Читать книгу …И пала тьма - Группа авторов - Страница 1

Ночь первая. Где прячется одиночество?

Головная боль началась несколько месяцев назад, и с тех пор она повсюду со мной. Иногда она уходит. Обычно – когда я на работе, очень занят, и кажется, нет времени не то что на обед, нет времени даже на головную боль. Хорошо, что я ухожу с работы поздно: меньше времени остаётся на головную боль и одиночество.

Прошлой ночью по телевизору показывали замёрзшую в бескрайней снежной пустыне полярную экспедицию, в сотнях километров от которой не было никого – ни белых медведей, ни даже тюленей. А ещё раньше я смотрел документальный фильм про одиноких космонавтов, находящихся тысячи километров от Земли. Не то чтобы я интересовался документальными фильмами – просто ночью, когда я возвращаюсь с работы, телевизор больше ничего не показывает. Правда, вчера вместо документального фильма показывали мультфильм про Ивана-Царевича, который шёл спасать свою принцессу.

Моё одиночество только кажется не таким страшным, как у них, но оно такое же. Липкое, тягучее, тикающее старыми настенными часами в глубине квартиры. Как и полярнику или космонавту, если со мной что-то случится, никто не поможет мне в моей двухкомнатной квартире на седьмом этаже серой многоэтажки на окраине забытого всеми маленького города. Никто из соседей не откроет мне дверь, когда я приду просить о помощи.

Нас учат не открывать дверь незнакомым людям. А я не думаю, что люди, живущие по соседству, знают, кто я, как, впрочем, и я не знаю их всех. Нас учат, что за дверью нас поджидают маньяки, грабители и мошенники, которые хотят нас обмануть, ограбить, а после – убить. Поэтому установите себе дверь потолще, установите два, а лучше три дверных замка, установите камеру видеонаблюдения и сигнализацию. И ни в коем случае, слышите! – ни в коем случае не открывайте дверь незнакомцам.

Нет, моё одиночество хуже. Они, находясь при смерти, будут думать о том, какую замечательную жизнь прожили, какую пользу принесли обществу. О них расскажут по телевизору, возможно, в их честь даже возведут памятник или назовут улицу. А я буду умирать один, никому не нужный, у себя на кухне. Никто обо мне не вспомнит, никто не позвонит спросить: «Как я себя чувствую?»

Только соседи через месяц станут жаловаться на жуткий запах. И уже тогда они постучат в мою дверь – справиться о том, как у меня дела, а на самом деле узнать, не хотел бы я навести порядок в своей квартире и избавить их от этого ужасного тухлого запаха. Но теперь уже я им не открою. И не потому, что боюсь открывать дверь незнакомцам, и не потому, что боюсь маньяков и мошенников, а потому, что источником этого запаха будет мой разлагающийся труп.

Странные события, начавшиеся сегодня ночью, подарили мне ещё одного спутника. К мигрени и бесконечному одиночеству присоединилось чувство страха. Теперь страх, пока ещё совсем слабый, преследовал меня постоянно.

Я, как всегда, поздно ушёл с работы и теперь сидел в почти пустом салоне автобуса, медленно ползущего по ночному городу. Стоял декабрь, но снега не было. Были лишь лужи, грязь и шквалистый ветер, который сквозь неплотно закрытые двери проникал внутрь автобуса и заставлял пассажиров съёживаться и оглядываться в поисках, откуда это так дует.

Автобус въехал колесом в глубокую выбоину на дороге, и его сильно встряхнуло. И тут снова началось. Боль зародилась в левом виске и растекалась по голове, пока не заполнила её всю. Зрение теряло чёткость. Глаза становились более чувствительными к свету. Левую руку ощутимо покалывало, предвещая скорое онемение.

Объявили мою остановку, и звук взорвался внутри головы, причинив нестерпимую боль. Тошнота подбиралась к горлу, и я, резко встав со своего места, подошёл к двери, чтобы как можно скорее выйти из этого пропитанного потом, маслом и мазутом грязного салона.

Не успели двери полностью распахнуться, как я уже выбежал на улицу и набрал полные лёгкие холодного зимнего воздуха. За мной с шипением закрылись двери, мотор напрягся, и автобус, дрожа, пополз дальше.

Автобусная остановка находилась рядом с моим домом. Так близко, что отсюда были видны окна моей квартиры. Торопиться было некуда – дома меня никто не ждал. Два моих спутника, мигрень и одиночество, были и так со мной.

А в квартире меня ждали разве что пустота с её тенями в углах комнаты и тишина, которую изредка нарушал приглушённый звук телевизора, звук капающей воды в темноте кухни и тиканье настенных часов.

***

Одиночество. Одиночество появилось, когда от меня ушла супруга. Она ушла – пришло одиночество.

Жена говорила мне: «Ты неудачник, ты ничего не добился». Она говорила: «Ты ничего не умеешь, ты ничего не делаешь по дому!» Я отвечал: «Ну, да», – и продолжал смотреть по телевизору футбол.

Потом она сказала: «Ты не ухаживаешь за мной, не говоришь ласковых слов, не водишь меня по ресторанам и не даришь подарки». Я ответил: «Ну, да», – и продолжил смотреть футбол.

Потом она пришла и сказала: «У меня есть другой, я ухожу от тебя». Я сказал: «Хорошо…» – и продолжил смотреть футбол.

Она ушла, посмотрев на меня с презрением и жалостью. Я продолжил смотреть футбол. Моя команда в том сезоне проиграла.

Жена ушла. Осталась пустота. Пустота и кое-какие её вещи. Пустота обволокла квартиру, забралась во все самые тёмные углы. А вещи я собрал и сложил в ящик тумбочки. Этот ящик я больше никогда не открывал.

Я продолжил жить с гнетущей, нависающей надо мной пустотой. Музыка затихла, я слушал тишину и ждал, когда закончится кассета. Всё, что могло случиться, уже случилось. В жизни больше ничего не произойдёт.

Футболисты заключали многомиллионные контракты, а у меня сломался электрочайник, и теперь я кипятил воду в грязной, в подтеках кастрюле на газовой плите. Футбольные клубы выигрывали чемпионаты. А я обнаружил дырку в одеяле, под которым пытался спрятаться от окружающей меня пустоты. Тоска и пустота забирались ко мне под одеяло через эту дырку, заставляя меня съёживаться и сильнее укутываться. Я смотрел в окно и слушал шум ветра, пытающегося прорваться сквозь щели в оконной раме. Люди на улице, завернувшись в тёплую одежду, спешили по своим делам. Подняв воротники курток и наклонив головы, они противостояли ветру. Мысли о смерти возникали всё чаще. От них спасала лишь работа. Тогда-то я и стал задерживаться допоздна.

***

Мимо меня, ревя сгнившим глушителем, пронеслась старая колымага, вырвав из воспоминаний. Я ещё раз посмотрел на свой дом. Он спал. Свет горел лишь в окне квартиры на восьмом этаже – прямо над моей. Окна моей квартиры были, как всегда, темны. Уже давно они не встречали меня тёплым жёлтым светом, который означает, что по тебе скучают и любят, а на столе ждёт горячий ужин. В освещённом окне был различим чей-то силуэт. Кто-то стоял по ту сторону стекла и смотрел на улицу. Я попытался вспомнить, кто там живёт, но быстро потерял интерес и, переступая лужи, направился к дому.

В лифте со мной ехали два старика. Один нажал кнопку восьмого этажа, а второй тихо, вполголоса, говорил что-то про покойников. Увидев мой интерес, он осёкся и всю оставшуюся дорогу молчал. И хоть я ничего не понял, от их разговора стало не по себе. «Наверное, в квартире, где горит свет, кто-то умер», – подумал я, выходя из лифта.

Дверь моей квартиры от лифта отделяет длинный узкий коридор, на потолке которого подвешены три люминесцентные лампы с датчиками движения. Та, что ближе всего к лифту, уже включилась и мерцала, издавая жуткое жужжание. От этого мерцания голова заболела ещё сильнее, а прерывистый звук поселил внутри меня липкий животный ужас. Лампа дрогнула, будто колебалась – впустить меня или оставить в темноте, и на миг коридор провалился в чёрную пустоту. Я ускорил шаг. Шёл так быстро, что лампы над головой не успевали включаться вовремя: они с громким щелчком загорались у меня за спиной, уже после того как я вбегал в темноту. Ключ я подготовил заранее и теперь на скорости вонзил его в замочную скважину, словно опытный фехтовальщик. Раздалось два щелчка замка – и я очутился в прихожей.

Напротив входной двери висит зеркало, и прежде чем дверь за мной закрылась, я успел в отражении увидеть длинный освещённый коридор, лишь в конце кратковременно проваливающийся во тьму под звуки неисправной лампы: ж-ж-ж-ж-ж-г-г-г-ж-ж-ж-г-ж-г-ж.

Приняв душ, я сел ужинать прямо на диване. Диван всегда находился в разложенном состоянии, из-за чего мешал полноценному проходу по комнате и служил мне одновременно и кроватью, и местом приёма пищи. Обычно мой ужин состоял из бутербродов или лапши быстрого приготовления. Сегодня это была пицца, купленная днём на обеденном перерыве. Теперь она выглядела несъедобной. Она была сухой и твёрдой. Но, запив чаем, я съел её за пару минут.

В телевизоре сестра Бабы Яги объясняла Царевичу, что Яга – мёртвая ведьма, лежащая в гробу, закопанном где-то на опушке леса. Покончив с ужином, я убавил громкость, стряхнул крошки с дивана и, не раздеваясь, уснул.

Я ещё не успел погрузиться в сон, как в квартире наверху что-то громко упало. «Гроб упал?!» – пронзила меня дикая мысль. Затем послышалась возня, и я провалился в сон.

Мне снились похороны. Зима. Снега на кладбище почти не было. По небу неторопливо плыли серые облака. Слабый морозный ветер щипал мои щёки. На редких, без листвы деревьях кричали большие чёрные вороны. Я пробирался сквозь толпу к гробу. Людей было так много, они стояли так плотно, что продвигаться было нелегко. Когда я наконец подошёл ближе, люди стали хватать меня за руки, волосы, одежду, пытаясь удержать. Но я прорывался вперёд, меня словно магнитом тянуло к усопшему. Я вырвался из толпы так резко, что не удержал равновесие и упал на колени прямо перед гробом, стоящим на двух облезлых табуретках рядом с выкопанной ямой. Я встал, отряхнулся и подошёл ближе.

В гробу, в чёрном костюме, лежал покойник. Руки и ноги его были связаны верёвками. Кожа покойника была белая и маслянистая, один глаз был приоткрыт – он двигался и смотрел по сторонам, будто кого-то искал.

«Закрой», – прошептали из толпы. За ним повторил кто-то другой, и ещё кто-то, и вот уже весь погост наполнился криками: «Закрой глаз», «Закрой ему глаза».

Неожиданно его взгляд застыл на мне. Его мёртвый, бледный глаз смотрел прямо на меня. Ледяной ужас пронзил меня.