Читать книгу Неоднозначная Однозначность: Z - - Страница 1

×××

«В Крыму задержали завербованную СБУ смертницу…» – обыденность плавно просачивалась через приоткрытую форточку дома и свидетельствовала то ли о наивной преданности истинной родине, то ли об очередном недорасследованном деле, а может быть, о том, что «мачеха» «падчериц» не любит, вот только выгодно растить… Но то другая история, ведь в мире, где королева бала – её величество Однозначность, узкая улочка понемногу заполнялась людьми.

×××

Небо сливалось с тучами в серое нечто. Под ним копошилась субстанция из человеческих тел. Она медленно распространялась на соседнюю улицу и при всей цельности была парадоксально раздробленной. Единицы и нули бродили по стёртому асфальту, пытаясь зацепиться языками. Доноскин тем временем шёл навстречу мужчине, по одному виду которого можно было понять всё. Встреча осталась незамеченной, ибо двое быстро скрылись за углом, оставляя толпу в алкогольном коматозе. Лишь пара лиц со щеками, обвисшими аки уши спаниеля, взглядом лениво окинули пространство. Для них ожидание, казалось, длилось вечность. От мала до велика мужики, кто в костюмах среднего пошива, а кто – в фуфайках, со рвением людей снаружи социализированных, а в душе – крайне одиноких и обособленных, переговаривались, игнорируя изрешеченную безденежьем дорогу и дома, не видевшие капремонта полвека.

– Да все одинаковые, ниче не меняется, – гудел недовольный Гребёнкин. – Что сто лет назад, что щас…

Он, уже видавший сих не первой алкогольной свежести господ, был рад излить негодование знакомым, пусть даже на темы, что его не касались.

– Вот… Ну это… Да это не понимают! Я читаю каждый день, и там пишут, что ситуация новая, а проблема тянется та же…

Рассеянный Военкоровский, глазами находящийся в телефоне, а ушами – в разговоре, не мог связать прочтённое и услышанное, однако видел, что лицо Гребенкина было лишено положительных эмоций, отчего веселилась толпа, чья бренная жизнь состояла из рьяного согласия и не менее рьяного оспаривания.

Звуки эхом ударялись о стены и неслись дальше по уличному коридору. Вечерело. Все потихоньку надевали кофты и ветровки. Погода портилась: небосвод угрожал пролиться на головы публике, но чем мрачнее становилось небо, тем светлее становились лица. Дискуссии велись оживлённо. Обсудить было что: в великодержавной стране – так говаривали в сих узких кругах размашисто-косоногой мысли – у руля власти встали люди правильные и праведные, и законы подобные принимать стали. Исходили из важного: что есть добро, а что – зло. Всматривались в каждую мелочь, чтобы довести до идеала. Делали это, правда, чересчур дотошно и рисковали упустить главное, однако пока не виднелось на горизонте ошибок, поэтому считали, что двигаются в нужном направлении.

Вскоре, как неминуемое следствие благородного процесса, стали видны благочестивцы, способные вести массы к истинному свету. Аркадий Валерьевич Доноскин написал доклад о предателях родины-матушки и был одним из таких.

Каждый день, лёжа в кровати или сидя за рабочим столом, искал на просторах интернета информацию. Новые книги, незнакомые люди, комментарии, чужие аккаунты бесконечно занимали ум. В этом он видел пользу для общества. Как-то раз ему обозначили: «Это предназначение!» Однако слóва «предназначение» избегал, ибо был убеждён, что оно пропитано идеологичностью, а значит, применимо только к писателям, музыкантам, в общем, к людям ненадёжным, неподатливым. Такой опасности избегал и посим использовал в отношении себя выражения настолько невзрачные, насколько резкие – в отношении других, дабы отвести от себя внимание и подсветить вопиющие аморальность и наглость. За это ему могли быть благодарны, могли уважать… Или, как он надеялся, бояться. Тем не менее, доподлинно известно: никто не пытался его понимать. В толпе Доноскин стоял где-то на уровне человека со связями, который знает чуточку больше, а говорит – меньше.

×××

Валя Святых, опухший от новой пьянки на старые дрожжи, в чуть расходящихся штанах, стоял по стойке "смирно" и был в предвкушении пылко-жарких дискуссий подвально-кабачного толка с Иваном Злобиным-Русом и Евгением Военкоровским.

– Будет перечислять поимё-ё-ённо, Жень, с презента-ацией и фо-ото, вот жеж счастье, Господи! – промурлыкал он с просвечивающим сквозь каждое слово удовольствием.

– Да ну! Да то излишняя информация. Рожи на одно лицо! Че их показывать?

– Как тосьть «че»? Вр-га в лицо над знать и поливать помоями его, семью его и всех, кто причастен! А пр-частны все, кто пр-м-лчал! – Злобин‐Рус протёр кривыми пальцами узкие глазки и продолжил:

– Блин, не вижу н-чё сёдня… Р-бота три шкуры снимет, глаз л-шит, а денег – не даст!

Все чесались. Затхлая вонь и дневная жара города на пару с проливными дождями опьяняюще действовали на комаров. Впрочем, не менее, нежели кровь приглашённых… Стоявший поодаль Костя предложил сменить работу. Повисло молчание, не предвещающее ничего хорошего. Впрочем, хорошего никогда и не было…

– К-кой «сменишь»? К-кой «сменишь» я тя спр-шиваю?! Ты предст-вляешь, честь эт к-кая – на г-сслужбе быть? П-риод в стане т-жёлый, вон г-ворят, г-с-дарственный к-рортный комплекс п-д Геленджиком д-строить не могут, а ты г-ришь, мол, работа! Кто страну п-днимет с к-лен, если не мы? Иль ты за бугром деньги п-лучаешь, а? Изм-няешь родине, да-а?! – Злобин-Рус, не имевший проблем с пассивной агрессией и всегда последовательный в суждениях, брюзжал и плевался минут пять…

Пьяные выкрики сливались в какофонию, отголоски просачивались сквозь стены и предвещали перемены в баре, где царило безмолвие, нетронутое похабщиной политико-идеологической мысли. В блаженстве от последних мгновений тишины уборщица, протирая вазу, оглядывала нетронутый тематиками зал…

И вот первые любопытные носы сунулись в щель. Консервная дверь, которую в последний раз красили лет тридцать назад, скрывала помещение, что было большим и маленьким одновременно: площадь довольно-таки внушительная, чего не скажешь о потолках. Последние нависали над зрителем, аки тюремный надзиратель, и будто норовили свалиться на голову, потому как поверхность провисала в центре, создавая эффект надувшегося пузыря. Эдакая неровность, которую можно лицезреть, пожалуй, только при потопе и только на натяжных потолках. Однако кому какое дело, когда важные дела предстоят?

Толпа полулысых, балаганя и пререкаясь, завалилась внутрь: расселись как придётся по стульям и застыли в ожидании порции пьянящего удовольствия, а Аркадий, сопровождаемый другом детства и до боли знакомой духотой дедушкиной «Волги», шёл по коридору пожарного выхода, который использовали как проход за кулисы.

– Какой запах! В детстве так же пахло, а тогда всё было так хорошо! Сейчас, когда это опять чувствую, понимаю, что ждёт что-то хорошее. Не может пахнуть так беда, – с еле видимой улыбкой, скорее в успокоение, нежели для Всёоднозначнова, сказал Аркадий. Запах, полный воспоминаний, понемногу усыплял бдительность, заставляя оратора блуждать в недрах сознания. Мысли, однако, были не столь глубоки, сколь глубоко он в них погружался.

«Публика благодарная, хоть и невоспитанная… Ну а что с них взять? Мужики – они и в Африке мужики. Неотёсанные, вонючие, зато душевные! На каждой сходке единогласно выбирают, кого чморить, и ох какая идиллия воцаряется в моменты! Будто действительно сам Бог снизошёл до них, чтобы подарить благодать…» – Вертелось в голове Доноскина. Но не такое, нет. Не подумайте! Мысль в воображении звучала абстрактно, обрывисто, будто бы её нет вовсе. Распереживавшись, принялся ругать себя: «Негоже так конкретно публику в думах описательных определять, явления такого бояться стоит, начеку стоит быть, а то, чего доброго, узнает кто про "неотесанных, вонючих и невоспитанных" и поймет превратно. Неоднозначны мысли, а надо, чтобы наоборот, чтобы поняли. Да и не по-христиански это, не по-церковному…»

Доноскин замялся в проходе, отчего Всёоднозначнов почти налетел на него (тот тоже был занят мыслями, но уже более однозначными). Спустя энное количество мыслей, когда в зале пятые точки были усажены, усы выкручены, а рты – закрыты, Аркадий решил: пора собираться! Подумав про статный вид на сцене и прикинув, сколько различий между желаемым и имеющимся, Аркадий то ли для друга, то ли для публики – а, может, и всего скорее, для себя – прикинулся джентльменом: расправил спину, не расправляющуюся до конца уже лет десять, и погладил розовой ладошкой пыльные обувные носы, от чего те стали чёрными, а руки – серыми, будто они частично хотели перенять цвет, соответствующий как внутрибарным, так и внутригосударственным настроениям.

Принялся бегать, насколько возможно, из угла в угол, от мысли к мысли, от неуверенности к уверенности – и обратно… А быть в хаосоподобной нервозной неопределённости для него вполне естественно: размякшее, аморфное тело в отсутствии дел лежало на провисшем диване днями, если не месяцами. Вследствие обломовщины мышцы более не выполняли «телопередвигательных» функций, и поэтому на второй час активных приготовлений конечности, сводимые усталостью, еле слушались.

– На, подержи, – Доноскин повесил на плечо Всёоднозначнова пальто, шерстяное нестолько от ткани, сколько от пыли.

Всёоднозначнов остался стоять, поглощённый мыслями, даже после того, как был низведён до вешалки. Тем временем сомнения беспокоили Аркадия:

«Все они из одного племени, все они одним миром мазаны… А значит, поймут! Ну поймут же! По-человечески-то! Я более человек из всех! С большой буквы я – Человек, и они знают это… Поймут!» – Аркадий, ничуть не прерывая оправдательный поток мысли, что вихрем носился в голове, пошатываясь, пошёл к зеркалу, чтобы взглянуть, нет ли чего… Но нервозность давила… Закончив себя рассматривать, он пошёл собирать «спасательные круги» ораторской гордости: табуретка, взятая под ножку левой рукой, будто подруга сердца, пыталась склониться в сторону, мешая ходить; телефон, удерживаемый сосискообразным мизинцем, перенапрягал руку; стакан же конкурировал с телефоном за главенство в этой, по правде сказать, несуразной ладони, из-за чего бумажки трепыхались и загибались, добавляя во всю сцену отчаяния.

«Окей, надо стакан туда поставить… Хотя нет. А… Да! Стакан обоснует табуретку на сцене, а листики…» – не давала покоя мысль, что поймут, обличат: он отцепиться от шпаргалки не может… Но может же! Может! Брехня всё. Его доклад – произведение искусства, а он – декламатор… Кажется.

Отодвинул занавеску, пропитанную жиром с кухни (предыдущего места обитания) и выглянул: сидели коллеги, друзья, соратники – почти сородичи.

Толкая бедром пузо и этим же бедром подтягивая волочащуюся ногу, великий оратор (в тридцать шесть лет счастливый обладатель шевелюрного «озера надежды») решительно, почти помпезно распахнул шторку ножкой табуретки, заявив очень громким жестом об очень тихом появлении.

– Здравствуйте! Родина – одна. Триединая Русь – она! – Перекосившись внутренне от эфемерного, но всё же однозначного ощущения, что фраза не очень, Доноскин пресёк попытки сгладить бредовые формулировки.

Преодолев внутреннюю неприязнь, посмотрел в сторону зрителей. Зал, прибитый затхлостью цокольного помещения, одобрительно закивал. Злобин-Рус, слыша, что долгожданное выступление началось и желая поскорее закрыть входную дверь, хлопнул так, что погнул выступающий замочный язычок. В ответ человекоподобная субстанция глянула в сторону, но лишь мимолётом: её более занимал маленький человек, ростом, быть может, метр с кепкой, но амбиции которого тенью падали на доклад и были много-много больше доклада, его самого и всех присутствующих в коробчонке.

«Сидят, скупо жуют во ртах мысли, не давая выйти. Нужно как-то поддеть… Нужно что-то, что работает на уровне… психики! Нужно дать власть и врага… Да они просто не понимают, на кого так злятся и за кого идут, но это детское неведение можно и простить…»

Теша себя тем, что ораторское молчание пока оправдывается нестихшей реакцией, Аркадий перебирал варианты продолжений, выведенные на бумажке. Приготовленные заранее, они не были хорошо заучены, отчего страдало интуитивное ориентирование «на местности». Иными словами, костыль формы А4 никак не помогал, а лишь прибавлял стресса, в связи с чем приходилось импровизировать, вставляя фрагменты по памяти и создавая смыслового франкенштейна: