Читать книгу Красная Роза. Женская доля - Группа авторов - Страница 1

Автор очерка лично знал героев этой истории. Их жизнь проходила у него на глазах – без прикрас и литературных условностей.

Многие эпизоды основаны на живых воспоминаниях, разговорах и наблюдениях.

Это не вымышленный сюжет, а бережная попытка сохранить память о людях и судьбах, которые редко становятся героями книг, но именно на них держится история времени.

За годы работы она познала этот комбинат во всех его сменах: сонным ранними утрами, оглушающим в полдни, гулким и темным поздними вечерами. Зимой и летом, осенью и весной – в солнечную погоду и в ненастье, при редком хорошем настроении и куда чаще без него.

С самого начала ей пришлось даже жить при нем. Ее бытие тогда умещалось на одной койке – в тесном фабричном общежитии.

– Да видала я все это в гробу, – бывало срывалось у нее в минуты крайней раздраженности.

Но даже в самых страшных снах молодая женщина не могла представить, что на ее веку здесь однажды действительно все рухнет, накрывшись тем самым «медным тазом».

А сегодня это произошло. Комбинат встал. Замолкли цеха, исчезли голоса работников. Проходная оказалась пустой – без людей, без охраны, без привычного движения. Перестройка и девяностые сделали свое дело. И лишь теперь, неожиданно для себя, рядовая работница поняла, что ей очень жаль. Она сожалела о конце целой эпохи, воплощенной в более чем столетней истории большого, известного на всю страну предприятия текстильной промышленности…

Стояла осень. Поздняя, уже остывающая, когда темнеет рано, а день не успевает согреть. Смеркалось. В стеклах высоких арочных окон отражались небо, мокрый асфальт и редкие огни. Зубчатые крыши тянулись цепочкой, словно застывшие волны. Фабрика в Хамовниках – одном из старейших районов Москвы – казалась бесконечной, как и сама работа в ней.

Корпуса шелкопрядильной мануфактуры, основанной французским подданным Клодом Жиро, были сложены из темно-красного кирпича. Изначально они тянулись вдоль переулка Овражки, действительно пролегавшему по дну оврага, – напротив бань купца Артемьева. В наши дни эта улица получила имя летчика-истребителя Тимура Михайловича Фрунзе.

По другую сторону предприятия, почти напротив, стоял дом Льва Николаевича Толстого. Это соседство не могло не отразиться в его горьких размышлениях о человеческом труде. В статье «Рабство наших дней» он писал:

«Три тысячи женщин стоят на протяжении двенадцати часов за станками среди оглушительного шума и производят шелковые материи».

Сегодня эта улица носит имя великого писателя…

В советское время мануфактуру переименовали в Московский шелковый комбинат имени Розы Люксембург – «Красная Роза». Вместо натурального шелка здесь начали выпускать более дешевые ткани – ацетатный шелк.

Сменялись названия, эпохи, технологии. Менялся и распорядок труда: там, где прежде стояли у станков по двенадцать часов, теперь жизнь предприятия шла в две восьмичасовые смены. И этот ритм вплетался в судьбы тысяч женщин – таких, как Венера Рахматуллина…

***

Впервые она прошла через фабричную проходную сразу после окончания восьмого класса. Ей было всего пятнадцать лет. Совсем еще девчонка, приехавшая в столицу из казахстанской глубинки, небольшого поселка Аккемир.

Здесь ее обучили работе в отделе технического контроля, где отвечали за качество продукции, – приучили к внимательности, аккуратности и ответственности за каждую партию ткани. Уже через год Венера перешла приемщиком товара на склад готовой продукции.

Небольшого роста, ладно сложенная. Ее волосы – теплого каштанового оттенка, густые и длинные, – обычно были заплетены в аккуратную, тяжелую косу, доходящую почти до пояса. Лицо округлое, с открытым лбом. Глаза – немного узкие, внимательные. В широких скулах и крепкой, уверенной челюсти угадывалась восточная кровь…

Перед собой Венера поставила вполне конкретную цель: через пять лет работы на «Красной Розе» ей полагалась московская прописка.

И она ее получила. Но вместо положенных пяти лет отдала фабрике целых семнадцать. Все эти годы Венера по-прежнему ютилась на койке в рабочем общежитии. А куда было деваться? Прописка – не гарантия жилья. Собственного угла тогда не было. Он даже не маячил на горизонте ее мечтаний. А без квадратных метров московская прописка оставалась лишь очередной строкой в паспорте.

– Вот то ли дело Ковальша, – казалось ей тогда. – Хорошо устроилась…

Ее школьная подруга, Ира Коваль, окончив десять классов аккемирской школы, тоже приехала в Москву – в поисках своего счастья. На комбинате она проработала недолго. Красивая, высокая, заметная, Ира повстречала обеспеченного мужчину и фабричная жизнь осталась для нее лишь коротким эпизодом, о котором вспоминали потом без особой тоски.

Аккемирский перрон. Проводы сестер Рысты и Майры Алмагамбетовых

на учебу в российский город Кинешма. Среди провожающих

Зиядиев , Мифтахова , Сейлов , Шунукова , Венера Рахматуллина и Ирина Коваль

«Красная Роза» закрылась. Текстильщицы разъехались – кто куда. Венера осталась одна – в комнате площадью одиннадцать метров, в бывшем фабричном общежитии, ставшем коммунальным жильем.

Ей бы радоваться – но в душе этого не чувствовалось.

Ушло в прошлое время стабильности и предсказуемости. Постоянная работа и заработок, бесплатные и регулярные экскурсии от комбината – сначала по ближайшим местам, затем и в более дальние поездки. К сожалению, распался и фабричный хор русской песни, в котором Венера с удовольствием пела более пяти лет. А ведь это было особенное время – живое, наполненное. Они выступали в пионерских лагерях и домах отдыха, ездили с концертами. Однажды даже заняли первое место на одном из конкурсов в Белоруссии. Были и совсем неожиданные страницы: участие в двух телевизионных программах – на канале «Россия» в телеигре «Два рояля» и на Общественном телевидении России (ОТР), в программе «Угадай мелодию».

Все это казалось тогда естественной частью жизни. И лишь когда все исчезло, открылось, каким цельным и наполненным было советское время…

А теперь надо было выживать. Работы, способной прокормить, не было. Приходилось браться за все – принимать белье в химчистке, поздними вечерами нянчить чужих детей, убирать квартиры. Платили гроши, но выбора не оставалось.

По большому счету, ей, как и многим тогда, было не до любви и семьи. Все откладывалось на потом, которое так и не наступало.

– Вот бы мне выудить обеспеченного папика! – смеялась Венера вслух, в кругу немногих оставшихся рядом фабричных подруг.

– Некоторым из наших девчат в этом плане уже повезло, – подхватывала Медея, с которой они долгие годы прожили в одной комнате общежития.

– Ага… – тяжело вздыхала Катя, мать троих сыновей. – Пахать нам, девочки, все равно придется. Так или иначе – до самой гробовой доски.

Смеялись. Но смех этот горчил – за ним стояла жизнь, не оставляющая места шуткам…

давние подруги Катя и Венера

– Горьковские мы, – вспоминала Марьям Рахматуллина. – Наш род из Нижнего Новгорода тянется. Бежали мы в Казахстан – работу искали, лучшей доли. Вот поселились тут, на отделении «Восток» совхоза «Пролетарский». Отсюда вашего отца, Умара, послали учиться на зоотехника в Уральск. А как вернулся – война началась. Ушел в пехоту. Слава Всевышнему, вернулся живым.

– А я… – продолжила она после паузы, – то в совхозе работала, то рожала, то дома сидела с детьми. Много их у нас было. Да вот выжили лишь вы четверо… Рашид, Роза, Марат и Олег…

Жаркое июльское солнце выжгло и обесцветило степь. И только лишь узкая полоска поймы реки да десяток ив и карагачей, притулившихся к саманным плоскокрышим домам аула, сохраняли для глаза островки живой зелени.

На противоположном берегу неглубокой протоки Ушкарасу, на высоком холме, располагалось мусульманское кладбище. Там в этот момент, у свежей могилы, и собралась семья Рахматуллиных. В этот раз они провожали в мир иной главу семьи – Умара. Он ушел внезапно, в пятьдесят шесть лет.

– Закупорка сосудов сердца, – как бы вторя заключению врача, с горечью и досадой в голосе произнесла дочь Роза. – Кто бы мог знать… Это ведь глазами не увидишь…

– Была бы у нас здесь больница, – сдержанно, но жестко рассудил Марат, —

или хотя бы нормальная амбулатория – успели бы отца спасти.

– Конечно, – поддержал его Рашид. – Я вам всегда говорил: пора отсюда уезжать. Здесь до сих пор нет ни электричества, ни телефонной связи. Современные люди уже давно так не живут.

– Тебе-то чего переживать?! – резко ответил брату Олег. – У тебя уже на руках билет в Набережные Челны. А мне еще школу заканчивать надо. Я был бы уже счастлив, если вся семья переедет в Аккемир. А то жить в школьном интернате мне совсем не хочется.

– У нас с Розой здесь работа, – тихо сказала мать. – А на новом месте… кто знает, как оно сложится.

– Тоже мне работа, – фыркнул Рашид. – Библиотекарша… Сестра даже не училась на это. Ее устроили только потому, что она все книги там перечитала.

Роза бросила озлобленный взгляд в сторону брата, но промолчала.

Развлечений для подростков и молодежи в глухом ауле почти не существовало. Разве что библиотека – тесная, неброская, но живая. Туда тянулись не только Роза, но и все Рахматуллины. Они были ее постоянными посетителями: брали книги, читали запоем, спорили о прочитанном, возвращались за новыми. Так, почти незаметно, чтение стало частью их жизни – привычкой думать, слушать и говорить вслух. Привычкой, которая осталась с ними навсегда.

В этот момент воздух пронзил резкий треск. На крыше единственного на все кладбище высокого кумбеза – видимого отовсюду – стоял аист-самец. Запрокинув голову далеко на спину, он часто щелкал клювом, воспевая на все приречье жизнь своих птенцов.

– Не здесь и не сейчас, – тихо остановила детей мать. – Кладбище не место для споров…

***

Сельская библиотека ютилась в длинном приземистом саманном здании управления, под одной крышей с конторой совхозного отделения и начальной трехклассной школой. Ей отводилась там небольшая комнатушка: низкий потолок, побеленные стены, испещренные трещинами, несколько шатких стеллажей да старый стол, исцарапанный временем.

Был ранний вечер. Библиотекарь перебирала книги на полке, машинально смахивая с корешков пыль. Рука остановилась на знакомом переплете: «Анна Каренина».

– Так я ж тебя уже наизусть знаю… – тихо вздохнула девушка.

Обернувшись, она посмотрела на портрет Льва Толстого, висевший на стене. Простая деревянная рамка без стекла, потемневшая со временем, впитавшая копоть и тени долгих вечеров.

Хозяйка читальни зажгла керосиновую лампу и поставила ее на край обшарпанного стола. Теплый, дрожащий свет выхватил из полутьмы полки, стопки книг, неровные стены саманной постройки – и саму девушку. Невысокая, с длинными каштановыми, слегка вьющимися волосами, небрежно заплетенными в тяжелую косу. Лицо – мягкое, округлое, с широкими скулами. Черты не стремились к броской красоте, но в них было что-то надежное и теплое.

Она присела за стол, достала из-под него термос, налила горячий чай в крышку – и все-таки раскрыла книгу. Иногда перечитанные страницы нужны просто затем, чтобы не забыть: где-то все еще говорят о любви вслух…

Неожиданно скрипнули давно не знавшие смазки заржавевшие петли двери.

– Здравствуйте… Можно войти? – прозвучал мужской голос.

Через мгновение в дрожащем свете лампы показалось лицо вошедшего. Это был молодой мужчина, смуглый, с открытым взглядом. Летний зной оставил на нем свой след: пыль на ботинках, выцветшая рубашка, расстегнутая у ворота. На носу – тонкие очки в металлической оправе, придавали ему вид одновременно интеллигентный и немного рассеянный. Коротко подстриженные темные волосы, уверенная, но неброская осанка.