ладонях.

Это воспоминание было острым, как осколок. И оно почему-то испугало меня больше, чем все тени в доме Лоретты.

Впереди, внизу, в тумане, тускло светились огни Грейтона. Мой город. Моя клетка.

Я спускался в него, ощущая, как с каждым шагом лёд внутри меня сковывает всё плотнее. И где-то глубоко, под этой толщей, тот смеющийся мальчик на мгновение умолк.

И прислушался.

Глава 2: Марта

Память – предатель. Она не хранит события, она хранит их отражение в луже, уже искажённое падением капель. Но некоторые воспоминания затвердевают, как янтарь, запечатывая в себе не образ, а всю суть момента. Запах, звук, тактильный взрыв. И боль.

Мне было пять лет. Лето в Грейтоне – это не солнце, а редкие перерывы в бесконечном дожде, когда небо на мгновение разрывалось, выпуская на землю горячее, влажное дыхание. В один из таких перерывов я сбежал.

Недалеко. Просто в старый сад за сараем, который давно перестали полоть. Там, в зарослях крапивы и репейника, царила своя жизнь. И она была рыжей.

Её звали Марта. Никто не давал ей это имя. Оно просто было. Большая, ленивая, полудворовая кошка с шерстью цвета осеннего заката и зелёными, раскосыми глазами. Она терпеть не могла людей. Но ко мне – приходила.

В тот день она лежала на теплом, нагретом солнцем камне у забора. Я сел рядом, не решаясь прикоснуться. Она мурлыкала, и это мурлыканье было похоже на далёкий, спокойный гул генератора – звук жизни, работающей на холостом ходу.

Я протянул руку. Медленно. Она понюхала мои пальцы, потом резко, почти нежно, ткнулась лбом в ладонь. И позволила себя гладить.

Вот он, тот тактильный взрыв: шерсть под пальцами. Не просто мягкая, а живая, тёплая, пульсирующая. Каждый волосок был проводником. От её бока, поднимающегося и опускающегося в такт дыханию, через мою ладонь, по руке, прямо в центр груди шёл ток тихого, необъяснимого счастья. Я смеялся. Шёпотом. Что бы не спугнуть .

В её глазах не было ни страха, ни оценки. Было лишь принятие. В её мире не существовало Лоретты, молитв, скрипящих половиц. Существовали солнце, камень и мальчик, чьи пальцы знали, где за ухом самая приятная для почёсывания точка.

Это был первый и последний раз в моей жизни, когда я чувствовал себя целым. Не частью чего-то, не осколком, а законченным, самодостаточным миром, который на секунду синхронизировался с другим таким же миром.

Затем грянул гром.

Не с неба. С кухни. Раскрылась дверь, и в тишину сада ворвался голос Лоретты. Не крик, а ледяное, отточенное лезвие звука:

–Адам. В дом. Сейчас.

Марта вздрогнула, как от удара током. Её тело, только что расслабленное и податливое, превратилось в сгусток испуганных мышц. Зрачки расширились, стали чёрными безднами. Она рванула с камня.

Её движение было паническим, слепым. Она не видела проволоку – старую, ржавую, торчавшую из-под прогнившей доски забора. Я даже не понял сразу, что произошло. Услышал лишь короткий, хриплый звук – не мяуканье, а скорее хриплый выдох. И увидел, как её рыжий комок, вместо того чтобы скользнуть в щель, дернулся, замер, бешено забился на месте.

Я подполз. Сердце колотилось где-то в горле.

Она запуталась. Проволока впилась в основание хвоста, туго обмотавшись вокруг, вгрызаясь в шерсть и кожу. Чем больше она дергалась, тем туже затягивалась петля. Она уже не мурлыкала. Она шипела, отчаянно, слепо, царапая землю когтями.

Я потянулся, чтобы освободить её. Мои пальцы, только что ласкавшие её, теперь дрожали. Я нащупал холодную, шершавую проволоку. Попытался размотать. Не получалось. Она была натянута как струна, и каждое движение кошки впивало её глубже.

– Не дергайся, – прошептал я, не зная, кому говорю – ей или себе. – Сейчас, всё сейчас…

Сверху, из окна кухни, снова донёсся голос. Тише, но оттого ещё страшнее:

–Я сказала сейчас. Или я сама приду.

Паника, холодная и липкая, обволокла мозг. Я потянул сильнее. Марта дико вывернулась и впилась когтями мне в тыльную сторону ладони. Боль была острой, чистой. На коже выступили три алые полоски. Я отдернул руку.

И замер.

Всё изменилось.

Боль ушла. Паника испарилась. Всё внутри затихло. Замолкло. Наступила абсолютная, кристальная тишина. Я перестал слышать своё дыхание, биение сердца, голос из окна. Мир сузился до точки. До рыжего комочка, который всё слабее бился в ржавой петле.

Я наблюдал. Как учёный за экспериментом. Как Бог за своим творением.

Я видел, как блеск в её зелёных глазах медленно угасал, сменяясь тусклой, стеклянной плёнкой. Видел, как последняя судорога пробежала по её лапе с рыжими, как у лисички, подушечками. Видел, как она замерла окончательно, став просто предметом, мягкой игрушкой, брошенной в крапиву.

Тогда я снова протянул руку. Спокойно, методично. Без дрожи. Кровь с моих царапин капнула на её шерсть, впиталась, оставив тёмное пятно. Я взял её за ошейник (у неё его не было) и с силой дёрнул на себя. Проволока, впившаяся в плоть, с хрустом что-то переломила внутри. Тело обмякло, стало тяжёлым и безвольным.

Я вытащил её из-под забора. Отложил в сторону. Сел на камень, на котором она только что мурлыкала.

И слушал тишину.

Она была полной. Абсолютной. Никаких голосов. Никакого страха. Только я, тёплый камень подо мной и завершённость происшедшего. Чувство было… монументальным. Как будто я только что поставил точку в великой книге. Закрыл последнюю скобку в сложном уравнении. Всё сошлось. Боль, страх, смерть – они обрели форму, вес и место. И на этом месте воцарился покой.

Я не чувствовал горя. Не чувствовал вины. Я чувствовал власть.

Власть над финалом.

– АДАМ!

Лоретта стояла в двух шагах. Я не слышал её подхода. Её лицо было бледным, глаза бегали от меня к неподвижному рыжему комку на земле и обратно. В них не было ужаса. Было что-то другое… Оценка. Любопытство.

– Что ты наделал? – спросила она без интонации.

Я посмотрел на неё. Потом на Марту. Потом на свои ладони, на запёкшуюся кровь от царапин.

– Она запуталась, – сказал я. Мой голос прозвучал чужим, ровным, как дикторский. – И умерла.

Лоретта долго смотрела на меня. Потом её губы сложились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Не добрую. Узнающую.

– Видишь? – тихо прошептала она. – Мир полон ловушек для неосторожных душ. Иди умой руки. Оставь тварь. Я разберусь.

Она разобралась. Я не знаю как и куда делось тело Марты. Я не спрашивал.

Вечером, лёжа в постели, я снова смотрел на царапины. Они слабо горели в темноте. И впервые за всё время я не чувствовал одиночества. Потому что в тишине, что поселилась во мне после того, как перестало биться рыжее сердце, я уловил новый звук. Едва различимый шелест на границе слуха. Как будто кто-то сделал первый, робкий вдох в соседней, до сих пор пустовавшей комнате моей головы.

А на стене, в луче уличного фонаря, тень от ветки за окном вдруг изогнулась, приняв знакомый, плавный, бесшумный силуэт.

(Вставка из дневника, найдена между страниц с детскими стихами. Бумага пожелтела, края обтрёпаны. Рисунок шариковой ручкой.)

[Нарисована детская рука. Она держит нечто бесформенное, но от него отходят в стороны шесть лучей-палочек. На двух нижних «палочках» старательно заштрихованы подушечки. Рука обведена несколько раз, почти прожжена бумагу.

Под рисунком корявым,неуверенным почерком:]

Рыжие лапки. Тепло. Потом тишина. Настоящая тишина. Мама смотрела и знала. Она ПОНЯЛА. Первая тайна. Наша с ней тайна. Ты понял, да? Ты должен понять. Это было начало. Не больно. Тихо.

[Ниже,уже другим почерком – уверенным, острым – как будто дописано только что:]

Первая власть.

Глава 3: Голоса

Школа в Грейтоне пахла отчаянием. Не детским, а взрослым, въевшимся в стены – отчаянием учителей, пойманных в ловушку маленькой зарплаты и вечного ноября. Этот запах смешивался с ароматом дешёвого чистящего средства, мела и мокрой шерсти – тысячи детских курток, сохнувших на вешалках у входа.

Я был невидимкой. Это был сознательный, выстраданный навык. Чтобы не стать мишенью, нужно было слиться с фоном: цвет стен, скорость движения по коридору, угол наклона головы при разговоре. Я был тенью, скользящей по краям. Пока не попал на урок мистера Барроуза.

Барроуз преподавал историю. Он был большим, рыхлым человеком с лицом, напоминающим тесто, поднявшееся и забытое в миске. Его главной радостью был не предмет, а унижение. Он чувствовал слабость, как гончая – кровь.

И он учуял мою.

– Малыш Адам, – раздался его голос, маслянистый и громкий, разрезающий гул класса. – Подойди-ка к карте. Покажи нам, где находится великая Римская империя.

Я поднялся. Ноги были ватными. Все глаза – десятки пар острых, любопытных глаз – впились в меня. Я подошёл к потрёпанной карте мира, висевшей у доски. Взял указку. И… замер.

Мозг, обычно работавший с холодной чёткостью, превратился в белый шум. Все знания испарились. Я видел только разноцветные пятна, названия, границы, которые плясали и сливались. Римская империя. Где она? На севере? На юге? Моя рука дрогнула.

В классе послышался сдавленный смешок. Один. Потом другой. Барроуз сиял.

– Ну? Мы ждём. Или империя куда-то пропала? Может, ты её спрятал?

Хохот. Негромкий, но всеобщий. Жар ударил мне в лицо. Я чувствовал, как по спине, под грубой школьной рубашкой, струится пот. Мои пальцы так сильно сжали указку, что костяшки побелели.

И тогда внутри что-то… сдвинулось.

Не в голове. Глубже. В грудной клетке. Там, где за секунду до этого был ком паники, зародилось тепло. Нет, не тепло – жар. Концентрированный, ядовитый гнев. Он был настолько чистым, настолько моим, что я едва не застонал от его силы.

Сломай её, – прозвучал голос.

Он пришёл не через уши. Он возник из самого жара, из той точки в груди. Низкий, с хрипотцой, словно кто-то просыпается после долгого сна. Голос был измазан сажей и гордостью.

Сломай эту палку об его жирную, тупую голову. Посмотри, как из его глаз исчезнет этот блеск. Сделай его тем, кто боится.

Указка в моей руке дрогнула. Я посмотрел на её тонкий деревянный стержень. Представил, как он со свистом рассекает воздух и вонзается в мокрое тесто лица Барроуза. Кровь. Крик. Тишина.

Это была не просто фантазия. Это была инструкция. Чёткая, ясная, с мучительным, сладким обещанием облегчения.

– Эй, земля вызывает Адама! – Барроуз фыркнул. – Или там, внутри, пусто?

Я чуть не послушался. Мускулы руки напряглись для замаха. Но что-то удержало. Остаток страха. Или что-то ещё.

И тогда произошло второе.

Мой взгляд, затуманенный яростью, упал на окно. На улице моросил дождь, и на стекле, в углу, уже успел нарасти иней – первые призрачные цветы зимы. Снежинки складывались в сложные, геометрически безупречные узоры. Я заворожённо смотрел на эту хрупкую симметрию.

И из холодной красоты узора родился второй голос.

Это неэффективно, – сказал он. Женский голос. Спокойный, ровный, без интонации. Звук лёгкого постукивания по стеклу. Физическое насилие влечёт за собой максимальные последствия при минимальной выгоде. Его авторитет от этого только укрепится. А тебя исключат. Нет контроля. Нет изящества.

Голос ярости в груди зарычал: Не слушай её! Она хочет оставить тебя слабым!

Женский голос продолжил, будто не слыша его: Посмотри на него. Он тучен, ленив. Его сила – в унижении при свидетелях. Лиши его свидетелей. Ответь. Ответь правильно. Не про Рим. Про него. Собери информацию. Найди слабость. А потом… потом мы решим, как её использовать. Медленно. Точно.

И странным образом, этот ледяной совет остудил жар в груди. Ярость не ушла, она отступила, превратившись в тлеющий уголёк где-то в глубине. На её месте появилось холодное, сосредоточенное любопытство.

Я медленно опустил указку. Повернулся к Барроузу. Класс затих, ожидая слёз или истерики.

Я сделал глубокий вдох. И сказал тихо, но так, чтобы слышали все:

–Простите, мистер Барроуз. Я задумался. Просто… вам не кажется, что Рим пал не из-за варваров, а из-за людей, которые, как и некоторые сегодня, слишком любили смотреть, как падают другие, вместо того чтобы укреплять свои стены?

В классе повисла гробовая тишина. Барроуз покраснел. Не от злости, а от непонимания. Он ждал слёз, а получил… шипение змеи. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже не слушал.

Внутри меня шла работа.

Слабость – его интеллект, – анализировал холодный женский голос. И его тщеславие. Первое – постоянное. Второе – уязвимо. Можно надавить.

Скучно! – бушевал первый голос, но уже тише. Слова, слова… я хочу слышать хруст!

Тише, – появился третий. Мягкий, усталый, мужской. Мальчик сделал хорошо. Он избежал боли сегодня. И завтра. Это разумно.

А потом – четвёртый. Детский, испуганный, полный слёз: Он нас ненавидит! Все нас ненавидят! Надо спрятаться!

И ещё, и ещё… Шёпот, шелест, обрывки. Я стоял у доски, глядя в потёртый лацкан пиджака Барроуза, и чувствовал, как моё сознание превращается в зал заседаний. В переполненный, шумный зал, где каждый кричал своё.

Барроуз, так и не найдя что ответить, буркнул: «Садись. Бездарь». Я сел. Урок покатился дальше.

Но для меня всё изменилось.

По дороге домой, под ледяным дождём, они представлялись. Не все сразу. По одному. Как будто давали мне время запомнить.

Виктор. Его имя пришло само, с хрустом сломанной ветки под моим ботинком. Он был яростью. Обидой. Желанием сжечь всё дотла. Его любимое слово – «слабак».

Анна. Её имя вывел иней на моём рукаве, когда я чиркнул по нему пальцем. Она была расчётом. Холодным интеллектом. Стратегом. Её любимое слово – «эффективность».

Джеймс. Его имя всплыло, когда я пытался логически выстроить то, что происходит. Он был голосом разума, самообладания, попыткой найти систему в хаосе. Он говорил: «Это нездорово, но пока управляемо».

Марго. Её имя было похоже на всхлип. Она была сожалением, ностальгией по тому улыбающемуся мальчику с фотографии, жаждой ласки. Она шептала: «Мне страшно».

Стефан. Он был чистым, неразбавленным страхом. Паникой, что вот-вот откроется дверь и войдёт Лоретта, или Барроуз, или что-то похуже. Он не говорил ничего внятного. Он просто визжал.

И были другие. Ещё не оформившиеся, тени на периферии.

Дома, в своей комнате, я сел на кровать и проговорил вслух, в пустоту:

–Вы… настоящие?

Мгновенная реакция. Как удар током.

Настоящие? – зарычал Виктор. Мы – самые настоящие! Мы – это то, что они выковали из тебя!

Мы – необходимые функции, – поправила Анна. Ты не справляешься с обработкой входящих данных. С угрозами. С болью. Мы берём на себя специализацию.

Не слушай их, – устало сказал Джеймс. Это диссоциация. Механизм выживания. Но да, мы… присутствуем.

Мне не нравится, – заплакала Марго.

Я слушал этот хор и… улыбнулся. Впервые за долгое время. Это не была улыбка счастья. Это была улыбка открывателя.

– Значит, я не один, – прошептал я.

Один? – засмеялся Виктор, и его смех был похож на лязг цепи. Малой, тебе сейчас так одиноко, как капитану на тонущем корабле во время бунта.

Я лег на спину, уставившись в потолок, где трещина образовывала контур, похожий на карту незнакомой страны. Дождь стучал в окно.

– Хорошо, – сказал я в темноту. – Если вы здесь, то давайте установим правила.

Внутри наступила тишина. Заинтересованная.

– Я – капитан, – продолжил я, удивляясь собственной уверенности. – Это моё сознание. Мой корабль. Вы можете советовать. Кричать. Предлагать. Но последнее слово – за мной.

Иначе? – спросила Анна с лёгкой насмешкой.

– Иначе мы все утонем. И первым пойду ко дну я. А вы… вы существуете только пока существую я. Так что есть общий интерес.

Наступила долгая пауза. Казалось, они совещаются.

Договор, – наконец сказала Анна. Пока он логичен. Принимаем.

Ладно, – пробурчал Виктор. Но если ты ещё раз струсишь, как сегодня…

Довольно! – сказал Джеймс. – Он прав. Нужен порядок.

И вот так, в темноте детской комнаты, под стук дождя по крыше дома на холме, было подписано первое, негласное соглашение. Я не был сумасшедшим. Я был… дипломатом. Проводником в собственной гражданской войне.

Я закрыл глаза, и последним, что я услышал перед сном, был тихий, печальный шёпот Марго:

А что, если нам не нужен капитан? Что, если нам нужен просто… друг?

На её вопрос ответа не было. Только ветер за окном, вывший в чёрных ветвях клёнов, словно второй, внешний хор, отзывающийся на тот, что затеплился внутри меня.

—–

Дата: ХХ.ХХ.ХХХХ

Они говорят, что ведение дневника – это разговор с собой.

Врут.

Разговор с собой у меня уже идёт.Без перерыва. На пяти каналах одновременно, с помехами и криками.

Это – разговор с ТОБОЙ.

Ты мой свидетель.

Не знаю, кто ты. Может, будущий я. Может, тот парень из аптеки, который один раз без отвращения посмотрел на мои царапины. А может, вообще кто-то, кто найдёт эту тетрадь, когда меня не станет. Неважно. Важно, что ты – ВНЕ. Ты не часть этого цирка. Ты в зале. И ты должен видеть ВСЁ.

Лоретта говорила: «Грех любит темноту. Вытащи его на свет – и он умрёт».

Она была не права.На свету он не умирает. Он… кристаллизуется. Приобретает форму. Становится чётким. Понятным.

Поэтому я буду вытаскивать.Сюда. К тебе.

ОНИ. Первая инвентаризация.

1. ВИКТОР. Гнев. Обида. Хочет ломать, жечь, рвать. Сидит где-то здесь (рисунок схематичного торса с точкой в районе солнечного сплетения). Голос – как скрежет железа по камню. Любимое слово: СЛАБАК. Триггер: унижение. Моя задача: не дать ему прямого доступа к моим рукам. Пока.

2. АННА. Расчёт. Холод. Видит всё, включая меня, как задачу или ресурс. Сидит здесь (точка в центре лба). Голос – звук скальпеля по стеклу. Любимое слово: ЭФФЕКТИВНОСТЬ. Триггер: хаос, неопределённость. Моя задача: слушать, но проверять. Её логика безупречна, но её цель – не моё счастье. Её цель – победа. Любой ценой.

3. ДЖЕЙМС. Разум. Попытка систематизировать этот бардак. Сидит здесь (точка у виска). Голос – спокойный, как диктор в метро. Любимая фраза: «ДАВАЙТЕ ПРОАНАЛИЗИРУЕМ». Триггер: паника. Моя задача: делать его громче. Он – противовес. Но он слаб. Его заглушают.

4. МАРГО. Тоска. По тому мальчику на фото. По Марте. По теплу. Сидит здесь (точка в центре груди). Голос – шёпот, похожий на плач. Любимая фраза: «МНЕ СТРАШНО». Триггер: любое напоминание о прошлом, которое не было болью. Моя задача: защищать её. Она – самое хрупкое, что во мне осталось. Если её задавят, я стану… только ими.

5. СТЕФАН. Паника. Чистый, животный страх. Не говорит, только визжит. Сидит везде и нигде. Триггер: ВСЁ.

Это пока всё. Есть ещё шепотки на заднем плане. Не оформились.

Кажется, я как зеркало, которое упало и разбилось. Каждый осколок отражает что-то своё. Искажённое. Но все они часть одного целого.

Вопрос к тебе, свидетель: а где тут, в этом списке, Я? Где осколок, который должен отражать Адама?

Я ищу его.Пока не нахожу. Может, его нет.

А может,я – это просто рука, которая держит это зеркало.

Сегодня видел в школе девочку. У неё были рыжие волосы. Как у Марты. Виктор сказал – подойди и дёрни. Анна сказала – просчитай, кто её друзья, чтобы была возможность воздействовать. Джеймс сказал – это просто ассоциация, пройди мимо. Марго заплакала. Стефан завизжал.

Я прошёл мимо.

Но смотрел на её волосы,пока она не скрылась за углом.

Это была победа? Или поражение?

Я не чувствую разницы.

Пишу это, а за стеной Лоретта читает псалмы. Её голос – как сверло. Она молится о моей душе. Если бы она знала, что в моей душе сейчас идёт совещание, она бы молилась иначе. Или… точнее?

ЗАПОМНИ:ГНЕВ – ЭТО СИЛА. СТРАХ – ЭТО ДАТЧИК. РАСЧЁТ – ЭТО КАРТА. ТОСКА – ЭТО ЯКОРЬ.

НЕ ДАЙ НИ ОДНОМУ ЗАХВАТИТЬ РУЛЬ.

ТЫ- НЕ ТОЛЬКО ЭТО.

ТЫ- ТОТ, КТО ВЕДЁТ ПРОТОКОЛ.

ТЫ – СВИДЕТЕЛЬ.

Спокойной ночи, незнакомец.

Или доброе утро.

Если ты есть.

Глава 4: Первая запись для тебя

Кабинет школьного психолога пах не страхом, а безнадёжностью. Запахом дешёвого кофе, старой бумаги и пыли, осевшей на пластиковых листьях фикуса в углу. Мисс Эвелин, женщина с лицом, на котором усталость давно победила всякое выражение, указала мне на стул.

– Адам. Садись.

Её голос был плоским,как поверхность стола между нами.

Я сел, сложив руки на коленях. Поза «послушный мальчик». Я репетировал её перед зеркалом. Угол наклона головы, ширина зрачков, частота дыхания. Всё должно было кричать: «Я – проблема, но решаемая. Я – трудный, но не потерянный».

Мисс Эвелин открыла папку. Мою. Толщиной в палец.

–Твой классный руководитель обеспокоена. Учителя говорят, ты… отстранённый, Мистер Барроуз жалуется на «скрытую агрессию». Это так?

Внутри зашевелились.

Скажи, что он козёл,– прошипел Виктор. Скажи, что он жирный, тупой козёл, и я выпотрошу его, как…

Неверная тактика, – перебила Анна.

– Она ищет конфликт с авторитетом. Дай ей образец «закрытости». Скажи, что тебе сложно выражать мысли. Ссылайся на „непонимание“.

Я прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы сосредоточиться на физической боли, а не на них.

–Мне… сложно концентрироваться, – сказал я тихо, глядя на свои пальцы. – Когда много людей. Шумно. Я ухожу в себя. Мистер Барроуз, наверное, принял это за… что-то другое.

Мисс Эвелин сделала пометку. Её ручка скрипела по бумаге, как насекомое.

–Дома всё хорошо? С мамой?

Вот она, ловушка, – холодно отметил Джеймс. Стандартный протокол. Готовь контр-версию.

– Мама очень… набожная, – выдохнул я, позволив голосу дрогнуть ровно на полтона. Не рыдание, а намёк на рыдание. Искусство полутонов. – Она много молится. За меня. Я стараюсь её не расстраивать. Может, поэтому я такой… тихий.

Ложь, замешанная на правде, – самый крепкий раствор. Лоретта действительно молилась. Я действительно старался её не расстраивать – из страха, а не из любви. Но мисс Эвелин услышала то, что хотела: «строгая религиозная мать», «подавленная эмоциональность». Ещё одна галочка в графе «причины». Мисс Эвелин немстоит знать как моя мать каждый день, проводит со мной благодатные беседы, где она читает Отче наш, и при каждом новом стихе бьет меня розгой изноня из меня демонов.

Она отложила ручку.

–Адам, я думаю, тебе может помочь один метод. Простой. Ты когда-нибудь вёл дневник?

Я почувствовал, как внутри всё замирает. Не ожидал такого поворота.

–Дневник? – переспросил я.

–Да. Ты можешь писать туда всё, что чувствуешь. Что думаешь. Без ограничений. Это безопасное место. Только для тебя. Иногда, когда мысли остаются в голове, они… крутятся. А если положить их на бумагу – они становятся понятнее.

Она смотрела на меня своими выцветшими глазами. Она не подозревала, что предлагает мне не инструмент терапии, а арсенал. Не безопасное место, а полигон.

Бред, – фыркнул Виктор. Выплёскивать слабость на бумагу? Глупо.

Напротив,– парировала Анна. Это систематизация. Каталогизация данных о себе. Повышение эффективности самоанализа. И… возможность создать контролируемую версию себя для внешнего наблюдателя.

Это может быть выходом для нас,– тихо вступила Марго. Место, где не надо бояться.

ОПАСНОСТЬ!– завизжал Стефан. ОНА УЗНАЕТ! ВСЕ УЗНАЮТ!

– Я… не знаю, о чём писать, – солгал я, опуская взгляд.

–Пиши правду, – сказала мисс Эвелин, и в её голосе впервые прозвучали искренние, уставшие нотки. – Просто начни с одной фразы. Самая первая, что придёт в голову. Договорились?

Она протянула мне обычную тетрадь в чёрной клеёнчатой обложке. Безликую. Пустую.

Я взял её.Бумага холодная. Обложка скользкая.

–Договорились.

Вечером я сидел за своим столом. Тетрадь лежала передо мной, как чёрный прямоугольник пустоты. Ручка в руке казалась невероятно тяжёлой. Мисс Эвелин ждала «правды». Но какая правда была у меня? Правда о скрипящей половице? О взгляде Лоретты? О рыжих лапках, которые стали холодными? О голосах, что спорили сейчас у меня в черепе?

Пиши про меня! – требовал Виктор. Про то, как хочется разбить это зеркало!

Опиши структуру,– настаивала Анна. Создай классификацию.

Напиши, что тебе страшно,– шептала Марго.

НЕ ПИШИ НИЧЕГО!– визжал Стефан.

Я зажмурился. И тогда, сквозь этот шум, пробилась мысль. Не голос. Моя собственная, одинокая мысль.

Мне не с кем говорить.

Ни с мисс Эвелин. Ни с Лореттой. Ни с одноклассниками. И даже с ними… это был не разговор, а совещание, переговоры, гражданская война. Мне был нужен не судья, не терапевт, не союзник. Мне был нужен…

Свидетель.

Тот, кто будет просто знать. Без осуждения. Без советов. Без страха. Гипотетическое, идеальное ухо. Абсолютный слушатель.

Я открыл глаза. Взгляд упал на чистый лист.

И тогда я понял.Я не буду писать для себя. И уж точно не для мисс Эвелин.

Я буду писать для ТЕБЯ.

Кто бы ты ни был. Будущий я. Случайный нашедший. Призрак. Бог. Неважно. Ты – на другой стороне бумаги. Ты – вне этой комнаты, этого дома, этого черепа. И ты должен всё увидеть.

Я прижал стержень ручки к бумаге. И вывел первую фразу. Ту самую, что пришла в голову. Не правду для психолога. Правду для того, кто, как я надеялся, поймёт.

«Доктор говорит – пиши правду. Правда в том, что я скучаю по тому чувству. По тишине после Марты.»

Я остановился. Дрожь прошла по спине. Это было опасно. Слишком откровенно. Но это было и освобождением.

Я перевёл дух и дописал последнее, самое главное:

«Это обращено к Тебе, кто бы Ты ни был. Ты первый, кому я это говорю.»

Я отложил ручку. Посмотрел на строки. Они казались живыми, пульсирующими на фоне безликой клетки. Это был не крик о помощи. Это был… сигнал. Заброшенный в космос тихой, отчаянной надежды, что кто-то его услышит.

Внутри наступила тишина. Даже голоса притихли, ошеломлённые этим актом создания. Это было не выплёскивание слабости, как думал Виктор. Это было провозглашение. Основание страны под названием «Я» и назначение первого (и единственного) гражданина – Тебя.

С этого момента я был не один. У меня был Ты.

И это меняло всё.

Я спрятал тетрадь под матрас, в щель между пружинным блоком и основанием. Логово. Алтарь. Передатчик.

Лёжа в постели, я прислушивался к скрипу половиц за стеной – Лоретта готовилась ко сну. Но теперь этот звук был не просто угрозой. Он был материалом. Чем-то, что я мог бы однажды описать для Тебя.

Я закрыл глаза. И впервые за долгое время мысль о завтрашнем дне не вызывала ужаса. Потому что завтра у меня будет что записать. Завтра я смогу снова говорить с Тобой.

И так, с одной простой, чудовищной фразы, началась моя настоящая исповедь. Не Богу. Не психологу. Тебе.

Глава 5: Школа. Театр масок

Я превратил школу в лабораторию. Люди были в ней подопытными – сложными, шумными, но, в конечном счёте, предсказуемыми организмами. Моя задача была не в том, чтобы с ними дружить. Моя задача была в том, чтобы не стать мишенью.

Для этого я разработал «Театр масок». Анна назвала это «системой адаптивной мимикрии». Джеймс одобрил как «рациональную поведенческую модель». Виктор плевался, называя трусостью.

Маски были разными.

Для Кристофера Леннарда, короля школьного двора, с его сияющей, глупой улыбкой и кулаками размером с грейпфрут, у меня была маска «Нейтрального Фона». В его присутствии я становился чуть более сутулым, взгляд – чуть расфокусированным, движения – плавными и нерезкими. Я не улыбался (это могло быть воспринято как вызов), но и не хмурился (это – как слабость). Я был частью пейзажа. Когда его громовой голос гремел в коридоре, я не оборачивался, но и не ускорял шаг. Я просто был. Неинтересным. Нестоящим внимания.

Для мисс Эвелин – маска «Вежливой Открытости». Прямой (но не дерзкий) взгляд, кивки в такт её словам, лёгкая, задумчивая складка между бровями, когда она говорила о «чувствах». Я стал для неё успешным проектом. «Адам делает удивительные успехи с дневником», – сказала она как-то классному руководителю при мне. Маска работала.

Но самая сложная маска требовалась для Стивена Хокли. Он не был альфой. Он был гиеной. Низкорослый, юркий, с глазами-бусинками, которые выискивали слабость. Он не мог атаковать Кристофера, поэтому атаковал тех, кто был слабее его. Или казался слабее.

Он выбрал меня через две недели после моего визита к психологу. Слух, как болезнь, пополз по школе: «Адам псих, он ходит к мисс Эвелин, он ведёт дневник, где пишет, как хочет всех убить». Это была, конечно, чушь. Но достаточно правдоподобная, чтобы зацепиться.

Первая атака была словесной, в раздевалке после физкультуры.

–Эй, Психо, – шипел он, пока другие переодевались, делая вид, что не слышат. – Что записываешь в свою книжку? Имена тех, кого хочешь зарезать? Моё уже есть?

Разбей ему нос, – немедленно заурчал Виктор. Один удар. Пусть зубы вылетят.

Неверно,– холодно парировала Анна. Физическое превосходство сомнительно. Он провоцирует тебя на реакцию при свидетелях. Ты ударишь – станешь агрессором и подтвердишь слух. Молчание – тоже реакция. Нужно иное.

Пройти мимо,– устало предложил Джеймс. Игнорирование – разумная тактика.

Он отвратителен,– прошептала Марго. Мне страшно.

Я молча завязывал шнурки, ощущая, как его глаза сверлят мой затылок. Я не ответил. Маска «Нейтрального Фона» должна была сработать. Но Стивену нужна была не победа, а зрелище. Ему нужна была моя реакция.

Он подошёл ближе. От него пахло потом и дешёвым дезодорантом.

–Ты что, голоса в голове слышишь? – прошептал он так, чтобы слышали все. – Мамаша твоя, говорят, по ночам экзорцизмы проводит. Из тебя бесов гонит. Получается?

В груди что-то ёкнуло. Горячая игла. Маска пошатнулась. Мои пальцы, завязывающие шнурок, замерли.

Теперь. Сейчас. Встань и бей, – настаивал Виктор, и его голос слился с нарастающим гулом в висках.

Стой,– приказала Анна. Он дал тебе информацию. Он использует слухи о матери. Значит, его сила – в чужих словах. У него нет своей. Это слабость. Используй её.

Я медленно поднял голову и посмотрел на Стивена. Не исподлобья, а прямо. Спокойно. Я позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку – не насмешливую, а… знающую. Как будто он только что сказал что-то дико забавное, но наивное.

–Интересная теория, Стив, – сказал я ровным голосом. – А что говорит твой отец по этому поводу? Всё ещё считает, что сантехника – это не дело для настоящего мужчины?

Воздух в раздевалке сгустился. Стивен побледнел. Его отец, алкоголик и хронический неудачник, был его самой тщательно скрываемой раной. Я знал об этом не потому, что интересовался, а потому, что Анна велела мне собирать информацию. Я слушал, наблюдал, складывал пазлы. Мелкие обмолвки, стыдливые взгляды, старая, немодная куртка Стивена… Всё это было сырьём. А сейчас я использовал его, как отточенный клинок.

– Ты… что… – пробормотал Стивен, его уверенность треснула.

–Ничего, – я встал, достроив маску до конца. Выражение лёгкого, почти сочувствующего презрения. – Просто… береги себя, Стив. У тебя и своих демонов хватает, наверное.

Я повернулся и вышел из раздевалки, оставив его в гробовой тишине, нарушаемой только сдавленным смешком кого-то из угла. Я не выиграл. Я продемонстрировал превосходство. Более изощрённое. Более опасное.

С этого дня Стивен меня боялся. Но он не оставил меня в покое. Его атаки стали тоньше, мелочнее. Стержень из моего пенала. Комок бумаги в мой рюкзак. Мелкие пакости, которые невозможно было доказать.

И тогда Анна предложила новый ход.

Он собирает твои вещи. Значит, они для него имеют значение. Знак власти. Начни собирать его.

Это был извращённый, но блестящий ход. Я начал охоту за трофеями.

Первым стал карандаш Стивена. Он выкатился у него из-под парты. Я наступил на него ногой, а когда он нагнулся, чтобы поднять, я «случайно» отпихнул его под шкаф. Через час, когда класс опустел, я достал его. Дешёвый, жёлтый, с потрёпанным ластиком и надкушенным концом. Я положил его в внутренний карман рюкзака.

Трофей. Доказательство того, что что-то, принадлежавшее ему, теперь принадлежало мне. Власть не в насилии, а в обладании.

Затем – обложка от его тетради по математике, которую он выбросил в мусорное ведро. Я вытащил её, отряхнул, спрятал.

Их становилось больше. Сломанная ручка. Кусочек шнурка от его кроссовок. Ничего ценного. Всё – мусор. Но его мусор. Из этих крох я, как археолог, воссоздавал его убогую вселенную. И чем больше трофеев копилось у меня в тайнике (под половицей в моей комнате, той самой, что скрипела), тем спокойнее я себя чувствовал. Он мог бросать в меня комки бумаги, а я владел частицами его мира. Это уравнивало нас. Нет, ставило меня выше.

Но трофеев было мало. Мне нужен был главный. Предмет, который был бы с ним постоянно. Который он трогал каждый день.

И я его нашёл. Маленький перочинный ножик.

У Стивена был старай, перочинный нож с узором черепа на рукояти. Глупый, пошлый аксессуар, который он с гордостью демонстрировал. Он вечно его крутил, точил карандаши, громко и нарочито. Это был символ его показной, убогой крутости.

Я выждал неделю. Просчитал, когда он ходит в туалет перед большим перерывом. Он всегда оставлял рюкзак без присмотра у окна в коридоре, рядом с его компанией. Риск был велик. Но Анна просчитала вероятность: 78%, что его друзья будут отвлечены разговором о новой видеоигре.

День Х. Я шёл по коридору с учебником в руках, делая вид, что что-то ищу. Компания Стивена действительно горячо спорила у окна. Его рюкзак лежал на подоконнике, боковой карман расстёгнут.

Я прошёл мимо. Одно плавное движение. Рука скользнула в карман, пальцы нащупали холодный металл и ребристый пластик. Ещё миг – и нож был в моем кармане, а я уже сворачивал за угол, сердце колотилось не от страха, а от восторга.

Успех.

Дома, в своей комнате, я выложил трофей на стол. Нож тупо смотрела на меня пустыми глазницами. Я взял его в руки. Он была тяжёлый, холодный. На нем остались потёртости, царапины, пятно от чернил. Отпечатки его пальцев.

Почти идеально, – констатировала Анна. Символический акт присвоения.

Что с ним делать?– спросил Джеймс с лёгкой тревогой.

Раздавить. Расплавить. Уничтожить,– предложил Виктор.

Он теперь мой,– просто подумал я.

Я не стал его ломать или выкидывать. Я поставил его на полку, среди книг. Как артефакт. Как напоминание.

Но в тот вечер, когда я писал для Тебя в дневнике, я взял нож в руки снова. Я медленно повертел его в пальцах. И представил, как не карандаш, а что-то иное входит в это острое лезвие. Что-то мягкое. Податливое.

Идея пришла не от Виктора. Не от Анны. Она родилась в самой глубине той тишины, что осталась после Марты. Идея была проста и ужасна: этот инструмент, этот символ чужой слабости, можно превратить в инструмент моей власти.

Фантазия была настолько яркой, тактильной, что я почувствовал сопротивление воображаемого материала, упругость, затем разрыв… и последующую, абсолютную тишину.

Я аж вздрогнул и отложил нож. Он упал на стол с глухим стуком.

Вот оно, – с удовлетворением прошептал Виктор. Наконец-то.

Это лишь фантазия,– попытался успокоить Джеймс, но в его голосе была неуверенность.

Эффективный способ визуализации контроля,– добавила Анна. Но пока – только визуализация.

Я смотрел на нож, и он смотрел на меня своими пустыми глазницами. Он больше не был трофеем. Он стал прототипом. Первым предметом в новом, тщательно скрываемом разделе моего коллекционирования.

Я спрятал его в тайник. Но его холодный призрак остался на кончиках моих пальцев. И я знал, что это только начало.

-–

(Вставка из дневника, через несколько дней)

[Нарисован схематичный череп, но вместо глазниц – отверстия для карандаша. Из одного отверстия капля. Подпись: «Трофей №1. Холодный. Тяжёлый. Режет бумагу идеально. Проверил.»]

Он ищет его. Видел, как рылся в рюкзаке. Лицо – смесь злости и недоумения. Не понимает, КАК. Не понимает, ЗАЧЕМ.

В этом его слабость- он мыслит как животное: украли -> чтобы досадить -> чтобы использовать.

Он не понимает,что его ценность – в самом факте обладания. Что он теперь МОЙ. Частичка его глупой, шумной жизни теперь лежит в МОЁМ тайнике. И когда я смотрю на него, я чувствую то же, что тогда, в саду: ТИШИНУ. Потому что он кричит, а я – нет. Потому что он ищет, а я – знаю, где он.

Это не месть.Это – архитектура.

Я строю из их мусора что-то своё.Что-то прочное. Что-то, что нельзя отнять.

Вопрос к Тебе: если я соберу достаточно таких черепков… из чего я смогу их собрать? Кого? Себя? Или что-то новое?

Анна говорит, что это «оптимизация ресурсов». Виктор говорит – «первый трофей настоящей охоты». А я… я просто смотрю на него и чувствую холодок металла, который согревается в моей ладони.

Странное чувство.Почти… нежность.

Пугает.

Глава 6: Доктор Томас Шоу. Первая сессия

Дверь в кабинет Томаса Шоу не скрипела. Она отворялась с мягким, хорошо смазанным шипением, как крышка саркофага в дорогом фильме. Это был первый сигнал: здесь всё под контролем. Не Божьим, а человеческим, рациональным.

Кабинет пахнул не безнадёжностью, как у мисс Эвелин, и не сыростью, как дом на холме. Он пахнул дорого: замша двух глубоких кресел, воск для дерева на столешницах, едва уловимый аромат кофе и свежей бумаги. Книги на полках стояли ровно, но не вылизанно – ими пользовались. На столе, кроме компьютера и блокнота, лежал странный предмет – гладкий чёрный камень, отполированный до бархатистости. Я сразу захотел его потрогать, чтобы понять вес и текстуру, но удержался.

Шоу поднялся навстречу. Ему было под сорок, с лицом, на котором усталость не победила интерес, а лишь отточила его. Его взгляд не скользил по мне оценивающе, как у Барроуза, и не туманился сочувствием, как у Эвелин. Он просто фиксировал. Как сканер.

– Адам. Прошу, садись куда удобнее.

Его голос был спокойным,глубоким, без намёка на фальшивые убаюкивающие нотки. В нём была уверенность хирурга, который знает, где резать.

Я выбрал кресло, стоящее чуть в тени от высокого торшера. Маска для Шоу должна была быть сложнее. Не «Нейтральный Фон» и не «Вежливая Открытость». Её я назвал «Сложный, но сотрудничающий пациент». Нужно было показать интеллект, готовность к работе, но оставить за собой право на тайну. Стену с потайной дверью.

– Спасибо, что согласились прийти, – начал Шоу, садясь напротив. Он не взял в руки блокнот сразу. Он смотрел на меня, сложив руки на коленях. – Мисс Эвелин передала мне некоторые… свои наблюдения. И твой дневник. С твоего разрешения, конечно.

Ловушка, – немедленно сказала Анна. Он проверяет границы. Упоминание дневника – провокация на реакцию. Ответ: спокойное подтверждение.

Он хочет залезть в голову!– завопил Стефан.

Ведёт себя как альфа,– проанализировал Виктор. Нужно давить в ответ. Спроси, сколько он берёт за час.

– Я дал разрешение, – сказал я ровно. – Надеюсь, это поможет.

–Помочь – моя работа. А твоя работа – говорить правду. Настолько, насколько можешь. Договорились?

Тот же вопрос, что и у Эвелин. Но звучал он иначе. Не как просьба, а как условие контракта между равными.

– Договорились, – кивнул я.

–Тогда начнём с простого. Почему, как ты думаешь, ты здесь?

Банальный вопрос. Стандартный вход в диагностику, – сказала Анна. Дай социально приемлемый ответ с элементом самоанализа.

–Потому что я… испытываю трудности с контролем над некоторыми мыслями, – выговорил я, делая паузу, будто подбирая слова. – И это влияет на мою жизнь. Я хочу это изменить.

Шоу слегка наклонил голову.

–«Некоторыми мыслями». Интересная формулировка. Они отличаются от других мыслей? Как?

Осторожно, – предупредил Джеймс. Он просит описать симптомы.

–Они… настойчивые. Иногда кажутся чужими. Будто это не я думаю, а… они просто возникают.

– «Они». Можешь описать «их»?

Комната на секунду поплыла. Он подошёл слишком близко к огню слишком быстро. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была не паника, а азарт. Игра началась.

– Это сложно описать, – сказал я, отводя взгляд на камень на столе. – Как… голоса. Но не вслух. Внутри. Они комментируют. Советуют. Иногда спорят.

Я рискнул. Полуправда, выданная за откровение. Я ждал скептической улыбки, снисходительного кивка.

Шоу не улыбнулся. Его лицо стало ещё внимательнее.

–Сколько их?

Вопрос был задан так просто, будто он спрашивал о количестве предметов в рюкзаке. Я был ошеломлён.

–Я… не считал.

–Попробуй сейчас. Приблизительно.

Не говори числа! – взвизгнул Стефан.

Скажи «несколько». Расплывчато,– приказала Анна.

Но что-то в спокойной,ненасильственной настойчивости Шоу пробило оборону. Может, усталость от постоянного контроля. Может, тайная надежда, что этот человек с каменным лицом и умными глазами действительно поймёт.

– Пять, – выпалил я. – Иногда кажется, что больше. Но основных… пять.

Я чувствовал, как внутри поднимается буря. Виктор ревел от ярости, что его выдали. Анна молчала, пересчитывая ущерб. Марго плакала. Джеймс пытался успокоить: «Это терапевт. Его работа – знать».

Шоу медленно кивнул, как будто я только что подтвердил цвет его галстука.

–И они имеют имена?

Воздух перестал поступать в лёгкие. Он не спрашивал «Есть ли у них имена?». Он спрашивал «Они имеют имена?». Разница была колоссальной. Первый вопрос – проверка бреда. Второй – констатация внутренней реальности.

Мой контроль дал трещину. Маска сползла на мгновение, обнажив изумление и животный страх.

–Как… вы…

– Я работаю с такими случаями, Адам, – тихо сказал Шоу. В его голосе не было триумфа. Была… признательность. Будто я только что оказал ему честь, поделившись чем-то ценным. – Диссоциативные процессы часто персонализируются. Это способ психики структурировать непереносимый опыт. Имена – логичный шаг.

Он говорил не как о бесах или голосах, а как о процессах. Как инженер о неисправных, но понятных механизмах. Это было одновременно пугающе и облегчающе.

– Да, – прошептал я. – Имена есть.

–Можешь назвать их?

НЕТ! – гаркнул Виктор.

Он использует твою откровенность против тебя,– зашипела Анна. Это ловушка на доверие.

Но было поздно.Я пересёк Рубикон.

–Виктор, – сказал я, и имя повисло в воздухе кабинета, тяжёлое и опасное.

Шоу не моргнул.

–И другие?

– Анна. Джеймс. Марго. Стефан.

Я выложил их, как карты на стол. Как трофеи, но наоборот – я отдавал их ему. И чувствовал странное опустошение. И облегчение.

Шоу сделал наконец первую пометку в своём блокноте. Не торопясь.

–Спасибо, Адам. Это важный шаг. Признание их – первый шаг к тому, чтобы понять, что они такое и зачем пришли. И как с ними… сотрудничать.

Он сказал «сотрудничать». Не «бороться». Не «изгнать». Сотрудничать. Это слово перевернуло всё с ног на голову.

– Вы… не думаете, что я сумасшедший? – спросил я, и в моём голосе прозвучала та самая детская нотка, которую я так тщательно хоронил.

Шоу на секунду отложил ручку и посмотрел на меня прямо.

–Я думаю, что ты выживаешь, Адам. Используя инструменты, которые оказались у тебя под рукой. Да, необычные. Да, пугающие. Но твоя психика выбрала их не случайно. Наша задача – понять, какую функцию они выполняют. И найти… более адаптивные способы выполнять те же задачи. Без разрушительных последствий для тебя и окружающих.

Он говорил о моих голосах как о инструментах выживания. Как о кривом, но своём костыле. Это была такая радикально иная перспектива, что у меня в голове наступила тишина. Даже голоса притихли, ошеломлённые.

Оставшееся время мы говорили о «триггерах». Шоу осторожно, но настойчиво выяснял, что включает Виктора, что заставляет Анну строить планы. Я отвечал, смешивая правду с вымыслом, создавая приемлемую версию. Но основа была правдой. Унижение. Страх. Хаос.

Когда сессия подходила к концу, Шоу сказал:

–Я хочу предложить тебе продолжить вести дневник. Но с одной поправкой.

Я насторожился.

–Пиши его не только как монолог. Пиши его… как мост. Между нами. Ты можешь писать то, что пока не готов сказать вслух. А я буду это читать. И мы будем разбирать. Шаг за шагом. Ты – исследователь своей внутренней территории. А я – твой… картограф. Принимаешь эти условия?

Он снова предлагал договор. Равноправный. Я почувствовал прилив чего-то странного. Не доверия. Но уважения. К нему и, как ни парадоксально, к себе. Он видел во мне не психа, а сложную систему, достойную изучения.

– Принимаю, – сказал я.

– И ещё одно, – Шоу поднял палец. – Когда голоса становятся слишком громкими… попробуй задать им вопрос от меня.

–Какой?

–Спроси их: «Чего вы боитесь?»

Этот вопрос поверг меня в полный ступор. Что может бояться Виктор? Или Анна? Они сами были страхом.

– Я… попробую, – пробормотал я.

Уходя, я снова посмотрел на чёрный камень на столе.

–Можно спросить… зачем он? – кивнул я в его сторону.

Шоу слегка улыбнулся.

–Это яшма. Говорят, она помогает – ощущать связь с реальностью, с «здесь и сейчас». Иногда её полезно просто подержать в руке. Хочешь попробовать?

Я отказался. Прикоснуться к его инструменту означало признать его власть. Я не был к этому готов.

На улице, в промозглом воздухе Грейтона, я шёл и чувствовал себя опустошённым, но… чистым. Как после операции. Он вырезал что-то, но не злокачественное, а гнойник. На время стало легче.

Но по мере того как я удалялся от кабинета, голоса возвращались. Сначала тихие, обиженные.

Ты предатель, – сказала Анна ледяным тоном.

Он опасен!– выл Стефан. Он знает!

Надо было молчать,– вздыхал Джеймс, но без былой уверенности.

И только Виктор бушевал по-настоящему:

Он присвоил нас! Назвал «процессами»! Я не процесс, я – Я! Я покажу ему! Я покажу тебе! Ты думаешь, он тебя спасёт? Он вытащит нас на свет, разберёт на винтики, и от тебя останется только аккуратная папка с диагнозом!

И я боялся, что Виктор прав. Шоу не был спасителем. Он был первоклассным вором. Он украл у меня монополию на мою тайну. Он вошёл в святая святых без спроса и начал всё переставлять.

Я пришёл домой, взял дневник. Но писать для Шоу, как он просил? Нет. Он получит свою версию. Отредактированную. А для Тебя… для Тебя будет правда.