Читать книгу Кожа данных - Группа авторов - Страница 1

Глава 1. Тело в отстойнике

Ночь вязла в квартале, как пролитое машинное масло. Воздух был тёплым, тяжёлым, с привкусом соли и чего-то железистого, словно сам порт истекал кровью где-то за бетонными стенами. Дождь прошёл пару часов назад, но тут, среди заброшенных биореакторов, казалось, что он никогда и не заканчивался: всё блестело, отсвечивало мутными лужами, в которых плавали радужные разводы.

Служебная машина остановилась, не доезжая до кордона. Колёса шуршали по влажному бетону, тормоза взвизгнули, будто им тоже не нравилось, куда их привезли. Рэй Дуро сидел ещё секунду за рулём, слушая, как двигатель постепенно стихает, а заодно – себя. Сердце било ровно. Пульс – в норме. Никакой паники. Просто очередное тело в городе, который давно уже привык выблёвывать их на поверхность.

Он потянулся к бардачку, достал перчатки. Тонкий медицинский латекс, усиленный синтетикой, чуть пах мятой: дешёвый дезодорант отдела закупок. Рэй провёл пальцем по внутренней стороне запястья – привычка, проверка границы между кожей и искусственной оболочкой. Всё на месте, всё твёрдо, всё закрыто. Хорошо.

Он натянул перчатки и вышел наружу.

Ночной воздух врезался в лицо тёплым, липким ударом. Сразу накрыл запах: тухлая вода, промасленная грязь, старые реагенты, мокрый бетон и что-то сладковато-горькое, едва заметное, но цепляющее за ноздри. Пахло промышленной гнилью, той, что растёт не на телах, а на проектах, от которых отказались.

Квартал биореакторов раскинулся по обе стороны от бывшей магистрали: громадные цилиндры, бетонные ванны, ржавые каркасы, обмотанные старыми шлангами. Когда-то здесь выращивали что-то полезное, обогащали культуру города белком и пластиком. Потом бюджеты сократили, климат поехал ещё дальше, и квартал превратился в гигантский склад забытых решений.

Сейчас между резервуарами стояли полицейские дроны и двое живых патрульных. Один курил, спрятавшись под навесом, другой нервно постукивал ботинком по земле, как будто смотрел не на место преступления, а на часы в голове. На бетонных блоках виднелась жёлтая лента с чёрным текстом: стандартный символ того, что здесь уже кто-то умер и кто-то за это формально отвечает.

– Дуро? – кивнул ему старший патрульный, высокий, в промокшей форме, с лицом, на котором последние часы не было сна. – Отдел техно-аномалий?

– Ну, или лучшая имитация, которую они смогли найти, – отозвался Рэй, закрывая машину и поправляя кобуру. – Что у нас?

– Тело, – банально сказал патрульный. – В отстойнике. Старый промышленный бассейн. Парни из дежургруппы подумали, что очередной нелегал решил искупаться в химии. А потом увидели… – он замялся, почесал щёку. – Короче, лучше самому.

Рэй уловил паузу. Не страх, нет, скорее попытку подобрать слово, которое не слишком выдаст, что его самого запускает. Добросовестный патрульный, не привыкший к тому, что тела иногда ведут себя… неправильно.

– Время обнаружения? – Рэй уже включил внутреннего бюрократа, который прикрывал его от мыслей.

– Двадцать три ноль семь. Вызов от ремонтной бригады. Сюда забрёл их автономный инспектор, что-то у него по датчикам не сошлось. Смотри… – Патрульный указал на стоящий в стороне низкий багги-дрон, увешанный сенсорами. – Он первым заметил.

Рэй кивнул и пошёл следом за патрульным. Бетон под ногами был влажным и чуть липким; каждый шаг отдавался в пятках глухим эхом. По краю площадки растекалась мутная жёлто-зелёная жижа – словно кто-то пролил флуоресцентную краску и смешал её с болотной водой. В свете прожекторов она казалась нечёткой, как неудачно срендеренный текстурный слой.

Отстойник был огромной круглой ванной, утопленной в землю. Когда-то в нём фильтровали отходы, теперь он просто собирал всё, что не успевало испариться. По краям бетон крошился, по стенкам тянулись тёмные потёки. Вода – если это можно было назвать водой – переливалась, колыхалась от лёгкого ветра. И прямо в центре, как подпорченный плод в киселе, лежало тело.

Рейм замедлил шаг, подходя к краю. Патрульные заглядывали через ленту, но близко не подходили. Один из техников, в белом защитном комбинезоне, стоял на переносной платформе, выдвинутой над отстойником, и что-то отмечал на планшете. Верхушка платформы слабо покачивалась, и от этого тело чуть шевелилось в жижеподобной массе. Жуткая иллюзия, словно оно ещё дышит.

– Погоди здесь, – сказал Рэй патрульному. – Если начну тонуть, можешь подать заявление на перевод.

Тот невесело хмыкнул. Шутка не слишком помогла, но хотя бы обозначила роль: Рэй – тот, кто спустится. Они – те, кто останется чистыми.

К платформе вела узкая металлическая лестница. Ступени были скользкими, но кто-то всё же удосужился бросить на них резиновый коврик. Рэй проверил устойчивость, поднялся. Техник поднял голову, сквозь пластиковый визор уставился на него красными от недосыпа глазами.

– Это вы из аномалий? – спросил он, перекрикивая тихое, но постоянное шипение насосов, где-то в глубине всё ещё живых труб.

– Да. Что успели? – Рэй встал рядом, глядя вниз.

– Минимум. Закрепили тело, чтобы не ушло на дно. Фиксируем положение. Жидкость – смесь старых реагентов, дождевой воды и, возможно, чего-то свежего. Запах… сами чувствуете. По показаниям – рН плавает, но условно агрессивная среда. И при этом… – техник поморщился. – Сами посмотрите.

Рэй посмотрел.

Тело лежало на спине, полузатонутое, так, что грудь и лицо были наполовину в жиже, наполовину снаружи. Одежда превратилась в нечто бесформенное, вроде размокшего бумажного пакета. С расползшихся рукавов свисали лоскуты ткани. Кожа на руках выглядела так, будто её долго держали в слишком горячей ванне с химией: вспухшая, побелевшая местами, с сероватым оттенком. В местах стыков – плечи, шея – были заметны разрывы, где плоть начинала расползаться, обнажая тёмные, напоминающие водоросли ткани.

Лицо почти не читалось: глаза закрыты, губы разбухли, нос как будто приплюснуло. Волосы слиплись в тяжёлые пакли, плавающие вокруг головы, словно медуза. Тот самый сладковато-горький запах бил оттуда, из зоны, где химия уже начала делать своё.

Но при этом в теле было что-то… аккуратное. Слишком аккуратное. Даже сейчас, в этой жиже, он не выглядел как случайный утопленник. Никаких рваных ран, никаких очевидных следов борьбы. Только медленное, неотвратимое растворение.

– Личность установили? – спросил Рэй, не отрывая взгляда.

– Документы были в куртке, – техник кивнул в сторону пластикового контейнера у ног. – Паспорт, доступные пропуска. Всё ещё проверяем, но предварительно – Эрих Вольф, биоинженер. Работал в одной из частных лабораторий в доках. Там ещё разберутся.

Биоинженер в промышленном отстойнике. Город, как всегда, был поэтичен в расстановке метафор.

Рэй наклонился чуть ближе, насколько позволяла платформа. Жижа внизу лениво пузырилась, оставляя на поверхности тонкую плёнку. На груди у тела что-то темнее выделялось сквозь слой воды и расползающейся кожи. Неясный рисунок, может, просто игра теней от прожектора. Он отметил это краем сознания, но пока не стал придавать значение – всё ещё рано для выводов.

– Сколько он здесь пролежал? – спросил он.

– По первичным данным – несколько часов, максимум ночь, – ответил техник. – Температура высокая, химия ускоряет процессы, но мы ещё уточним. Вы же знаете – сначала цифры, потом догадки.

Рэй кивнул. Цифры он уважал. Цифры не спрашивали, как он себя чувствует, когда трогает чью-то кожу. Цифры не прикасались. Они просто были.

Он достал из кармана маленькую портативную камеру, закрепил на нагрудном креплении. Индикатор мигнул зелёным, включившись. Встроенный в линзы интерфейс показал угол, линию горизонта, мягко подсказал, где пройтись взглядом. Всё это – для протокола. Если город потом решит, что он что-то упустил, пусть смотрит на собственные записи.

– Начинаем первичный осмотр, – коротко сказал Рэй, больше для записи, чем для людей вокруг. – Объект: мужское тело, предварительно – Эрих Вольф, возраст уточняется. Локация: промышленный отстойник, заброшенный биореакторный квартал… – слова выходили автоматически, натренированные годами. – Среда: водно-химическая смесь неустановленного состава, агрессивная к мягким тканям…

Техник невольно поёжился, заслушавшись. Рэй это заметил краем глаза и мысленно усмехнулся: вот уже кто кого пугает.

– Нам нужно будет поднять его на борт, – сказал он, закончив формальную часть. – Но сначала – зафиксировать, что можно, не выдирая из среды. У вас есть переносная УФ? Хотя… – он секунду помолчал. – Нет, давайте сначала обычный свет.

Он наклонился ещё ближе, насколько позволяла дистанция безопасности. Перчатки защищали от прямого контакта, но неизвестно, насколько агрессивна была эта жижа. И всё равно – где-то глубоко под латексом его кожа уже знала, что скоро придётся к ней приблизиться. Он чувствовал это, как зуб, о который собираешься ударить холодной водой.

– Видите это тёмное на груди? – спросил он, показывая технику. – Тень, пятно, татуировка?

– Мы тоже заметили, – техник переключил режим фонаря, усиливая контраст. – Но нормальный свет его почти не берёт. Может быть, просто подслои. Или… Короче, пока не уверен.

Рэй прищурился. Рисунок всё ещё был расплывчатым, но теперь отвечал чуть иначе: не как тень, а как что-то, имеющее структуру. Он зарубил это у себя в голове: вернуться к этому, когда тело будет на столе. Сейчас важнее сохранить, чем понять.

Он распрямился, почувствовав, как под лопатками выступает пот. Куртка прилипла к рубашке. Влажный воздух, химия и нервная система образовали идеальное трио.

– Кто последний видел его живым? – спросил он, отступив на шаг, чтобы избежать иллюзии, что тело смотрит на него в ответ.

– По данным, что успели получить, – техник пролистал что-то на планшете, – сегодня утром он отходил с работы пораньше. Официально – боли в животе. Никто особо не удивился. Тихий, исполнительный, не конфликтный. Куда дальше – никто не знает. Камеры в доках его зафиксировали, а потом он пропадает. Вечером наш инспектор получает сигнал аномалии по химии – и… вот он.

– Тихий, исполнительный, не конфликтный, – повторил Рэй. – Лучший набор, чтобы о тебе никто толком ничего не знал.

Он перевёл взгляд на мутную жёлто-зелёную поверхность. Она слегка подрагивала, и от этого казалось, что тело медленно тонет, сантиметр за сантиметром. В реальности его удерживали тросы, но визуальный эффект был упрям.

Город любил такие картинки. Он засовывал людей в свои механизмы, крутил, резал, растворял, а потом аккуратно выталкивал то, что осталось, в подобные ванны. Не потому что был жесток, а потому что так было удобнее.

Рэй почувствовал зуд – ещё обычный, бытовой – где-то под манжетой перчатки, ближе к запястью. Мелочь, на которую любой другой не обратил бы внимания, но для него любое ощущение кожи было отдельной строкой в отчёте. Он стиснул пальцы, не позволяя себе почесать. Не здесь. Не над этим.

– Ладно, – сказал он наконец, делая шаг назад. – Подготовьте подъемник. Только аккуратно. Мне нужно, чтобы с него не слезло лишнее, пока мы его вытаскиваем.

– Понял, – техник кивнул, уже отдавая распоряжения по связи.

Рэй развернулся к лестнице.

Когда он спускался обратно вниз, в сторону патрульных и мигающих огней дронов, квартал казался ещё более заброшенным, чем минуту назад. Будто сам факт обнаружения тела напомнил этим бетонным костям, что они тоже когда-то были частью живого организма. И теперь организм слегка шевельнулся.

Он подумал, что это просто усталость. Ночь, влажный воздух, очередной утопленник. Подобные мысли часто приходили на первой стадии расследования – перед цифрами, протоколами, перед тем, как всё превращалось в графы и диаграммы.

Ему даже в голову не пришло, что это ощущение шевеления – не только в квартале, но и под его собственной кожей – скоро перестанет быть метафорой.

Подъемник заскрежетал, как старое горло, которое давно не пело. Металлические тросы натянулись, платформа чуть просела, но выдержала. Над отстойником вспыхнули дополнительные прожекторы – не яркие, а какие-то больнично-стерильные, от которых всё вокруг выглядело ещё более мёртвым. Жёлто-зелёная жижа лениво зашлась волнами, когда под телом натянули поддерживающие стропы.

– Медленно, – сказал Рэй, стоя уже внизу, на бетонной площадке, где кто-то успел поставить передвижные контейнеры, инструменты, пластиковые ванночки для проб. – Очень медленно. Мне нужен каждый квадратный сантиметр.

Техники послушно снизили скорость. Тело вытягивалось из отстойника, как рыбина, которая и не очень-то сопротивлялась. Капли густой жидкости стекали с него, оставляя на воздухе нитевидные следы – как будто сама жижа не хотела отпускать добычу. Когда грудь вышла полностью, Рэй впервые разглядел то, что раньше видел лишь угадывая. И понял, что это точно не “просто тень”.

На коже, под мутной пленкой воды и расползающейся химии, было что-то… неестественно правильное. Как будто по телу когда-то прошёлся человек с идеальной рукой и не менее идеальной идеей.

– Стоп, – тихо сказал он. – Замрите.

Подъемник послушно застыл. Тело зависло над отстойником, капая густыми каплями обратно, как перевёрнутый кран. Пахло сильнее – смесь разложения и реагентов ударила так, что один из патрульных сзади негромко выругался и отошёл подальше, прикрывая нос. Рэй остался на месте. Плохие запахи он переносил лучше, чем прикосновения.

– Дайте мне ближний свет, не этот прожектор. Мягче.

Техник щёлкнул режимом. Свет стал холоднее, точечнее. Он лёг на грудь, на разодранный ворот одежды, на кожу, уже начинающую терять целостность. И под этим светом рисунок стал отчётливым.

Это была спираль. Не простая, не декоративная, не та, что подростки выбивают на коже ради бунта. Эта спираль была выстроена в строгую, почти математическую кривую. Она начиналась где-то внизу, возле солнечного сплетения, и поднималась вверх, чуть смещаясь вправо, огибая грудину, захватывая ключицу. Линии – тонкие, ровные, без колебаний, будто наносил их робот. И самое странное – они не выглядели нарисованными. Они были… вписаны.

– Это тату? – неуверенно спросил патрульный сзади. – Или что-то… вроде ожога?

– Это не тату, – сказал Рэй спокойно. – И не ожог.

Он шагнул ближе. Перчатка поехала по влажной коже – медленно, осторожно, так, словно он щупал прибор, от которого зависит взлёт самолёта. Знакомое ощущение – сопротивление мокрой плоти сквозь слой латекса. И под этим – совершенно незнакомое. Кожа была мягче обычного, да, химия уже поработала. Но линии… Линии казались плотнее. Как будто сами по себе были структурой.

При ближайшем рассмотрении стало ясно: это не просто рисунок. Линии состояли из микроскопических знаков. Не символов, которые легко прочитать, а мельчайших, почти волосяных сегментов, выстроенных в цепочки. В них было что-то от генетических обозначений, от старых схем ДНК, которые он когда-то видел в учебниках, но гораздо сложнее и… нарочито красиво.

– Есть УФ? – спросил Рэй, не отрывая взгляда.

– Есть, конечно, – техник уже тянулся к кейсу. – Только… вы уверены, что это нужно сейчас? Мы могли бы…

– Уверен, – перебил Рэй тихо, но так, что спорить не захотелось.

Фонарь щёлкнул, излучение сменилось. Сначала ничего не произошло. Потом спираль вспыхнула.

Не ярко – не как неоновая вывеска. Скорее, внутренним светом. Символы, эти микроскопические сегменты, зажглись ровным, почти благородным флуоресцентным свечением. Жёлто-зелёным, но не тем грязным болотным, что внизу. Скорее – аптечным, чистым, лабораторным. Они легли на кожу как сеть, как латексная перчатка, которая обтягивает тело изнутри.

– Охренеть, – прошептал кто-то позади.

Рэй ничего не сказал. Он просто смотрел.

В мире, где татуировки могли печататься в биофабрикаторе и приживаться лучше собственной кожи, где люди имплантировали себе датчики, капиллярные фильтры, микро-лабиринты из синтетических сосудов, – его не так уж легко было удивить. Но это… это было странно по-другому. Это было не “сделано кем-то”. Это было “должно было случиться”.

– Записывается? – спросил он.

– Да, – техник поднял планшет повыше, как щит.

Рэй медленно провёл пальцами по спирали. Не давя. Просто касаясь. Под перчаткой он почувствовал слабейшую вибрацию. Или ему показалось? Иногда клиника не в виноватых, а в наблюдателях.

И в этот момент случилось то, чего он не ждёт никогда, когда смотрит на чужую кожу: его собственная откликнулась.

Зуд вернулся. Не тот мелкий, от перчатки. Глубже. Где-то в ладонях, в мягких подушечках пальцев. Сначала – осторожно, как лёгкое покалывание после сна. Потом – увереннее, расползаясь к запястьям. Не больно. Но бесцеремонно. Как если бы кто-то постучал изнутри по стеклу.

Рэй остановил руку. Воздух вокруг словно стал гуще. Он не заметил, как задержал дыхание.

Это глупо. Это просто реакция. Химия. Нервы. Подсознательный отклик на вид странных знаков. Тело иногда реагирует на то, что мозг считает опасным. У него это бывало. Не раз. Особенно в первые годы работы. Да, именно так. Просто тело решило напомнить, что оно – тоже участник диалога.

Он выдохнул и медленно отнял руку. Зуд не усилился, но и не исчез. Он будто закрепился в коже, тихо ожидая, когда его признают.

– Дуро? – позвал техник. – Всё нормально?

– Да, – слишком быстро ответил Рэй. – Продолжаем.

Он не собирался обсуждать свою кожу посреди отстойника.

– Мы можем его поднять к машине, – предложил техник. – Зафиксируем, доставим в морг. Там всё по уму…

– Подождите, – снова сказал Рэй. – Ещё пара минут.

Он наклонился к голове. Волосы всё ещё висели тяжёлыми прядями. Лицо… Лицо он не любил рассматривать. Не потому, что боялся – просто потому, что лица всегда были последним, что у человека оставалось своим. И всегда – первым, что предавало.

Он взглянул на шею – никаких следов удушения. На руках – мелкие химические ожоги, но без борьбы. Значит, его сюда не тащили волоком. Или тащили аккуратно. Или он пришёл сам. Эта мысль почему-то показалась самой неприятной.

– Проверьте карманы, – сказал он.

– Мы думали оставить это для лаборатории… – осторожно заметил техник.

– Я не собираюсь разворачивать ему кишечник, – сухо отозвался Рэй. – Просто карманы. Пока он ещё не превратился в суп.

Техники переглянулись. Один, пониже, осторожно потянулся к расползающейся куртке. Материя поддалась, как мокрый картон. Пальцы наткнулись на что-то плотное. Он аккуратно вытащил.

Это был маленький носитель. Не флешка – такие давно вышли из употребления для серьёзных людей. Скорее, биогель-накопитель в пластиковой капсуле. Серый, матовый, без опознавательных знаков, только крошечный порт контактного соединения. Такого рода вещи обычно любили те, кто не хотел, чтобы их вещи читали без спроса.

– нашёл в правом внутреннем кармане, – отчеканил техник для записи. – Не повреждён визуально.

– Дайте сюда, – попросил Рэй.

Он принял капсулу. Она была холодной, как стеклянный глаз. Лёгкой. Почти слишком лёгкой – словно внутри пусто. Но он знал: там никогда не пусто. Пустота – это роскошь честных.

Рэй повертел носитель в пальцах. Никаких меток, ни QR, ни лазерной гравировки. Это было либо очень умно, либо очень самонадеянно. Чаще – второе.

– Что-то ещё было? – спросил он.

– Деньги. Карты. Документы. Всё без сюрпризов, – ответил второй техник, уже складывая находки в маркированные пакеты. – Телефон – старый, корпоративный, защищённый, но без самоуничтожения. Мы передадим…

– Передадите, – кивнул Рэй, убирая носитель в пластик. – Только это – со мной. По линии отдела.

– Конечно.

Он посмотрел на тело ещё раз. Спираль светилась мягко, будто дышала. Если долго смотреть, казалось, что линии медленно шевелятся, как трава под водой. Он моргнул, отгоняя иллюзию.

– протокол № 17-А. Феномен кожного узора зафиксирован. Свечение устойчивое при УФ облучении. Предположительно – фоточувствительные белковые маркеры либо интегрированные био-коды синтетического происхождения. Предстоит проверить на активность, инфекционность, реактивность к нейросигналам. Не прикасаться голыми руками. Не допускать контакта с открытыми ран – риск неизвестен.

Чужой голос в голове – не буквальный, конечно, а голос любого вменяемого отчёта – звучал ровнее и спокойнее, чем он сам чувствовал себя. Хороший голос. Спокойный. Дистанционный. Он его любил.

– Тяните, – сказал он наконец. – Поднимаем полностью. Закрепите голову. И, ради бога, не уроните.

Подъемник послушно двинулся. Тело, словно устав от позы зависания, наконец выбралось из липкой пасти отстойника. Грязная вода злобно хлюпнула, как животное, которому отняли добычу. Капли посыпались на бетон. Один из патрульных резко отступил ещё дальше, бормоча что-то про то, что после смены он отмоется до кости.

Рэй не отступал.

Зуд в руках чуть усилился, когда тело приблизилось. Как если бы расстояние что-то значило. Он постарался не обращать внимания. Дышать ровно. Сосредоточиться на деталях. Детали – якоря. Детали – спасение.

Когда тело положили на переносные носилки и прикрыли влагостойкой плёнкой, спираль всё ещё едва светилась под слоями ткани – призрак узора под чужой кожей.

– Увезём в морг, – сказал техник, больше для порядка. – Документы оформим. Вам сообщат.

– Сообщите, – кивнул Рэй.

Он проводил взглядом, как носилки медленно перемещаются к машине. Дроны гудели, как насекомые вокруг раны. Квартал снова стал тихим. Только шипение труб и мягкое чавканье отстойника напоминали, что вот тут, пару минут назад, город держал в руках чужую жизнь.

Рэй опустил взгляд на свои перчатки. Под латексом всё ещё шевелилось. Не боль. Не дрожь. Просто ощущение, как будто там есть что-то ещё. Что-то, что внимательно смотрит на него изнутри.

– Дуро, – позвал патрульный. – Комиссар на связи. Хочет услышать ситуацию.

– Конечно, хочет, – устало сказал Рэй.

Он взял комм, повернулся спиной к отстойнику, как будто так легче будет говорить о том, что до конца не понял.

Он не знал ещё, что спиной стоять – уже поздно.

Комиссар Кессель говорил так, будто каждое слово ему приходилось проталкивать через зубы. Не от злости – от привычки. Он был человеком, выросшим не среди биореакторов и умной плоти, а среди бумаги, протоколов и телефонов с проводами. Мир вокруг давно перешёл на влажные поверхности, органические интерфейсы и системы, которые дышат, а Кессель так и остался внутри эпохи, где всё можно выключить кнопкой. И поэтому каждый раз, когда возникало что-то, похожее на аномалию, он звучал раздражённо, как человек, которому опять поменяли правила игры.

– Дуро. Говори быстро, – сказал голос в ухе. На фоне – гул станций, кто-то ругался, кто-то печатал. – Что у вас там за цирк?

Рэй посмотрел ещё раз на отстойник, где поверхность уже почти успокоилась, как если бы ничего и не было. Только запах остался. Запах никогда не уходит сразу.

– Мужчина, биоинженер, вероятно – Эрих Вольф. Тело без явных признаков насильственной смерти, но в химически агрессивной среде, – сухо начал Рэй. – На коже – нестандартный узор. Спиральная структура. Активируется под УФ. Состоит из микро-сегментов, похожих на биокод. Пока не могу сказать больше. Нужна лаборатория.

– Тату?

– Нет.

Пауза. Спокойная, тяжёлая.

– Инфекционно?

– Не знаю. Мы работаем осторожно. Персонал в защите. Контакт голыми руками не был допущен.

– Хорошо. Что-нибудь ещё?

Рэй посмотрел на пластиковый пакет в кармане, где лежал носитель.

– У него был личный накопитель. Без маркировок. Я забираю его в отдел.

– Конечно, забираешь, – устало сказал Кессель. – Только не сейчас. Сначала оформляешь. Сначала бумага, потом геройство. Ты меня понимаешь?

– Понимаю.

– И ещё. Это – квартал биореакторов. Там всё – потенциальный скандал. Пресса любит такие вещи: “мертвый учёный в токсичном бассейне”, “генетические знаки на коже”. Понимаешь, да?

– Понимаю.

– Значит так. Официальная версия пока: несчастный случай на фоне нарушения техники безопасности. Ты слышал? Несчастный случай. Всё, что выбивается из этой формулировки – лично мне на стол, а не журналистам. Никаких “аномалий”, никаких “биосетей”, никаких “светящихся спиралей”. По крайней мере, пока мы не найдём человека, который это нам продаст за реальный результат.

Рэй кивнул, хотя комиссар его, естественно, не видел.

– Принято.

– И, Дуро… – голос Кесселя стал чуть мягче, хотя мягкость у него была как у наждачной бумаги, – не надо в этом тонуть. Это просто тело. Ты же знаешь, да?

– Знаю, – сказал Рэй.

Комм щёлкнул, связь оборвалась. Рэй остался на площадке, среди мокрого бетона и запаха промышленной гнили, и подумал, что слово “просто” в этом городе вообще ничего не значит.

Техники уже заканчивали. Лента была заново натянута, контейнеры запечатаны, дроны со своими холодными насекомьими “лицами” медленно поднимались выше, фиксируя последние общие планы. Патрульные облегчённо суетились, потому что самое неприятное – момент, когда тело ещё здесь, но уже как будто не человек – закончилось. Теперь всё можно было упаковать в протоколы и отвезти на склад смерти, где люди в белых костюмах превратят ужас в отчёт.

Рэй прошёлся вдоль периметра, не столько потому, что ожидал найти что-то ещё, сколько потому, что иначе зуд в руках обретал слишком много внимания. Он шёл медленно, глядя под ноги, на трещины бетона, на копошащиеся в лужах насекомые, на чёрные, как ожоги, разводы на стенах резервуаров. Прожекторы выхватывали отдельные куски пространства, всё остальное растворялось в ночи, как будто город экономил свет на страхе.

Он остановился у одной из бетонных колонн. На ней – старый, почти полностью смытый логотип одной из корпораций, которая когда-то владела этим кварталом. Три буквы, острые углы, обещание будущего. Будущее случилось. Просто не так, как они рассчитывали.

– Ну как? – осторожно спросил патрульный, который был постарше. Тот самый, который курил под навесом. Он затушил сигарету, когда Рэй подошёл, но запах табака всё равно пробивался. – Видел всякое, но это… чёрт его знает.

– Это город, – сказал Рэй. – Он иногда пишет по коже.

– Красиво написал, – патрульный поёжился. – Если честно, мне такие штуки снятся потом.

Рэй ничего не ответил. Он не любил, когда люди делятся снами. Сны – слишком интимная территория.

Он вернулся к машине. Дверца щёлкнула, пустив внутрь запах салона – сдержанно-чистый, с примесью пластика и мятной химии, которая была где-то везде вокруг Рэя в его жизни: в перчатках, в лабораториях, даже в воздухе, где на уровне микрочастиц висели фильтры и корректоры. Он сел за руль, но не включил двигатель. Просто сидел, держа руки на коленях, чувствуя, как через два слоя – кожа и латекс – прокатываются тихие, почти ласковые волны зуда.

Иногда он мог просто не обращать внимания. Иногда – не мог.

Он снял перчатку с правой руки. Осторожно, виртуозно, как хирург. Кожа отозвалась прохладой. Он посмотрел на ладонь – обычная ладонь. Тонкие морщинки, мелкие шрамы, следы старых порезов. Ничего необычного. Но ощущение не исчезло. Оно просто стало ближе, честнее. Как звук, который был заглушён, а теперь убрали ткань с динамика.

Он провёл пальцами по собственной коже – привычное, проверочное движение. Рука – своя. Никаких меток, никаких светящихся линий, никаких чужих знаков. Он мысленно усмехнулся. Если бы у него появилась на коже спираль, он бы первым сдал себя же в отдел.

И всё же.

Зуд словно жил там, чуть глубже эпидермиса. Как если бы в пальцах шевелились крошечные механизмы. Или… нет. Не механизмы. Что-то более… живое.

– Вот и отлично, – сказал он тихо самому себе. – Началось.

Он натянул перчатку обратно. Если уж сойти с ума, то хотя бы стерильно.

В бардачке лежала компактная диагностическая капсула – стандартная вещь для следователей техно-аномалий. Маленькое устройство, куда можно было засунуть палец, и оно за минуту выдавало базовую картину: токсины, инфекции, нейроактивные агенты, всё то, что город мог запустить в тебя, пока ты просто смотришь на его грязь. Рэй открыл капсулу, на мгновение замер – глупо, будто собирался прыгнуть в холодную воду – и всё же вставил туда палец.

Капсула щёлкнула, обхватила его кончик пальца мягким кольцом и зажужжала. Один раз он, будучи ещё молодым и глупым, спросил техников, не кусает ли это устройство. Те так посмотрели, что с тех пор вопрос больше не возникал.

Прошла минута. На маленьком экране вспыхнули показатели. Ничего критического. Химические микрочастицы – да. Контакт с агрессивной средой – да. Но без проникновения в кровь. Никаких активных патогенов. Никаких известных нейрокодов. Всё чисто, насколько может быть чисто в городе, где даже воздух иногда собирает данные с твоей кожи.

– То-то же, – сказал Рэй и захлопнул прибор.

Зуд не исчез.

Он включил двигатель. Машина мягко загудела, как довольное животное. Он ещё раз бросил взгляд в зеркало заднего вида – отстойник, ленты, дроны, люди в белых костюмах. Картинка, которая, казалось, далась городу легко. Как вдох.

Он выехал из квартала, оставляя позади бетонные цилиндры, ржавые каркасы и свет прожекторов, которые медленно гасли, как глаза зверя, решившего снова притвориться мёртвым.

Дорога вела к центру – туда, где город казался более цивилизованным, хотя это была всего лишь другая форма той же болезни. Влажный воздух лип к лобовому стеклу, капли испарялись почти сразу, оставляя на стекле тончайшую соль, которую дворники тут же стирали. По обе стороны дороги тянулись складские здания, в которых по ночам всегда что-то шевелилось, даже если на бумаге они числились “законсервированными”.

Рэй поймал себя на том, что всё время сжимает и разжимает пальцы. Он попытался остановить это, но рука жила будто отдельной жизнью. Он вспомнил комиссара: “не надо в этом тонуть”. Ну да. Не надо.

Город мелькал в окнах, как странное кино без монтажа. Влажные улицы, редкие прохожие, тени, которые двигались чуть быстрее, чем должны были. Пахло морем, но это море было не про романтику. Это море приносило с собой пластик, водоросли и чужие тела.

Он включил бортовой терминал. Машина соединилась с сетью отдела. В списке приоритетов его дело уже поднималось наверх, как пузырь в мутной воде. Файл с именем Вольфа, предварительные данные, маршрут доставки тела в морг. Всё – под номерами, буквы – ровные, холодные, без эмоций. Компьютер не видел спирали. Компьютер видел событие.

– Центр, – сказал Рэй, – это Дуро. Тело везут к вам. Я буду через сорок минут. Подготовьте УФ, микросканирование и защитный бокс. И… приглушённый режим доступа. Без любопытных.

– Принято, – ответил дежурный голос, женский, чуть уставший, но чёткий. – Режим В-2. Доступ ограничен. Уведомим доктора Гассера.

– Не надо Гассера, – быстро сказал Рэй. – Сначала – мы. Потом – он.

– Дуро, доктора Гассера не интересует, чего вы хотите, – с лёгкой иронией ответил голос. – Его интересует всё, что светится в УФ на коже мёртвых людей.

– Тем более, – буркнул Рэй.

Он отключился. Потом долго смотрел вперёд, но видел не дорогу, а спираль. Она как будто отпечаталась у него на внутренней стороне век. Он попытался вспомнить, не видел ли что-то похожее раньше. Нет. Не так. Он видел многое: подпольные моды, странные ритуальные татуировки, корпорационные метки, которые превращали человека в ходящий продукт. Но это… было другое.

Не для вида. Не для идентификации. Это было… как будто инструкция, записанная на теле. Код, который не предназначен для глаз.

Он вспомнил Лея Харт. И подумал, что, возможно, придётся её втянуть. Она не любила втягиваться в подобное. Она предпочитала нормальные, внятные вещи: чёткие мутации, унылые опухоли, предсказуемые сбои биопротезов. Там, где можно сказать: “Это произошло потому что”. Всё, где начиналось “Это произошло, но мы не знаем, почему”, выбивало её из зоны комфорта. Но именно для этого её и привлекали.

Он вспомнил Марека. Подполья, запах дешёвого спирта и стерильных инструментов, которые никогда не бывают до конца стерильными. Марек любил непредсказуемое. Он верил, что порядок – это просто временная победа трусов. Но к таким людям тянулись самые опасные вещи. И если этот узор – не одиночная аномалия, Марек уже слышал о чём-то похожем. Или услышит завтра.

Но это всё – потом. Сейчас – только дорога, зуд и пластмассово-холодный носитель в кармане. Он будто давил через ткань, хотя весил почти ничего.

Рэй прижался плечом к сиденью, пытаясь расслабиться. Машина мягко скользила по ночному городу. Вдалеке гудели корабли, как огромные животные, переговаривающиеся во сне. На одной из набережных вспыхнула синяя вспышка – кто-то, вероятно, решил испытать пиротехнику или себя. Город делал то, что всегда: жил.

– фрагмент журнала № 02/К-Лаб —

…если код действительно может жить на коже, значит, кожа – больше не граница. Это интерфейс. Мы всю жизнь считали её пределом “я”. Сегодня она – окно. Вопрос только – кто смотрит с другой стороны.

Рэй закрыл глаза на секунду, потом открыл. Нет. Не сейчас. Не надо превращать каждую мысль в лог. Ещё слишком рано для философии.

Он прибавил скорость. Центр ждал. Тело ждал. Город – тоже.

Морг отдела техно-аномалий находился не под землёй – вопреки клише – но чувствовалось, будто он именно там. Здание торчало у самой воды, словно кусок бетона, который город попытался выбросить обратно в море, но передумал. Влажность здесь была постоянной, как воспоминание. Даже стены внутри словно слегка дышали, покрытые тонким, почти невидимым потом.

Рэй остановил машину у заднего входа, где редкие фонари горели упрямо, без романтики. Дверь распахнулась перед ним с ленивой автоматической вежливостью. Сразу ударил знакомый больнично-холодный запах – не того белоснежного, который обещает здоровье, а густого стерильного холода, который скорее напоминает о том, что здесь удерживают разложение, но никогда не побеждают его окончательно.

В коридоре горел ровный свет. Мягкий шум вентиляции, тихое капание где-то в глубине, гул машин – всё складывалось в странную, очень аккуратную музыку. По полу пробежал небольшой сервисный дрон – шарообразный, с двумя тонкими манипуляторами; он жалобно пискнул Рэю, как собака, которой объяснили, что играть сегодня некогда, и исчез за стеклянной перегородкой.

– Ты опоздал на шесть минут, – сказал голос.

Доктор Гассeр появился так, будто вырос из стены. Высокий, худой до прозрачности, с лицом, на котором морщины были не от улыбок, а от прищуров. Он любил смотреть на мир прищурившись – как будто тот всегда предлагал ему слишком много деталей, и приходилось выбирать. В руках – планшет, под глазами – тени, которым точно было больше часов, чем самой смене.

– Я не договаривался с вами о свидании, – отозвался Рэй. – И официально вы даже не должны быть здесь.

– Официально я всегда там, где светится под УФ то, что не должно светиться, – спокойно ответил Гассeр. – Тело уже доставили. Я не трогаю. Я смотрю.

– Это звучит как оправдание серийного наблюдателя, – заметил Рэй.

– Так и есть, – доктор чуть улыбнулся. – Пойдём.

Они прошли через стерильную шлюзовую, где воздух слегка прилипал к коже, как тонкий слой геля. Рэй машинально сжал пальцы. Зуд никуда не делся. Он просто стал другим, менее навязчивым, но – постоянным. Как разговор, который никто не ведёт вслух.

Тело лежало на столе в изолированном боксе. Прозрачные стенки блестели, как аквариум, где вместо рыб – человеческие остатки будущих расследований. Внутри было сухо, свет холодный и стабильный. Плёнка снята. Спираль – всё ещё там. Всё ещё светится при УФ, который доктор уже включил, как ребёнок включает ночник, чтобы убедиться, что чудовища существуют.

Гассeр стоял у панели управления, не прикасаясь ни к чему. Его руки были за спиной, как у человека, который пришёл в музей, и понимает: трогать экспонаты нельзя – они тронут тебя сами.

– Красиво, – сказал он.

– Я бы выбрал другое слово, – буркнул Рэй.

– Красиво в научном смысле, – поправился доктор. – В смысле целесообразно, сложно и… целеустремленно. Это не орнамент. Это явно не “себя выразить”. Это процесс.

– Ты можешь пока перестать говорить так, будто он всё ещё жив? – Рэй подошёл ближе, хотя не входил внутрь бокса. Достаточно расстояния, чтобы не чувствовать запаха. На сегодняшний день у него был лимит на запахи.

– А ты уверен? – спокойно спросил Гассeр.

Рэй молча посмотрел на него.

– Жив, конечно, не он, – добавил доктор уже нормальным голосом. – Но то, что на его коже… я бы с осторожностью относился к слову “мертвое”. Я против мистики, ты знаешь. Никакой “божественной сети”, никаких “призраков кода”. Но если рассматривать это как биологическую структуру… – он наклонился ближе к стеклу. – Это напоминает гибрид. Что-то между маркерами, которыми мы помечаем клетки, и исполняемым фрагментом. Как будто кто-то написал программу – и выбрал для неё носителем тело.

– Ты уверен, что это не посмертная реакция химии? – спокойно спросил Рэй. Это был вопрос “для протокола”. Он знал, что Гассeр терпеть не может, когда его принимают за увлечённого романтика. Лучше сразу дать ему шанс разрушить поэзию.

Доктор даже обрадовался.

– Уже проверяю, – сказал он. – Смотри.

Он включил дополнительную панель. На экране – карта поверхности кожи. Спираль – ярко-яркая. По краям – равномерное падение свечения. Ни хаоса, ни разрывов структуры. Не похоже на то, что сделали “случайно”.

– Если бы это была химия, мы бы увидели случайность. А здесь… – он провёл пальцем по экрану, не касаясь его. – Здесь порядок. И отчасти – устойчивость. Как будто узор фиксирован и защищён. Видишь? Там, где кожа повреждена сильнее всего, структура всё равно остаётся. Как будто встроена глубже.

– Я это видел на месте, – тихо сказал Рэй. – Будто её держит что-то изнутри.

– Так и есть. – Гассeр говорил, как человек, который наконец получил игрушку, которую ждал полгода. – Это не поверхностное нанесение. Не просто пигментация. Это сетка, которая захватывает несколько слоёв. Я не удивлюсь, если окажется, что что-то подобное есть и на уровне нервных окончаний.

– Я удивлюсь, – сказал Рэй. – И мне не понравится, что я удивился.

Доктор усмехнулся.

– Я начну с микросканирования. Потом – срезы, но осторожно. Мне важно понять, несёт ли эта штука какую-нибудь активную функцию. Например – хранение данных. Или передачу сигнала. Или – не знаю, реакцию на внешние триггеры.

– Реакцию? – Рэй не смог не спросить.

– УФ – уже триггер, – напомнил Гассeр. – Но меня больше пугают те, которые мы не знаем. Влага. Температура. Контакт с кожей живого человека. Отдельные частоты. Ты же понимаешь…

– Понимаю, – сказал Рэй и почувствовал, как его ладони чуть сжались сами по себе. – Поэтому – никаких экспериментов, где ты прижимаешь его к кому-нибудь. Особенно – ко мне.

– Не волнуйся, – доктор хмыкнул. – Ты мне дорог как уникальный, но пока ещё функциональный экземпляр.

Рэй не ответил. Зуд в руках подёрнулся, будто обиделся, что о нём заговорили, не спросив.

– Я оставлю тебя с ним, – сказал он, хотя понимал, что звучит так, будто отчаливает от берега, а на берегу – кто-то спорный. – Только… – он достал пакет с носителем. – Вот это. Был в его кармане.

Гассeр посмотрел – и потерял интерес.

– Не ко мне. Это к вашим, умным. Я могу сказать, что он не радиоактивен и не собирается взорваться. Всё остальное – не мой профиль.

– Я знаю, чей, – сказал Рэй.

Он вышел из бокса, оставив доктора со спиралью и своими сияющими глазами. Дверь закрылась, стекло погасло, защитные поля активировались – лёгкое мерцание по краю, как у мыльного пузыря. Мир внутри стал чуть дальше, но не безопаснее.

Коридор встретил его прежней тишиной. Рэй вышел в зону отдыха – просторный, но пустой зал со столами, кофемашиной и видом на воду, который никому не приносил утешения. Он сел, положил носитель на стол перед собой. Серый, матовый, с крошечным портом. Комиссар сказал – оформить. Разум говорил – оформить. Интерес говорил – сейчас.

– Ладно, – сказал он. – Будем считать, что я оформляю в голове.

Он достал служебный терминал – отдельный, изолированный от городской сети. У отдела были свои правила: всё, что может быть аномалией, проходит через “карантинный” контур. Даже если это окажется просто качественно зашифрованной бухгалтерией, никто не хочет рисковать тем, что город вдохнёт это в себя.

Он подсоединил капсулу. Терминал щёлкнул, распознав активный носитель. На экране всплыло стандартное окно:

Доступ к данным ограничен. Введите ключ.

Ничего необычного. Рэй знал десятки таких сообщений. Иногда ключ – дата, иногда – биометрия владельца, иногда – набор бессмысленных символов, которые знают только двое. Иногда – никто.

Он дал системе пройти по стандартным маршрутам: проверка известных алгоритмов, попытки мягкого вскрытия, анализ структуры. Терминал работал спокойно, без драматичных эффектов. Через минуту на экране появилось второе сообщение:

Попытка расшифровки невозможна. Формат неизвестен.

– Уже интересно, – тихо сказал Рэй.

Он попробовал ручной ввод. Вывел меню расширенных протоколов. У отдела были инструменты для вскрытия практически любого закрытого формата, если только он не был совсем новым или… слишком старым. Этот выглядел как-то странно: структура данных внутри напоминала не архив и не код в привычном смысле. Она была… слоистой.

Он запустил глубокий анализ. Терминал замигал, задумался уже серьёзно. Секунды тянулись. За стеклом лениво плеснулась вода, ударившись о бетон. В коридоре прошёл кто-то чужой, каблуки прозвучали, как выстрелы в пустоте.

На экране вспыхнуло:

Доступ отклонён. Несоответствие ключа.

Под этим – не стандартный номер ошибки. Просто – чистая, идеальная пустота. Без объяснений.

– Так, – Рэй медленно выдохнул. – Мы играем сложно.

Он включил режим пассивного чтения – когда система не пытается вскрывать, а просто смотрит на структуру. На это у него ушло ещё несколько минут. Наконец экран наполнился странной сеткой – не буквальной, но концептуальной. Блоки данных были как ячейки. Связанные линиями. Переплетённые.

Он не был программистом. Но он видел достаточно, чтобы понять: это не обычное шифрование. Это… похоже на нечто, где важна не просто “комбинация”, а путь. Как будто сам факт прохождения через правильные сегменты активирует доступ. И этот путь, судя по всему, не соответствовал ни одному стандарту.

– Марек, – тихо сказал он, как будто имя само появилось.

Да. Это – к нему. Нелегальный хирург, хакер, биомоддер – как его только не называли. Если где-то в городе кто-то столкнётся с новым типом шифра, который ведёт себя как живой организм, вероятность, что Марек об этом слышал, была пугающе высокой.

Он отключил терминал, вытащил носитель, положил обратно в пакет. Бумажная часть его мозга тут же выключила сирену “нарушение протокола”, и включила тихий, но настойчивый голос: теперь ты это всё равно будешь делать. Просто – аккуратнее.

Зуд в руках напомнил о себе. Рэй провёл пальцами по столешнице. Гладкий пластик. Холодный. Ничего. А внутри – что-то живое, шевелящееся. Он на секунду прикрыл глаза.

Вспышка. Спираль. Свет. Символы, которые не читаются глазами. Ощущение, что кто-то смотрит в ответ.

– Хватит, – сказал он себе. – Это просто кожа. Чужая.

И всё равно – кожа.

Он поднялся. Коридор снова проглотил его шаги. В боксе доктор продолжал свою тихую радость, окружённый приборами и светом. Спираль светилась. Город – дышал. И где-то, очень далеко или очень близко, уже начинало шевелиться что-то, что пока ещё не имело имени.

Рэй посмотрел на свои руки. Зуд не проходил. Он понимал: это только начало. И, как назло, оно начиналось именно на коже.

Глава 2. Отдел техно-аномалий

Отдел техно-аномалий располагался в здании, которое изначально не предназначалось ни для чего серьёзного. Когда-то здесь был склад архивных коробок, потом – временный IT-центр, потом – “экспериментальная группа быстрого реагирования по вопросам технологической безопасности”. Теперь это – угол, куда сбрасывали всё, что не вписывалось в аккуратные колонки статистики. Влажный воздух из порта доходил сюда уже фильтрованным, но всё ещё оставлял на окнах липкий след, будто здание потело вместе с людьми.

Рэй вошёл в холл – если этим словом можно было назвать длинный, странно изогнутый коридор, который чуть проседал посередине, словно здание устало держать свой собственный вес. Потолочные панели гудели. Свет не мерцал, но в нём был нерв – лёгкая дрожь, как у человека на грани бессонницы. На стенах висели старые информационные плакаты: “Осматривая носителя, помни о себе”, “Не верь глазам – доверяй приборам”, “Код – не бог”. Под последним кто-то когда-то приписал маркером: “Пока”.

Дверь отдела открывалась с запозданием, как если бы пыталась оценить, достоин ли входящий тратить на неё электроэнергию. Внутри пахло кофе – не настоящим, а тем синтетическим его подобием, которое варят в аппаратах, переживших больше начальников, чем войны. Пахло ещё проводами, озоновой свежестью кондиционеров и неопределённой тревогой. Вечно.

Комната была не слишком большой. Два ряда столов, заваленных полумёртвыми терминалами, несколько стендов с образцами имплантов и нелегальных модификаций, которые даже музей отказался бы принимать бесплатно. На одной из стен огромный экран, на котором вечно крутились то статистика, то промежуточные отчёты, то просто пустота – иногда пустота была информативнее.

– Ты жив, – сказал парень у ближнего стола, не поднимая головы. Его звали Ишико, и он был уникальным сочетанием молодого энтузиаста и человека, который слишком рано понял, что мир – не место для энтузиазма. – Я думал, отстойник тебя съел и выплюнул только ботинки.

– Ботинки у меня дорогие, – ответил Рэй, снимая куртку. – Они бы не согласились.

– Как там? – спросила девушка у окна. Милая, тихая, с таким лицом, которое обычно ассоциируется с хорошими новостями. Поэтому её и держали здесь: чтобы напоминала, что когда-то мир был простым. – Пишут, что тело… странное.

– Пишут – всегда страннее, чем есть, – отозвался Рэй. – На этот раз – наоборот.

Он бросил взгляд на свой стол. На нём – хаос. Но хаос определённый. Папки, которые никто не распечатывал уже годами, потому что всё – цифровое, но всё равно лежат. Пакеты с маркировками старых дел, которые оказались “непоказательными” и поэтому остались с ним. Два пустых стаканчика из под кофе. Один – полный, но холодный. Он с тоской на него посмотрел.

На стене над столом висели фотографии. Неофициальная хроника отдела. Снимки тел, мест преступлений, идущих по тонкой грани между реальностью и чьим-то слишком богатым воображением. Мужчина с руками, заменёнными на нелегальные протезы, которые начали расти тканью, как будто решили стать настоящими. Девушка с сетчаткой, перепрошитой так, что она видела не город, а постоянно меняющееся облако данных, пока не сошла с ума. Труп подростка, кость которого пустила дополнительные ответвления, словно природа вдруг вспомнила про эксперименты.

– выдержка из внутреннего отчёта отдела № 41-С

…в 87% случаев техно-аномалии оказываются либо тщательно замаскированными преступлениями, либо последствием некачественных имплантов. Оставшиеся 13% – не поддаются классификации и формально “висят” до тех пор, пока мир не догонит или не забудет.

Рэй сел. Ладонь легла на стол, и зуд – всё ещё там – отозвался едва заметным пульсом. Он проигнорировал. У него получалось – пока.

Комиссар Кессель появился так же внезапно, как Гассeр, только вместо любопытства он приносил с собой запах дорогих сигар и невыспавшейся власти. Он не любил заходить к ним без нужды: этот кабинет напоминал ему, что город давно уже не его. Но сегодня нужда была.

– Дуро, кабинет.

Слова – короткие, как удар по столу. Рэй поднялся, не торопясь. Он не любил, когда его гонят бегом. Если мир рушится – он рухнет и без твоей суеты.

Кабинет Кесселя был лучше. Просторнее, суше, чище. Но это было как лицо пожилого актёра – косметика хорошая, морщины никуда не делись. Он сел за стол, не предложив Рэю стул – но Рэй уже давно давно садился сам, когда хотел. И сел.

– Итак, – комиссар положил ладони на стол, как если бы собирался на нём проводить операцию. – У тебя есть тело. У тебя есть грязь. У тебя есть пресса, которая чует запах крови. Чего у тебя нет – так это официального повода превращать это в шоу.

– Я не собираюсь делать шоу, – сказал Рэй. – Я собираюсь делать работу.

– Твоя работа, – сухо сказал Кессель, – состоит в том, чтобы найти объяснение. А не в том, чтобы написать новую религию для людей, которые и так слишком много верят в сети, коды и чёрт-знает-что.

– Объяснение будет, – сказал Рэй. – Но чтобы его найти, нужно признать, что проблема существует.

– Проблема существует, – комиссар устало потер переносицу. – Она называется “несчастный случай”. Человек полез туда, куда не должен был. Или его туда положили. Химия сделала своё. В итоге – тело. Всё. В отчёте это звучит достаточно убедительно. В статистике – понятно. В новостях – скучно. Мне нравится скучно.

– И мне, – честно сказал Рэй. – Но на коже – узор.

– Рисунок, – отмахнулся Кессель. – Я разговаривал с медиками. Они сказали: может быть реакция, может быть эксперимент. Человек биоинженер – мало ли что он делал с собой.

– Не татуировки, – тихо сказал Рэй. – Ты не видел. Это не “просто”.

– Слово “просто” я слышу от тебя реже, чем хотел бы, – сказал комиссар. – Слушай внимательно. Есть города, где подобные вещи называют “актом трансгуманистической глупости” и закрывают дело. У нас пока ещё есть роскошь делать вид, что мир управляется бумажками. Так вот – я хочу, чтобы моя бумажка была чистой. Понял?

Рэй посмотрел на него. Долго. Он понимал. Слишком хорошо.

– Формально, – сказал он ровно, – нам всё равно нужно провести проверку. Иначе прокуратура потом придёт и спросит, почему мы закрыли дело без полного анализа. Это займёт день. Может – два. И если это окажется просто красивой химической реакцией – я первый подпишу твой “несчастный случай”.

Кессель покачал головой.

– Ты умеешь просить время так, будто покупаешь жизнь. Ладно. День. Но – слушай внимательно – никаких утечек. Никаких разговоров вне отдела. И если я узнаю, что ты опять притащил своих друзей из подполья…

– Я никого не тащу, – спокойно сказал Рэй. – Пока.

Комиссар вздохнул.

– До завтра. Принеси мне не философию, а факты.

Когда Рэй вышел, коридор встретил его привычной липкой тишиной. Он вернулся к столу и включил один из боковых экранов. На нём открылся архив отдела – хронология дел, где каждое название звучало как диагноз.

“Случай с резонансной нервной сеткой.” “Случай с самонастраивающимися имплантами слуха.” “Случай с девочкой, чья кожа начала отображать текст из неизвестного источника.” Большинство – закрыты, некоторые – висят, как незаконченные предложения.

Он пролистывал, не потому что искал конкретное, а потому что его мозг так работал: искать повторения. Мир редко изобретает новое – чаще он повторяет старое, но по-своему.

На секунду он задержался на деле трёхлетней давности. Мужчина, у которого на внутренней стороне руки появился сложный геометрический узор. Тогда это списали на редкую мутацию тканей после импланта. Узор ни на что не влиял. Умер он от инфаркта. Дело закрыли.

Но тот узор не светился. И не состоял из символов. Он был декоративным, как случайная графика, которую болезнь решила нарисовать.

Рэй открыл новое окно. Подгрузил архив известного биокода: каталог фрагментов, которые использовали вирусологи, биоинженеры, разработчики “умной” плоти. Это – закрытая библиотека. Не для всех. Но отдел техно-аномалий в городе – как санитар: раз ему приходится убирать, ему иногда дают доступ туда, куда другим не рекомендуют.

Он вывел на экран схему ДНК-кода, который применяли десять лет назад в проекте клеточного самовосстановления. Потом – пять лет назад, другой проект, уже незаконный, на подпольных форумах. Потом – экспериментальные маркеры, которыми некоторые лаборатории помечали “послушные” клетки, чтобы потом проще отслеживать их по телу.

Он вспомнил спираль на груди Вольфа. Не форму – структуру. Ту слоистую сложность, ту тщательность.

Он приблизил одну из схем, почти машинально проводя параллели. И вдруг заметил. Не совпадение – отголосок. Как если бы кто-то взял старый, известный фрагмент биокода, и… испортил его. Или, наоборот – усложнил. Там, где в оригинале были ровные цепи, здесь – шум, мелкие отклонения. Но не хаос. Как будто этот “шум” – отдельная логика, которую он пока не видел.

– Ты либо безумец, либо гений, – пробормотал Рэй, обращаясь уже не к Вольфу, а к тому, кто это сделал.

Он провёл пальцем по экрану – и снова почувствовал зуд в своей коже. Будто тело реагировало не на реальную спираль, а на её цифровой след. Он опустил руку. Достаточно.

– лабораторная заметка (неразосланная)

…если взять известную последовательность и внести в неё расчётный шум, можно получить что-то третье. Не хаос и не порядок, а… намерение. Вопрос лишь в том, чьё.

В отделе кто-то засмеялся – коротко, нервно. Где-то стукнули дверцей аппарата. Город дышал за окнами. И Рэй понял: он уже не сможет легко отдать это делу статус “несчастный случай”. Он уже слишком заинтересован. А интерес – худшее топливо для спокойной жизни.

Он Leaned back, чувствуя, как кресло жалобно скрипнуло. Ему нужно было принять простую вещь: это дело – опасное. Не потому, что кто-то убивает. А потому, что оно может открыть что-то, что никто не просил открывать.

И всё же – он уже не собирался закрывать глаза.

День в отделе техно-аномалий редко начинался так, как планировали. Он просто случался. Иногда – как дождь: тихо, липко, неизбежно. Иногда – как взрыв: с осколками, которые потом собираешь неделями. Сегодня было что-то среднее. Город пока не орал, но внимательно слушал, что будет дальше.

На стол Рэя легла кипа старых дел. Иногда полезно было напомнить себе, что ужасы бывают разных форм и не все из них – чудеса. Он перебирал папки медленно, с тем вниманием, которое обычно оставляют для опасных зверей.

Вот дело “о человеке-колонии”: нелегальный имплант кишечной регенерации, попавший в организм контрабандой, вдруг начал использовать носителя как субстрат для собственного развития. Человек прожил три недели, прежде чем его внутренности превратились в сад, который никто не хотел поливать. Бумаги, фотографии, отчёты – всё ещё пахло чем-то влажным, хоть их давно высушили цифрами.

Рядом – “нейропыль”: наночастицы самоподстраивающегося слухового фильтра, которые в какой-то момент перестали понимать разницу между шумом и смыслом. Людям, попавшим под эту волну, начало казаться, что город говорит с ними напрямую, шепчет им из вентиляции, из стен, из воды. Некоторые слушали. Некоторые – отвечали. Итог лежал в статистике суицидов за тот год.

– выдержка из отчёта по делу “нейропыль”

…когда звук перестаёт быть просто колебанием среды, он становится верой. А вера, как известно, штука опасная, особенно когда разработана отделом маркетинга.

Именно такие дела, казалось, и собирали вокруг отдела невидимую ауру: смешение науки, безумия и чего-то такого, что нельзя пощупать, но можно почувствовать кожей. И сегодня кожа Рэя была слишком активна.

Он поймал себя на том, что уже десятый раз возвращается мыслями к спирали. Её форма, её внутренний порядок. Тот “шум”, который был не шумом. То ощущение, что это не просто рисунок, не просто код, не просто эксперимент. Что это – чьё-то сообщение. Не к городу – к телу. К телу конкретного человека, лежащего сейчас у доктора Гассера, и, по странной причине, – к нему самому.

– Ты завис, – сказал Ишико, проходя мимо с кружкой мутного кофе. – Ты обычно зависаешь, когда дело нехорошее. Или хорошее. Или просто – дело.

– Спасибо за диагностическую глубину, – отозвался Рэй.

– Если надо, я могу сказать, что ты выглядишь уставшим, – добавил тот серьёзно. – Мне это всегда помогает расстраивать людей.

– Держи это в запасе, – ответил Рэй. – Может, сегодня и понадобится.

Ишико ушёл. В отделе снова стало тихо. Только breathe машин, только едва слышные щелчки клавиатур, только город за окном, похожий на огромный лёгочный аппарат, который никто не обслуживает.

Рэй открыл ещё одно дело для “подсветки памяти”: “Незаконная перепрошивка нервной системы”. Мужчина согласился на подпольную процедуру, обещавшую “повышенную чувствительность к окружающему миру”. Через месяц он почувствовал мир настолько, что его нервная система начала плавиться под нагрузкой. Врач, который его принимал, сказал одну фразу, которая закрепилась в отделе как шутка (плохая, но живая):

“Он стал слишком человеком, вот и умер”.

Рэй закрыл файл.

Иногда всё, что люди пытались сделать с собой, сводилось к одному и тому же: они хотели стать больше, чем они есть. И город всегда рад был продать им иллюзию, что это возможно.

Теперь – Вольф. Биоинженер. Человек, который, возможно, действительно понимал, как переписывать тела. Умер в отстойнике. Со спиралью на груди. С носителем, который не открывается ни одной из стандартных систем. И с ощущением того, что его смерть – не конец процесса, а лишь его фаза.

Рэй поднялся, прошёлся по комнате. Иногда движение помогало собрать мысли, разогнать зуд. Но сегодня кожа словно следовала за ним вместе с тенью. Она не болела. Нет. Она просто… ждала.

– Ты собираешься просто стоять и красиво страдать? – раздался за спиной голос.

Он даже не обернулся.

– Доброе утро, – сказал он. – Комиссар уже успел сделать вид, что всё под контролем?

– Комиссар всегда делает вид, что всё под контролем, – девушка у окна – Мира – повернулась на стуле. – У него такой метаболизм.

– И это заразно, – добавил Ишико откуда-то сбоку.

– Да, – Рэй кивнул. – Но у нас, к счастью, иммунитет.

Он подошёл к центральному экрану, вывел на него суммарную сводку по делу. Большой городской мозг отдела заработал чуть активнее: линия, где-то мигающая, где-то пустая. Фото тела – без лица, по протоколу. Обведённая спираль. Пара сравнений, которые он уже проводил. Отметка: “в работе”.

– Итак, – сказал он вслух, хотя никто не просил у него лекцию, – у нас тело биоинженера. У нас – сложная структура на коже, которая, вероятно, является не просто маркером. У нас – носитель, который отказывается говорить с нашими системами. И у нас – начальство, которое хочет, чтобы это был несчастный случай.

– Прекрасная комбинация, – сказала Мира. – Как отпуск в кислотном дожде.

– Тебе платят за оптимизм? – спросил Ишико.

– Нет. Я просто делаю это из любви, – она потянулась и снова уставилась в мокрое окно.

Рэй вернулся к столу. Он медленно провёл ладонью по поверхности, почти нежно. Внутренний голос тут же прокомментировал: “ты трогаешь стол так, будто извиняешься перед ним за то, что снова собираешь миры из грязи”. Он проигнорировал.

И всё же – одной части его разума нужно было честно признаться: ему интересно. Не просто “служебно любопытно”, а по-настоящему. Это дело цепляло. Оно требовало не просто расследования, а понимания. А понимание – всегда опасная штука. Оно редко останавливается там, где безопасно.

Он открыл новое окно. Стандартный пакет визуального анализа. Он попытался воспроизвести схему спирали по памяти, но быстро отказался – слишком много нюансов. Он подключился к архиву морга. Нашёл свежий снимок с УФ-сканера. Раскрыл на весь экран.

Спираль смотрела на него.

Он приблизил один участок. Символы – крохотные, тонкие, почти каллиграфические. Это был не “язык”, который кто-то использовал для красоты. Это был язык работы. Язык инструкций. Язык, который тела могут прочитать.

Он взял один сегмент – крошечный, из середины спирали – и сравнил его с известной библиотекой биокодов. Система долго молчала, как будто думала тоже. Потом выдала: “90% совпадение с функциональной последовательностью X-14 (устаревшая). 10% – расхождение. Характер расхождений: нерегулярный, но не случайный”.

– “нерегулярный, но не случайный”, – повторил Рэй вслух.

– Это как моя жизнь, – из соседнего стола буркнул кто-то, даже не поднимая головы.

Рэй усмехнулся.

Но его больше пугало другое: “нерегулярный” – значит, не вписывается в привычные логические модели. “Не случайный” – значит, у этого есть причина. Причина, которую кто-то заложил.

– внутренний комментарий аналитики (черновой)

…при попытке наложить изменённую последовательность на базовую можно заметить, что “шум” формирует вторичный рисунок, невидимый без сопоставления. Он как шрам на шраме. Вопрос – что шрам пытается закрыть.

Он откинулся назад. Вдохнул – глубоко. Воздух был влажным, как всё в этом городе, но с привкусом озона и кофе. На секунду показалось, будто он вдыхает не воздух, а данные. И тело, дурная привычка, снова отозвалось.

– Ты всё-таки пойдёшь до конца, – сказал он себе тихо. – Даже если это “несчастный случай”.

Телефон на столе вспыхнул, как нерв, к которому прикоснулись иглой. Имя: Кессель.

– Да, – сказал Рэй.

– Я тут подумал, – голос комиссара был не злым. Скорее – усталым. – Если ты всё равно собираешься копаться, сделай это быстро. Мне не нравится, когда дела с запахом задерживаются.

– Я тоже люблю быстро, – сказал Рэй. – Но вещи с узорами редко делаются быстро.

– Сделай исключение, – вздохнул комиссар. – И, Рэй… не превращай это в крестовый поход. Пожалуйста.

Связь оборвалась.

Он положил телефон и поймал себя на том, что улыбается без радости. Как будто кто-то предложил ему “не дышать слишком глубоко”.

Он посмотрел на экран. На спираль. На 10% “шума”, который был не шумом.

И понял, что не сможет. Не сможет просто оставить это, закрыть. Внутри него уже работал процесс. Так же тихо и настойчиво, как тот код на чужой коже.

К полудню отдел начал звучать иначе. Не громче – плотнее. Шуршание бумаги, которую всё равно никто не читает, перестук клавиш, редкие сигналы терминалов – всё это складывалось в пульс, напоминающий сердцебиение человека, который пытается делать вид, что у него нормальное давление. Рэй сидел за столом, глядя на экран, но больше – внутрь своей головы.

В таких делах самое коварное – граница между “интересно” и “опасно”. Сначала ты просто хочешь понять. Потом тебе кажется, что ты должен понять. А дальше появляется ощущение, будто код на чужой коже уже выбрал тебя читателем, и отказаться – значит нарушить какое-то негласное соглашение.

Он поймал себя на том, что пальцы автоматически повторяют движение спирали – не точно, конечно, а просто – по кругу, чуть смещаясь в сторону. Он остановил руку, как будто поймал её на краже.

– Ты опять уйдёшь домой не сегодня, да? – спросила Мира без осуждения, скорее с вялой заботой.

– А у нас есть “дом”? – отозвался он. – В смысле – как концепция?

– У некоторых – да, – она улыбнулась, но улыбка была усталой. – У тебя – отдел. И город. В разных дозировках.

– У меня – дела, – поправил он.

Она хотела что-то сказать, но не стала. В отделе было принято не вытаскивать людей из их внутренних разговоров, если те не просили. Слишком много у всех “внутри”.

Он снова уткнулся в спираль – цифровую, увеличенную, разбитую на сектора. Его заинтересовал один фрагмент ближе к “краю” узора. Там “шум” был плотнее. Если смотреть по отдельности – хаос. Если немного отдалиться – начинаешь видеть намёк на структуру.

И вдруг – щёлкнуло.

Не понимание, нет. Но знакомость. Он прищурился, наклонился ближе. Символы. Эти повторяющиеся микроотрезки. Ему казалось, что он их уже видел. Не в прямую, не так… но где-то. Он открыл ещё один архив – не общий, а узкий, служебный, где хранились материалы по старым городским программам биокоррекции. Там, где когда-то пытались решить слишком человеческие проблемы слишком “умными” способами.

Среди них – пакет документов по так называемым “адаптивным кожным маркерам”. Идея была проста, как все идеи, которые потом оборачиваются кошмаром: создать систему биометки, которая сможет менять конфигурацию в зависимости от состояния носителя и окружения. Мечта корпоративных логистов и параноидальных правительств: ты – не просто зарегистрирован, ты – постоянно читаем.

Проект закрыли. Официальная причина – недоказанная безопасность и слишком высокая вероятность неконтролируемого роста структуры. Неофициальная – несколько странных случаев, когда маркеры начали реагировать на что-то, чего не должно было существовать.

Рэй нашёл один из сканов. Некогда секретный документ. Настолько старый, что на нём ещё стояли логотипы компаний, которые давно умерли, растворившись в более крупных монстрах. На экране – схема маркера. И да: некоторые микроотрезки напоминали то, что он видел на теле Вольфа. Не совпадение. Но – родство. Как у двоюродных братьев, которых родители развели по разным странам, а лицо всё равно похоже.

– Ты… – тихо сказал он экрану, – …откуда?

Он начал накладывать изображения друг на друга. Старая структура – новая спираль. Совпадения – тонкие, как сорванная кожа, но есть. Если представить, что кто-то взял старую идею – те маркеры – и переработал. Усложнил. Добавил адаптивный “шум”. Тогда это выглядело как… эволюция. Неофициальная. Нелегальная. Но куда более совершенная.

– фрагмент утерянной документации (восстановленный)

…основная проблема адаптивных маркеров – зависимость от внешнего контроллера. Если метка сможет сама интерпретировать сигналы среды, мы теряем контроль. Но обретаем… что-то другое. Возможно – форму поведения. Возможно – зачаток воли.

Он ощутил смешок в собственной голове. “Зачаток воли” – звучит как начало религиозного культа. Но биология – упрямее веры. Там, где есть возможность сложной обратной связи, жизнь всегда пытается развернуть её в себя.

Он встал и подошёл к стенду с образцами. На одном – старый имплант кожного интерфейса: тонкая пластина, которая должна была работать как дополнительное сенсорное поле. По факту – в половине случаев вызывала воспаление, в другой половине – просто не работала. Он коснулся пластика – через перчатку, конечно. И снова почувствовал, как его кожа откликается чуть резче, чем должна.

– Ты сегодня какой-то слишком “здесь”, – сказал Ишико, проходя мимо.

– Я всегда “здесь”, – ответил Рэй. – Просто иногда “здесь” становится ближе.

– Если это про зуд, – добавил тот буднично, – ты можешь сходить к нашим медам. Они покрутят глазами, скажут, что всё в норме, но отметят тебя в списке “под наблюдением”. Это же то, чего ты хочешь?

– Очень, – сухо сказал Рэй. – Мечтал всю жизнь.

Ишико усмехнулся и ушёл.

Нет. Он не собирался пока ни к кому идти. Не потому, что боялся услышать диагноз. А потому, что не любил, когда его тело превращается в тему совещаний.

Он вернулся к столу. Сел. На экране – наложенные схемы. Вольф, его кожа, его спираль. И – старый код, от которого будто тянутся корни в сегодняшнее.

В голове медленно складывалась мысль. Не чёткая. Но настойчивая.

Что если это не просто “метка”? Не “подпись”? Не странный художественный эксперимент на теле? Что если это – интерфейс. Не для людей. Для чего-то другого. Возможно – для Сети. Не обычной, цифровой. Той, о которой шептались последние годы – Биосети. Полумифа, полунауки. Объединённой, распределённой системы, которая растёт в городе между тканями, телами, биодатчиками, каналами слива, автономными биоузлами. Что если Вольф был не жертвой, а… узлом? Или ключом?

Рэй мотнул головой. Рано. Слишком рано идти туда, где начинаются слухи и культовые рассказы ночных баров. Нужно доказательство. Факт. То, чем можно ударить по столу и сказать: “это – реальность”, а не “это – красиво звучит”.

Телефон пискнул. Сообщение от Гассера.

Микросканирование подтвердило: структура захватывает дерму и частично – нервные окончания. Подтверждается гипотеза о многоуровневой интеграции. И да – она стабильна. Слишком стабильна для хаоса.

Ещё одно:

И ещё, Дуро. Мне это не нравится. Это не просто “что-то на коже”. Это – часть системы. Я пока не понимаю – какой.

Рэй посмотрел на эти строки и почувствовал странное облегчение. Как будто мир слегка выровнялся: его ощущения совпали с чужой наукой. Он не сходит с ума – или хотя бы делает это не в одиночку.

– Так, – сказал он. – Значит, “часть системы”.

Он посмотрел на экран снова. На спираль. На старый код. На “шум”. На себя – внутри этого всего.

В отделе кто-то громко чихнул. Кто-то ругнулся на принтер, который зажевал документ. Жизнь текла. Город дышал. А где-то на столе у доктора лежал человек, чья кожа сейчас была, возможно, важнее, чем всё, что он когда-либо делал живым.

В груди у Рэя поднялось то странное чувство, которое он ненавидел: смесь азарта и тревоги. Азарта – потому что перед ним что-то новое, сложное, красивое (в научном смысле, как любит говорить Гассeр). Тревоги – потому что новое в этом городе редко приходит без зубов.

Внутри разделился голос.

Один – рациональный, холодный:

“Ты делаешь свою работу. Собери факты. Подай отчёт. Закрой дело, если оно укладывается в рамки. Не лезь дальше, чем нужно.”

Другой – тот, который редко поднимает голову, но если поднимает, то долго не замолкает:

“Это не случайность. Это не локальная причуда. Это – часть чего-то большого. И если ты сейчас отступишь – это ‘большое’ продолжит расти без твоего понимания. И однажды вырастет у тебя под кожей.”

Он тихо рассмеялся. Смех вышел сухим.

– Ты хотя бы честный, – сказал он внутреннему голосу.

Зуд в руках словно согласился.

Он поднялся. Подошёл к окну. Город – вязкий, тяжёлый, тёплый, как чаша с жирным супом, где плавают куски зданий, портовых кранов, кораблей, людей. Где-то далеко гудела сирена. Где-то ближе заливало улицу флуоресцентным отражением реклам. И среди этого – бесконечные слои невидимых сетей: цифровых, биологических, социальных. Если где-то и могла родиться идея живой сети – то здесь. И если где-то она могла выйти из-под контроля – тоже здесь.

– Несчастный случай, – сказал он тихо, вспоминая слова Кесселя. – Конечно.

Он вернулся к столу, выключил экран. Иногда полезно дать делу выдохнуть. И себе – тоже. Но только на минуту. Потом – снова вглубь.

Он понял одну простую вещь, признавать которую было неприятно, но необходимо: он уже внутри. Не наблюдатель. Не регистратор. Не просто следователь. Он – участник процесса. Дело стало личным не из-за эмоций. Из-за любопытства. А любопытство, как известно, – худшая форма зависимости.

К вечеру город становился тяжелее. Воздух – гуще, вода – ближе, люди – медленнее. Как будто вся эта масса влажного бетона, стали и мяса, связанного трубами, кабелями и нервами, начинала оседать, напоминая каждому: ночь – не отдых. Ночь – просто другая форма давления.

В отделе это ощущалось особенно. Дневная суета растворялась, как шум прибоя, уходившего вглубь, и оставляла после себя то, от чего не скроешься – тишину, наполненную ожиданием. Свет становился мягче, тени – глубже. Компьютеры мерцали ровнее, как глаза людей, которые решили не моргать.

Рэй сидел у своего стола, не притворяясь занятым. Некоторые дела можно было догонять усилием. Это – нет. Оно двигалось по своей траектории, и его задача пока была – не потерять контакт.

Он снова посмотрел на экран. Спираль. Увеличенная. Разобранная на фрагменты, как тело на секции. Каждый сегмент – словно короткая фраза на языке, который пока не переведён. Где-то – ровные “предложения”, где-то – странные вставки, словно кто-то говорил и вдруг, на секунду, менял интонацию. И от этих смен хотелось чесаться, как от разговоров, где чувствуешь ложь, но поймать её словами не можешь.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза – не чтобы отдохнуть, а чтобы “слышать” без экрана. Он вспоминал неё – не как картинку, а как ощущение. Как его кожа отозвалась. Как будто внутри ладоней у него были крошечные уши, и они услышали то, что глаза только увидели.

– Ты сегодня странный, – сказала Мира, проходя мимо с кипой документов.

– Я всегда странный, – не открывая глаз ответил он. – Просто иногда это заметнее.

– Хочешь кофе?

– Хочу, – он открыл глаза. – Но если эта жидкость сегодня ещё раз попытается убедить меня, что она – кофе, я напишу на неё рапорт.

– Запишу в протокол, – мягко сказала она и ушла.

Он усмехнулся. Иногда мир держался именно на таких маленьких, глупых фразах. На том, что люди всё ещё пытались жить – даже там, где их работа постоянно объясняла им, что жизнь – не гарантирована и не обязательна.

Экран мигнул уведомлением.

Сообщение от доктора Гассeра.

Дуро. Я начал мягкую термотестовую серию. Ничего агрессивного. Но структура ответила. Не изменением формы, не свечением. Электрическим шумом. Очень слабым. Но слишком отчётливым, чтобы быть случайностью.

И ещё одно.

И да. Этот шум – не хаос. Он ритмичен. Как если бы кто-то стучал изнутри по стенке.

Рэй прочитал и почувствовал, как в груди что-то сжалось – не страх, не паника, просто осознание: то, что он чувствовал интуитивно, продолжает подтверждаться фактами.

– Часть системы, – повторил он шёпотом слова Гассeра из предыдущего сообщения. – Часть системы, которая умеет отвечать.

Он захотел увидеть тело снова. Не потому, что ему нравилось смотреть на мёртвых. Просто там – правда. Здесь – только её отражение в экранах, документах, догадках.

Но пока он оставил это желание в голове. Слишком много глаз. Слишком много “почему вы опять полезли туда?”. Ничто так не компрометирует расследование, как слишком заметная одержимость.

Комната снова заполнилась звуками: Мира вернулась, поставив перед ним стакан с чем-то горячим, похожим на жидкую грусть; где-то в углу Ишико спорил с терминалом, который явно считал себя умнее его; кто-то разговаривал по связи, и в голосе слышалась привычная смесь профессионализма и усталости.

Рэй взял стакан, сделал глоток – и удивился, что на секунду почувствовал вкус. Настоящий. Почти. Он даже собирался поблагодарить кофе-машину за внезапное сотрудничество с реальностью, но тут в отдел вошёл комиссар Кессель.

Он не кричал. Он даже не выглядел злым. Но воздух рядом с ним всегда менялся, становился плотнее. Как перед грозой, которая ещё не решила – ударить или пройти мимо.

– Дуро, – сказал он.

Одно слово. Но в нем было много.

Рэй поставил стакан. Поднялся.

– Пойдём, – кивнул комиссар в сторону коридора.

Они прошли в его кабинет. Дверь закрылась. Шум отдела отрезало, как хирургическим разрезом.

– Ну? – спросил Кессель, не садясь сразу. – Что у тебя?

– У меня? – Рэй пожал плечами. – Факты. И неприятные вопросы.

– Факты сначала, – сухо сказал комиссар.

Рэй коротко изложил: спираль – не просто рисунок; структура – многослойная; захватывает дерму и нервные окончания; реагирует на внешние стимулы; стабильна; не похожа на известные импланты или поверхностные модификации; возможное родство с проектами адаптивных кожных маркеров; носитель – шифрование неизвестного типа; попытки доступа – безрезультатны; структура данных – подозрительно похожа на организм, а не на архив.

Кессель слушал не перебивая. Лицо – камень. Но пальцы – постукивают по столу. Лёгкий, нервный ритм.

– А теперь – неприятные вопросы, – сказал он, когда Рэй замолчал.

– Что это такое и зачем, – спокойно ответил Рэй. – И кто именно решил, что человеческое тело – лучшая платформа для этого.

Комиссар выдохнул, как человек, который поймал себя на мысли: “я знал, что будет хуже, но не надеялся, что настолько быстро”.

– И ты хочешь…? – спросил он.

– Проверить, – сказал Рэй.

– Что именно?

– Всё, – честно ответил он. – Я хочу понять природу этого узора. Я хочу узнать, кто его создал. Я хочу узнать, был ли Вольф жертвой или участником. Я хочу понять, связано ли это с Биосетью – и если да, то как именно.

Слово “Биосеть” повисло в воздухе, как запах газа.

Кессель поморщился.

– Вот этого я и боялся, – сказал он. – Не произносить при мне это слово, Дуро. Оно делает людей глупыми. Они начинают видеть сеть даже в своих кишечных бактериях.

– Возможно, не зря, – тихо сказал Рэй.

Комиссар резко посмотрел на него.

– Я не хочу, чтобы этот отдел стал штабом городских пророков, – холодно произнёс он. – Мне хватает блогеров, подпольных врачей и тех, кто продаёт страх по подписке. Ты занимаешься фактами. Пока что это – тело с необычной кожной структурой. Всё. Пока это не станет больше, чем “интересный медицинский случай”, мы играем по правилам.

– А если оно уже больше? – не повышая голоса спросил Рэй.

– Тогда, – сказал Кессель спустя паузу, – мы сделаем вид, что это – не так, пока сможем. А потом – будет поздно, и решение примут не мы.

Он сел, как будто эта мысль сжала его ноги.

– Слушай, – сказал он тише. – Ты знаешь, почему я ненавижу такие дела? Не потому, что они сложные. А потому, что они притягивают людей. Как болото. Все, кого интересует “больше, чем нужно”, начинают туда тянуться. Журналисты, корпорации, подполье, религиозные психи, “исследователи сети”, политики, которые увидят в этом повод для законов… И в итоге дело перестаёт быть делом. Оно становится событием. А события едят людей.

Рэй кивнул. Он понимал. И в то же время – понимал другое.

– Я не собираюсь делать из этого знаменосца, – сказал он. – Но если это действительно часть чего-то системного, игнорировать – значит позволить этому расти без сопротивления.

– Ты хочешь сопротивляться… чему? – устало спросил Кессель. – Если это действительно сеть – она уже везде. Если это – чей-то проект – за ним стоят люди с деньгами и властью. Если это – просто ошибка – она всё равно разнесётся, потому что мир любит копировать ошибки, если они выглядят красиво.

Он замолчал. Потом добавил:

– Но ты не отступишь, да?

Рэй посмотрел на него честно.

– Нет.

Комиссар закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

– Ладно. Формально – у тебя ещё сутки. Неформально – я знаю, что ты всё равно их растянешь, потому что будешь умным и аккуратным, и никто не сможет доказать, что ты вышел за рамки. Но, Рэй… – он наклонился вперёд. – Если я почувствую, что ты больше не ведёшь дело, а оно ведёт тебя – я сам тебя оттуда выдеру. Понял?

– Понял, – сказал Рэй.

– И ещё. Если решишь привлекать кого-то вне отдела… делай это так, чтобы я узнал последним. Но узнал, – сухо сказал он. – Я ненавижу сюрпризы.

– Постараюсь, – ответил Рэй, что было честно наполовину.

Он вышел. Дверь закрылась, и мир снова потяжелел – но как-то более определённо. Он вернулся к своему столу. Открыл экран. Спираль встретила его так, будто никуда не исчезала.

Именно в этот момент он понял окончательно: он не сможет закрыть это дело как несчастный случай. Даже если все вокруг будут убеждать. Даже если он сам попытается. Оно уже вросло в него. И не только в голову.

Он посмотрел на свои ладони.

Зуд – тихий, глубокий, настойчивый – не ушёл. Как будто его собственная кожа тоже ждала продолжения.

И где-то там – в холодном боксе морга, в тихой лаборатории, в файлах, которые не открываются, – уже шёл процесс. Медленный. Уверенный. Как рост чего-то живого, чего никто ещё не признал живым.

Рэй вдохнул влажный воздух отдела и поймал себя на мысли, что город тоже ждёт. Не шумит. Не кричит. Просто – ждёт.

А он – уже сделал выбор.

Глава 3. Лаборатория Леи Харт

Лаборатория Леи Харт пряталась в самом приличном месте из всех подозрительных мест города. Официально – “Частный центр прикладной синтетической биологии”. Неофициально – место, куда приносили всё, что не хотели показывать государственным комиссиям, страховым компаниям и собственной совести.

Здание торчало на границе портового района и условно “делового” центра, как аккуратно отполированный зуб, вставленный в гнилую челюсть. Фасад – стекло, металл, растительные панели, которые должны были очищать воздух, но просто выглядели зелёным пластырем на ране. На входе – логотип: стилизованное сердце, разделённое на сегменты, как схема. Под ним – лаконичная надпись: “Hart BioSolutions”.

Рэй стоял перед дверью и думал о том, что название всегда казалось ему слишком честным. Харт. Сердце. Решения для сердца. Только сердце тут было скорее органом принятия решений, чем сосудом чувств.

Дверь открылась плавно, без звука. Внутри пахло холодом, стеклом и чем-то едва сладким, похожим на стерильную версию цветочного запаха. Пол – белый, но не так, как в больнице, где белый цвет всегда немного грязный. Этот был ровным, как голограмма. Стены – светлые, с тонкими полосами светодиодов, которые создавали ощущение мягкого коридора, ведущего не столько вглубь здания, сколько вглубь чего-то, что лучше держать под контролем.

На ресепшене сидел человек, который был почти незаметен – худой, бледный, с нейтральным лицом, идеально подходящим для инструкции “Не задерживайте взгляда”. Он поднял глаза на Рэя.

– У вас назначено? – спросил ровно.

– У меня беда, – ответил Рэй. – Обычно этого достаточно.

– Имя?

– Рэй Дуро. Отдел техно-аномалий. С Лей Харт у нас… – он задумался на секунду, —… долгосрочные, взаимно сомнительные отношения.

Ресепшионист едва заметно повёл бровью – почти эмоция.

– Одну минуту.

Он что-то набрал. В воздухе вспыхнула прозрачная панель, на ней – строки, бегущие, как мелкие рыбки. Через несколько секунд панель погасла.

– Доктор Харт вас ждёт. Лифт слева. Третий уровень. Секция В.

Лифт был стеклянным, с видом на внутренний атриум, где растения росли в прозрачных колоннах, а по стенам ползли тонкие трубки с медленно текущими растворами. Всё выглядело слишком живым для здания, где основная функция – резать, анализировать и переписывать жизнь.

В кабине было прохладно. Металлические панели отражали его лицо – усталое, с лёгкими тенями под глазами, которые последние дни стали глубже. Он поймал своё отражение, посмотрел на ладони. На секунду показалось, что на коже проступает что-то вроде узора. Он моргнул – иллюзия рассыпалась. Просто игра света.

Лифт мягко остановился. Двери разошлись, открывая коридор уровня В. Здесь было немного иначе: свет чуть холоднее, воздух – суше, тишина – плотнее. На двери слева – “Стерильная зона 1”, справа – “Генетическая аналитика”, дальше – “Ткани и носители”. В конце коридора – дверь с лаконичной табличкой: “Dr. L. Hart”.

Он не успел постучать – дверь открылась сама. Лея всегда опережала.

– Ты опаздываешь, – сказала она вместо приветствия.

Она опиралась на край высокого стола, перекинув одну ногу поверх другой. Волосы собраны в небрежный хвост, но он знал, что это “небрежно” занимает у неё больше времени, чем некоторые операции у подпольных хирургов. Белый халат, под ним тёмная футболка с незаметным логотипом какой-то старой научной конференции. На носу – очки с тонкой оправой, в которых она почти никогда не нуждалась, но любила надевать, когда хотела казаться более официальной.

– Я не назначал время, – ответил Рэй. – Ты сама сказала: “Приезжай, как только поймёшь, что без меня не обойдёшься”. Это произошло примерно три часа назад. Я считаю, что даже слишком оперативен.

– Для тебя – да, – кивнула она. – Заходи. И закрой за собой. То, что ты приносишь, мне обычно не нравится, но бывает полезно.

Лаборатория Леи была другой, чем морг Гассера. Там – холодная функциональность, минимализм, в котором мёртвое тело превращается в задачу. Здесь – больше… жизни. Но жизни управляемой. Множество столов, на каждом – аккуратно разложенные инструменты: микроманипуляторы, нанопипетки, планшеты, гибкие экраны. Вдоль стены – ряд инкубаторов, внутри которых в мягком, золотистом свете плавали фрагменты тканей, сферические культуры, крошечные органы на чипе. В углу – высокий шкаф с подписями: “архив образцов”, “контрольные линии”, “не трогать без Леи”.

Она любила порядок. Но это был порядок не педанта, а человека, который слишком хорошо знает, что хаос стоит за стеклом и всегда ждёт шанса.

– Итак, – сказала она, рукой показывая на свободный стол, покрытый стерильной плёнкой. – Ты привёз мне что-то, что, по твоим словам, “не похоже ни на что, что мы видели раньше, но при этом определённо похоже”. Цитирую.

– Я так сказал? – уточнил Рэй.

– Ты так написал, – поправила она. – И поставил три точки в конце. Я ненавижу три точки.

– Они честнее точки, – сказал Рэй, доставая из кейса контейнер.

Контейнер был прозрачным, с многоуровневой защитой. Внутри – маленькая кассета с фрагментом кожи: вырезанный участок спирали, аккуратно зафиксированный, погружённый в питательный раствор. Даже здесь, под стеклом, под небрежным светом лаборатории, на нём можно было различить тонкие линии – не совсем цвет, не совсем тень. Лея наклонилась ближе, и её глаза на секунду стали теми самыми глазами, из-за которых её приглашали во все серьёзные проекты, а она выбирала свои.

– Покажи, – просто сказала она.

Рэй активировал защиту, вводя код и прикладывая браслет. Замок щёлкнул. Крышка с мягким шипением поднялась, выпускаю немного холодного воздуха. Лея чем-то напоминала в этот момент хищника – не тем, что собиралась нападать, а тем, как её тело чуть подалось вперёд – вниманием.

Она аккуратно взяла пинцет, подцепила кассету и переложила на ближайший стол под микросканер. Движения – точные, экономные, без театральности. Она уже работала с вещами, которые могли убить, заразить, переписать. Страх давно сменился уважением.

– Ты говорил, это на груди? – уточнила.

– У биоинженера, – ответил Рэй. – Эрих Вольф. Тело нашли в промышленном отстойнике. Кожа частично разрушена, но узор – цел. Гассeр подтвердил: структура многослойная, захватывает дерму и нервные окончания. Светится под УФ. Реагирует на термотесты слабым электрическим шумом.

– М-м, – она кивнула, не отводя взгляда от образца. – И ты подумал: “Кто у нас любит, когда кожа ведёт себя как микросхема?”. И приехал ко мне.

– Ты в моём коротком списке, – сказал он. – Там ещё один человек, но с ним мы общаемся реже. Он предпочитает подвал и сомнительные напитки.

– Соммер, – сказала она, слегка поморщившись. – Разумеется. Если в городе появляется что-то, что может сломать людям тела, он уже в курсе. Не приводить его сюда. Никак. Нигде.

– Даже не планировал, – заверил Рэй. – Ты у нас официальный, красивый, стерильный вариант.

– Я – единственный, у кого есть оборудование, чтобы посмотреть на это так, как нужно, – сказала она без хвастовства, констатируя факт. – И единственная, кто ещё верит в протоколы. В отличие от твоего подвала.

Она активировала микросканер. Над столом чуть поднялась прозрачная дуга защитного поля. На экране рядом вспыхнула увеличенная поверхность фрагмента кожи. Рэй подошёл ближе, но держал дистанцию. Экран был достаточно большим, чтобы не надо было нависать.

При первом приближении это всё ещё выглядело как узор – спираль, но уже не в масштабе человека, а в масштабе ткани. Линии, изгибы, пересечения. Лея сдвинула ползунок – и камера ушла глубже. Теперь стало видно другое: местами эпидермис имел необычную структуру, клетки выстраивались не так, как должны. Они образовывали ряды, как текст. Текст, который тело пишет самим собой.

– Это не тату, – сказала она через минуту. – И не поверхностная химия. Это… – она на секунду задумалась, подбирая слово, – архитектура.

Рэй почувствовал, как что-то внутри него довольно хмыкнуло: он сам бы выбрал похожий термин.

– Полностью согласен, – сказал он. – Но я не биоинженер, так что мои согласия всем всё равно.

– На этот раз – нет, – ответила она. – Я рада, что ты не попытался поставить диагноз сам. В прошлый раз твой “скромный взгляд со стороны” чуть не отправил половину отдела в карантин.

– Это была единичная ошибка статистики, – сказал Рэй. – И мы оба знаем, что на самом деле это была вина того идиота с некорректно маркированными пробирками.

– Мне всё равно кто был идиотом, – отмахнулась Лея. – Я просто не хочу, чтобы вы умерли раньше времени. Вы мне полезны. Иногда.

Она ещё сильнее увеличила изображение. Теперь отдельные клетки были видны почти как фигурки на доске. Лея начала отмечать области, где структура отличалась от нормы.

– Смотри, – сказала она, – вот обычный участок эпидермиса. Всё предсказуемо. А вот – модифицированный. Видишь? Плотность ядер, форма, ориентация. Такое ощущение, как будто кто-то взял эти клетки и перепрограммировал их, не меняя их сути как клеток кожи.

– То есть они всё ещё – кожа, – уточнил Рэй.

– Да. Но кожа, которая делает ещё что-то. Вопрос – что.

Она переключила режим. На экране появились цветные метки. Одни подсвечивали стандартные белки, другие – аномальные. Аномальных было больше, чем Рэю понравилось бы видеть.

– На уровне ДНК? – спросил он.

Лея задумалась. Потом включила другую панель, параллельно запустив протокол первичного генетического анализа.

– Пока не скажу, – ответила. – Но… – она чуть прищурилась, – боюсь, да. Если это так, мы имеем дело не с внешней меткой и не с имплантом. Это – переписанная структура эпидермиса. Встроенная в генетическую программу. Кто-то залез очень глубоко.

– Насколько глубоко – по твоей шкале кошмаров? – спросил Рэй.

– На уровне “зачем вы это сделали и почему до сих пор живы те, кто одобрил бюджет”, – сказала она.

Он усмехнулся. Чёрный юмор, как всегда, был лучшей возможной бронёй.

В груди у Рэя странно отозвалось: он думал о том же. Кто-то не просто нарисовал на коже узор. Кто-то убедил тело этот узор поддерживать. На уровне, где ошибки обычно стоят жизни.

Он смотрел на экран. На изменённые клетки. На тонкие цепочки, которые объединяли их в нечто большее. Лея задумчиво водила пальцем по воздуху, управляя интерфейсом.

– Я видела эксперименты с кожными интерфейсами, – сказала она. – Импланты, датчики, поверхностные маркеры. Всё это – грубо. Поставил, закрепил, следишь за отторжением. Но тут… – она замолчала, подбирая слова, чтобы не звучать слишком впечатлённой. – Тут другой подход. Это не “железо в теле”. Это – тело, которое само стало железом.

Рэй почувствовал, как его ладони снова отзываются лёгким покалыванием. Стоять слишком близко к этому экрану было неприятно. Как лежать на песке, где под каждым зерном – электрошокер.

– Ты можешь сказать, что этот узор делает? – спросил он.

– Пока нет, – честно ответила Лея. – На данном этапе я могу только утверждать, что это не декоративная штука и не ошибочный рост. Это спроектированная структура. А что она исполняет… – она коротко взглянула на него. – Я могу попробовать узнать. Но для этого мне понадобится время. И… разрешение на работу с фрагментом, как с потенциально активным кодом.

– Разрешение у тебя есть, – сказал Рэй. – На всё, что не связаны со взрывами, самовоспроизводящимися катастрофами и немедленным карантином города.

– Ты как всегда оптимист, – сказала она. – Хорошо. Я сделаю экспресс-тесты. Начнём с того, что посмотрим, ведёт ли себя эта кожа как носитель, а не просто как ткань.

Она выключила основной экран, оставив только диагностическую панель. Лаборатория на секунду погрузилась в мягкую полутьму, где свет исходил не от ламп, а от мониторов и инкубаторов. За стеклом окна город мерцал, как огромный организм, у которого сбились биоритмы.

Рэй огляделся. Лаборатория Леи всегда производила странное впечатление. С одной стороны – порядок, стерильность, строгий функционал. С другой – слишком много деталей, которые напоминали, что здесь работают с живым. Микроскопические сосуды в прозрачных контейнерах, подвешенные в растворах органы, которые не были чьими-то, но могли бы стать. Таблицы с надписями вроде “серия Х-12: отклонение” или “культура отклонена. Причина: самопроизвольная активность”.

Он провёл пальцами по краю стола, чувствуя под латексом холодный металл. Зуд в руках словно усилился, когда Лея произнесла слова “носитель” и “исполняет”.

– лабораторная заметка, draft / L.H.

Образец: кожа (эпидермис + частично дерма). Источник: труп, мужчина, биоинженер.

Первичное наблюдение: структура не соответствует известным патологиям или поверхностным модификациям.

Гипотеза №1: эпидермис переписан на уровне ДНК с целью выполнения дополнительной функции (помимо барьерной).

Вопрос: кто автор и какова функция?

Рэй услышал, как она диктует заметку в систему, и подумал, что её голос звучит спокойнее, чем она сама себя чувствует. Он знал её давно. Достаточно, чтобы отличать её профессиональную ровность от того лёгкого напряжения, которое появлялось, когда мир делал что-то, не вписывающееся в её картину.

– Ты нервничаешь, – сказал он.

– Я работаю, – ответила она. – Это разные вещи.

– Для тебя – не всегда, – заметил он.

Она чуть улыбнулась, не отрываясь от образца.

– Ты всё ещё не любишь, когда тебя трогают? – вместо ответа спросила она.

– Я всё ещё не люблю, когда меня касается что-то, во что я не давал согласие, – сказал он. – Особенно, если это “что-то” – живое.

– Тогда тебе не понравится, что я скажу, – заметила Лея. – Эта кожа ведёт себя так, будто в неё встроили алгоритм. Вопрос только – что они хотели, чтобы он делал. И завершился ли он на смерти носителя.

Рэй посмотрел на кассету. И поймал себя на том, что думает не только о Вольфе, но и о себе. О том, как его ладони в отстойнике откликнулись на чужую спираль.

Нет, сказал он себе. Рано. Сначала – факты.

Он сделал шаг назад, прислонился плечом к стене, стараясь почувствовать что-то более твёрдое, чем собственная кожа. Лея продолжала работать, и её движения становились всё более сосредоточенными. Она входила в ту самую зону, когда всё вокруг перестаёт существовать, кроме объекта и инструмента.

Рэй знал: сейчас лучше не мешать. Ему оставалось ждать. А ждать, когда твоя кожа зудит, а в другом конце города на столе лежит человек с узором, который, возможно, – часть чего-то большего, было сродни медленной пытке.

Лаборатория дышала. Город дышал. И где-то между ними – в прозрачной кассете на столе – лежал фрагмент кожи, который уже не был просто кожей.

Экспресс-анализ у Леи никогда не был «экспрессом» в обычном смысле. Это было скорее ускорение времени внутри одной комнаты: всё вокруг как будто замедлялось, пока она, сосредоточенная, скептичная и почти нежная к тому, над чем работала, запускала проверку за проверкой. Машины гудели ровно, как ульи. По стеклянным цилиндрам текли жидкости, переливаясь тонкими оттенками зелёного и янтарного. Свет был мягким, но живым, как внутри грудной клетки, если бы можно было там зажечь лампы.

Рэй стоял в нескольких шагах, наблюдая за ней, за экраном, за фрагментом кожи под защитным куполом. И за собой – потому что собственное тело по-прежнему вело себя как собака, почуявшая запах, который хозяин пока не понимает.

– Тихо, – сказала Лея не ему, а, кажется, системе. – Только посмотри. Не трогай.

Она запустила сканирование с многоволновым воздействием. Несколько тонких лучей прошли над фрагментом кожи, как почти невидимые гребни света, и на боковом экране начали рождаться графики и карты активности. На первый взгляд – просто набор линий и цифр. На второй – история.

– Хорошо, – пробормотала она. – Уже лучше, чем я боялась.

– В том смысле, что он не начал петь и пытаться убежать? – спросил Рэй.

– В том смысле, что это – стабильно, – сказала Лея. – Я бы даже назвала это… упрямо стабильно. Он не “плывёт”, не деградирует, не пытается адаптироваться к стимулу прямо сейчас. Это значит, что его состояние – не случайная фаза. Это – целевое состояние.

– Намерение, – тихо сказал Рэй, вспомнив собственное слово.

– Не говори это при мне слишком часто, – отозвалась она. – У меня хватает проблем без разговоров о намерениях тканей.

Она увеличила одну из карт. Там, где обычная кожа под воздействием светового импульса просто слегка изменяла показатели, эта структура отвечала иначе – не просто одним откликом, а последовательностью, похожей на отклик системы, которая сначала слушает, затем проверяет входящий сигнал, затем… что-то решает.

– Это… – начал Рэй.

– Да, – сказала Лея. – Похоже на обработку. Очень примитивную, по сравнению с тем, что ты называешь “компьютером”. Но всё равно… обработку.

Она сделала вдох, потом выдох – чуть медленнее, чем обычно. На мгновение в ней проскочило то, что редко кто видел: тонкая трещина в уверенности. Не страх – тревога ума, столкнувшегося с чем-то, что не вписывается в аккуратные полочки.

– Ладно, – сказала она. – Это всё ещё гипотеза, но достаточно крепкая, чтобы её произнести вслух. Эта структура не просто хранит информацию. Она… исполняет её.

Слово «исполняет» прозвучало в тишине лаборатории чуть громче, чем надо. Рэй почувствовал, как воздух стал плотнее. Или это просто его внутренние ощущения снова полезли наружу.

– Объясни, – спокойно попросил он. – Без конференционного пафоса.

– Хорошо, – сказала Лея и говорила уже так, как говорит учёный, который разговаривает по-честному, а не для отчёта. – Представь, что кожа – не просто барьер. Не просто поверхность для сенсоров. Представь, что в её структуру встроена программа. Живая программа. Она не “выполняется” так, как код в машине. Она – распаковывается во время существования ткани. Она реагирует, интерпретирует сигналы, а затем… меняет параметры самой кожи или того, с чем кожа связана.

– То есть это могло менять его тело? – спросил Рэй.

– Теоретически, да, – сказала Лея. – Вопрос – как и насколько. Это может быть что-то простое: усиленная регенерация, странная анестезия, изменение чувствительности. Может – нечто куда более сложное: участие в обмене веществ, связи с нервной системой, управление локальными процессами. Если… – она поставила пальцем невидимую точку в воздухе, – …если это вплетено не только в эпидермис.

– Но ты говорила – захват нервных окончаний.

– Да, – кивнула она. – Если структура взаимодействует с нейронами… – она на секунду замолчала, – …мы смотрим на орган.

Она сама удивилась этому слову. Рэй – тоже. Оно слишком жирное для одного фрагмента кожи в кассете. Но это было честно.

– Орган? – переспросил он.

– Да, – тихо сказала Лея. – Не по форме, не по объёму. По функции. Это как если бы кто-то вырастил на коже дополнительный маленький мозг. Не самостоятельный, не для мышления – для обработки. Для связи. Для… интеграции.

Рэй хмыкнул.

– Отлично. У меня мало проблем, так что давай добавим к ним “кожа, которая думает”.

– Она не думает, – сказала Лея. – Она… играет по правилам, которые кто-то записал в неё заранее. И… – она задумчиво посмотрела на экран, – …иначе быть не может. Так просто ничего подобного не вырастает. Это не эволюция. Это – конструктор.

– служебный фрагмент / внутренний лог лаборатории L.H.

Аномалия: структура эпидермиса демонстрирует признаки вычислительного поведения.

Обнаружено: реакция на многоуровневый стимул носит характер последовательной обработки, а не мгновенного ответа.

Вывод (промежуточный): “исполняемость” – возможна. Требуется проверка, исключить артефакт измерений.

Рэй смотрел на экран и чувствовал, как его внутренний рациональный голос пытается удержать всё это в пределах слов “возможно”, “при определённых условиях”, “не подтверждено окончательно”. Но тело реагировало без слов.

Зуд стал другим – не просто раздражением, а тихим, тянущим вниманием. Как будто его кожа говорила: “да, это – про нас”.

– Ты бледнеешь, – сказала Лея, мельком глянув на него.

– Это мой способ оставаться в теме, – буркнул он.

– Сядь, – спокойно сказала она. – Ты мне нужен в сознании. Без драм.

Он сел. Вдохнул. Выдохнул. Влажный воздух лаборатории, пропитанный чуть сладким запахом культур, был странно успокаивающим. Как будто здесь даже тревога проходила стерилизацию.

– Ты понимаешь, – сказала Лея уже тише, – насколько это опасно?

– В общих чертах, да, – сказал Рэй. – Но я думаю, ты сейчас обрисуешь это красивее.

– Опасно не только потому, что кто-то способен переписать кожу, – продолжила она. – Опасно потому, что эта штука не выглядит как эксперимент, который вышел из-под контроля и умер вместе с носителем. Она… – она посмотрела на графики, где линии пульсировали в ровном, уверенном ритме, – …выглядит как часть системы, которая продолжает работать, даже если носителя больше нет.

Он вспомнил сообщения Гассера. Теплостойкая стабильность. Электрический шум. Лёгкий ритм, как стук пальцев по стеклу.

– Часть системы, – повторил он.

– Да, – сказала она. – И вот здесь мне начинает по-настоящему не нравиться всё, что я думаю дальше.

– Скажи, – спокойно сказал Рэй. – Я для этого и пришёл.

Лея повернулась к нему. Взгляд у неё был резкий, прямой, как скальпель.

– Ты слышал слухи, – сказала она. – Мы все слышали. Про “живую сеть”. Про “организм города”. Про систему, которая растёт не в проводах, а в людях. Я обычно смеюсь с этого. Или раздражаюсь. Потому что большинство этих историй – смесь техно-мистики, городской паранойи и желания людей объяснить свою жизнь чем-то сложнее, чем “нам просто не повезло”.

– Но? – мягко подтолкнул Рэй.

– Но, – сказала она и кивнула на фрагмент кожи, – если кто-то сознательно создаёт структуры, способные исполнять код внутри тела; если эти структуры стабилизированы; если они могут взаимодействовать с нервной системой… это уже не безумие. Это – архитектура сети. Не цифровой. Биологической.

Она замолчала. В лаборатории на секунду стало особенно тихо. Даже приборы будто притихли, уступая место словам.

Рэй не удивился. Его мозг уже был рядом с этой мыслью. Но услышать её вслух, из уст человека, который ненавидит необоснованные концепции, было… как удар по льду, под которым и так слышишь течь.

– Ты думаешь, это связано с Биосетью, – сказал он.

– Я думаю, – осторожно сказала Лея, – что если Биосеть существует не только как метафора, то именно так она могла бы выглядеть на уровне одного тела. Как узел. Как интерфейс. Как точка подключения чего-то большего к человеческой физиологии.

Она развела руками, словно сдаваясь своему же выводу.

– Я ненавижу, что говорю это. Но я вижу достаточно, чтобы перестать отмахиваться.

Рэй кивнул. Его внутренний конфликт, казалось, даже обрадовался: вот оно. Подтверждение. Риск стал очевиднее – и, как ни странно, от этого стало легче. Хуже всего – неизвестность без формы. Когда зло имеет хотя бы контуры – с ним проще разговаривать.

– Ты можешь узнать больше? – спросил он.

– Могу попытаться, – сказала она. – Но мне нужно больше времени и… – она посмотрела на фрагмент кожи, – …честно? Больше материала. Не в смысле “больше трупов”, – она бросила на него жёсткий взгляд, – а в смысле большего понимания, как эта структура ведёт себя в живом организме. Сейчас у меня только мёртвый фрагмент, который всё ещё живёт своей чужой логикой.

– С живыми я пока не готов, – сказал Рэй. – И очень надеюсь, что не придётся.

Он в это не верил. Но произносить противоположное вслух было бы почти кощунством.

Лея внезапно смягчилась. Она подошла ближе. Не к нему – к экрану. Но голос стал тише.

– И ещё… – сказала она. – Если это действительно исполняемый код, то у него должна быть цель. Код без цели – мусор. А это слишком тщательно, чтобы быть мусором.

– У любой цели есть автор, – сказал Рэй.

– Да, – кивнула она. – И кто бы это ни был – он либо гений без этики, либо безумец с дисциплиной. И оба мне не нравятся.

Она выключила часть панелей, оставив один, медленно пульсирующий график. Рэй глянул на него – и его пробрало. Ритм. Почти сердечный. Только не человеческий.

– Я подключу закрытый сервер, – сказала Лея. – У меня есть библиотека чёрных кейсов и экспериментальных протоколов, которые официально не существуют. Может, найду отголоски. Если эта штука – кто-то уже с ней играл. В нашем мире редко бывает настоящее “впервые”. Чаще – “впервые попались”.

– Ты уверена, что хочешь копаться в этом? – спросил он. – Без красивых слов: это может быть… слишком большим.

Она усмехнулась.

– Ты пришёл ко мне в лабораторию, где я выращиваю печень на чипе, переписываю бактерии, чтобы они ели углекислоту, и периодически спорю с корпорациями о цене человеческого тела. И спрашиваешь – уверена ли я? – она качнула головой. – Я не религиозная, Рэй. Но у меня есть слабость: я ненавижу, когда кто-то лезет в человеческое тело без понимания последствий. Если там что-то растёт – я хочу знать, что именно. Хотя бы чтобы понимать, от чего мы все умрём.

– Успокоила, – сказал он.

– Я стараюсь, – ответила она.

Они на секунду просто молчали. Каждое – со своими мыслями. Он – с делом, которое уже перестало быть просто делом. Она – с объектом, который был слишком интересным, чтобы его отпустить, и слишком опасным, чтобы к нему привыкнуть.

Рэй поймал себя на странной мысли: ему легче дышится здесь, чем в отделе. Может быть потому, что здесь страх не маскируют под бюрократию. Здесь с ним работают честно.

– Лея, – сказал он тихо. – Есть ещё один момент.

– Конечно, – она чуть повернула голову.

– Когда я был в отстойнике… – он замолчал, подбирая слова. Он ненавидел говорить о себе в таких вещах. – …мне показалось, что кожа… откликнулась. Моя.

Она не удивилась. Только внимательно посмотрела.

– Физически? Психосоматически? Или… – она осторожно оставила предложение открытым.

– Я не знаю, – честно сказал он. – Это было как… зуд. Но не просто раздражение. Ощущение… связи. Не мистической. Не “я слышу голос”. Просто… как будто кто-то провёл по нервам, не дотронувшись.

Лея долго молчала.

– Это может быть совпадением, – сказала она наконец. – Психофизиологическая реакция на вид. На ситуацию. На то, что ты уже внутренне понял, даже если ещё не признался себе.

Пауза.

– А может – нет.

– Прекрасно, – сказал он. – Два варианта, оба – неутешительные.

– Я пока не сделаю из этого вывод, – сказала она. – Но если это повторится – скажи мне. Сразу. Не геройствуй.

Он кивнул. Не факт, что он послушает, но она имела право сказать.

– Хорошо, – сказала Лея, как будто поставив точку на текущем этапе. – На сегодня достаточно открытий. Я сохраню данные, запущу ещё пару последовательностей в автономном режиме. И… – она посмотрела на него серьёзно, – Рэй, будь аккуратен. Если это действительно часть чего-то большего, то тот, кто это сделал, не захочет, чтобы мы понимали слишком много.

– Слишком поздно, – тихо сказал он. – Я уже начал.

Она улыбнулась – коротко, чуть грустно.

– Вот поэтому ты и работаешь там, где работаешь.

Он посмотрел на фрагмент кожи под куполом. На орган, который не должен был существовать. На код, который живёт.

И поймал себя на том, что впервые за долгое время ему по-настоящему холодно. Хотя в лаборатории было идеально тепло.

Когда Лея сказала «подключу закрытый сервер», она имела в виду не «сейчас открою пару папок», а «сейчас я открою дверь в тот кусок мира, который предпочитают держать за бетонной стеной». И это было не преувеличением.

Она прошла к дальнему столу, который до этого казался просто частью интерьера, с аккуратно сложенными бумагами и выключенными экранами. Теперь он ожил. Стекло на поверхности вспыхнуло мягким холодным светом, как если бы под ним проснулась вода, и по ней прошла рябь. На стене над столом медленно прорисовался прямоугольник интерфейса – но без привычных логотипов, значков, приветственных изображений. Только чёрный фон и тонкая строка входа, похожая на зрачок.

– Ты видел это когда-нибудь? – спросила она, не оглядываясь.

– Если скажу “да”, – ответил Рэй, – мне придётся объяснить, откуда. А объяснять я не люблю.

– Значит “нет”, – спокойно заключила Лея.

Её руки двигались быстро, но без суеты. Несколько кодов. Несколько уровней авторизации. Несколько подтверждений, каждое – с тайным оттенком угрозы: «Вы несёте ответственность». Система не скрывала характера – она не была дружелюбной. Это был инструмент, созданный из недоверия к миру и любви к контролю.

– Лея… – осторожно сказал Рэй. – Он… легальный?

Она усмехнулась.

– Если ты думаешь, что вопрос “легально ли это” способен меня остановить на этом этапе моей карьеры, мы давно не виделись.

– Я просто уточняю границы ада, в который мы заходим.

– Границы ада всегда условны, – сказала она. – Но, если тебе нужно слово: официально – это архив исследовательских материалов, полученных в рамках международных программ безопасности биотехнологий. Неофициально – свалка того, что никто не рискнул публиковать.

Интерфейс ожил. На чёрном фоне стали появляться разделы, как медленно всплывающие с глубины таблички. Без картинок, без красок. Только сухие названия:

“Адаптивные тканевые системы / закрыто”.

“Нейроинтерфейсы обратной биологической связи / ограничено”.

“Неавторизованные последовательности / под наблюдением”.

“Не классифицировано / осторожно”.

Справа медленно прокручивался список кейсов. Даты. Геолокации. Иногда – просто регион. Иногда – только шифр.

Рэй почувствовал, как сжимается в груди что-то знакомое. То чувство, когда вдруг понимаешь: мир больше, чем те кошмары, которые ты видел. И в нем есть архив для кошмаров.

– Ты часто сюда заходишь? – спросил он.

– Не настолько часто, как хотелось бы, и чаще, чем нужно, – сказала Лея. – Большинство людей предпочитают жить в мире, где “подобного не существует”. Эта система создана для тех, кто не может себе позволить такую роскошь.

Она задала поисковый запрос. Не словами, не привычными строками. Она запустила сложный фильтр: многослойный, похожий на сетку, сквозь которую должны были пройти только очень специфические совпадения.

– Что именно ищешь? – тихо спросил Рэй.

– Не “что”, – сказала Лея. – “Кого”.

Он поднял бровь.

– Ты думаешь…?

– Думаю, что такие вещи не появляются из пустоты, – сказала она. – Кто-то должен был думать об этом. Кто-то должен был пробовать. И даже если они не признавались официально, следы остаются. В анонимных отчётах. В утекших документах. В странных случаях, где “ничего не доказано, но мы закрыли проект”. Наука – не чистая линия. Это – поле с воронками.

Система начала подбирать совпадения. Медленно. Как будто лениво перебирая чужие грехи.

Время в лаборатории стало вязким. Где-то капнула жидкость. За стеклом проползла лента света от пролетающего дрона. Фрагмент кожи под куполом лежал тихо, но у Рэя было чувство, что он… слушает. Это было глупо. Но глупо – не значит неправда для нервной системы.

– Пока ищет, – сказала Лея, – давай честно. Ты хочешь услышать, что это единичный случай? Что это безумец, который сделал что-то невозможное и умер вместе со своим секретом?

– Это было бы удобно, – сказал Рэй. – Я люблю удобные версии. Они редко реальны.

Она кивнула.

– Я тоже. Но даже если это единичная работа – она основана на вещах, которые делают не один человек. Никто не создаёт такую структуру с нуля. Для этого нужна база. Десятки исследований. Ошибки. Провалы. Куча грязной, незаметной работы.

– Ты хочешь сказать, – Рэй сложил пальцы, – что если это дерево, его корни уже глубоко в городе.

– Или дальше, – сказала Лея. – Но корни есть.

На экране всплыла первая строка совпадений.

Проект “Немо-3/Скин”. Статус: закрыт. Причина: неопределённая активация модифицированной ткани вне запланированных условий. Уровень последствий: умеренный / потенциально высокий. Доступ: частичный.

Лея открыла файл. На экране появились сухие отчёты: графики, схемы, несколько изображений кожи – похожей, но не такой. Там узор был грубее, примитивнее. Линии – ломаными, как если бы ребёнок попытался повторить каллиграфию.

– Пять лет назад, – сказала она, быстро просматривая. – Европейский консорциум. Цель – создать кожный интерфейс для медицинских нужд. Реакция на гормональные изменения, передача сигналов, улучшение мониторинга пациентов.

– Чем закончилось?

– Тем, что структура начала реагировать на неизвестные внешние паттерны, – сказала Лея. – Их не нашли. Закрыли. Отдали в архив.

Она перелистнула ещё.

– Но это не оно. Это – примитивная предыстория. Это как каменный нож рядом с хирургическим скальпелем.

Система предложила следующие совпадения.

“Серия 7-А / восточно-азиатский кластер”.

“Нелегальные модификации ‘данные-на-коже’ (подпольные циркуляционные рынки)”.

“Наблюдение: нелегальные узлы неустановленной сети (биологическая активность)”.

Лея зависла на последнем.

– Вот это интересно.

Она открыла.

Отчёт был обрывочен. Полевая сводка. Наблюдения в разных городах, разных странах. Везде – одинаковые фразы:

“Пациент / объект демонстрирует на коже структуры, не соответствующие заболеваниям или привычным модификациям”.

“Структуры схожи по логике”.

“Некоторые участки реагируют на внешние сигналы”.

“Связь с нервной системой – предположительная”.

Дальше шла фраза, которую Лея прочла вслух, словно пробуя её вкус:

– “Может являться локальным проявлением распределённой системы неизвестного происхождения”.

Она хмыкнула.

– Даже здесь они боятся писать “сеть”.

Рэй молчал. Смотрел на экран, на эти скучные, опасные слова.

– Это…” – начал он.

– Слишком мало, чтобы утверждать, и слишком много, чтобы игнорировать, – закончила Лея. – Никто не любит такие формулировки. Они не дают покоя.

Она пролистнула дальше.

Даты – последние три-четыре года. География – широкая. Несколько случаев в портах. Несколько – в мегаполисах. Два – ближе, чем хотелось бы.

– Наш город здесь, – сказала она спокойно. – Но… – кивок, – данные скрыты. Только отметка: “наблюдение велось”. Без деталей.

– Удобно, – пробурчал Рэй. – Когда реальность портит отчёт, реальность убирают.

– Иногда – да, – согласилась Лея. – Иногда – потому что не знают, что с ней делать.

Она закрыла отчёт. Смотрела на список, где строчка “Не классифицировано / осторожно” казалась честнее всего.

– Хорошо, – тихо сказала она сама себе. – Теперь про другое.

Она вернулась к своему рабочему столу. На экране – выстроенные графики активности того самого куска кожи. Линии, сегменты, пульсации. И вдруг… небольшая вспышка на одном участке. Не яркая. Но отчётливая. Как будто кто-то невидимый нажал клавишу.

– Это что? – мгновенно спросил Рэй.

– Я… – Лея приблизила. – Это не наш стимул.

Она включила запись последних минут.

– Смотри.

На графике – ровный ритм. Потом – крошечный, лишний импульс. Он не повторился. Не развернулся. Просто был.

– Артефакт? – спросил Рэй.

– Возможно, – сказала она. – Но… – она поджала губы, – слишком аккуратный для артефакта.

Она увеличила ещё.

– Он похож на…

Она замолчала.

– …на ответ. Микроскопический. Как будто система, которая давно не разговаривала ни с кем, вдруг проверила: “а здесь кто-нибудь есть?”.

Рэй почувствовал, как по спине прошёл холод, который никак не вязался с теплом лаборатории.

– Лея…

– Спокойно, – сказала она, сама оставаясь странно спокойной. – Это ничего не доказывает. Но… – она говорила медленно, с отвращением учёного к собственным догадкам, которые он не хотел иметь, – если это часть сети… она могла… реагировать на другие узлы.

– На какие? – спросил он.

– Я пока не знаю, – сказала Лея. – Возможно – на похожие структуры. Возможно – на фоновые сигналы, которые мы не улавливаем. Возможно – на… город.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

– И да, я слышу, как я сейчас звучу. Не радуйся.

– Я не радуюсь, – сказал он честно.

Она выключила запись, чтобы та перестала смотреть на них своим графическим глазом.

– Слухи, Рэй… – сказала она тихо. – Ты знаешь, почему они живут так долго? Потому что иногда они – единственный язык, которым мир пытается заговорить с теми, кто не хочет читать отчёты.

– Слухи о живой сети? – уточнил он.

– Да, – кивнула Лея. – Я видела их тысячи. Статьи. Конспирологические посты. Научные фантазии. Но были ещё вещи… – она посмотрела на свою систему, – …не публичные. Наблюдения врачей, которые не могли объяснить странные вспышки активности в тканях пациентов. Учёных, которые ловили повторяющиеся паттерны в совершенно разных биологических объектах. Людей, которые клялись, что “что-то” синхронизируется. Всегда – недостаточно, чтобы назвать это доказательством. Всегда – достаточно, чтобы это не оставляло в покое.

Она повернулась к нему.

– Если сеть существует – она не как интернет. Не как цифровая структура, которую кто-то построил и потом потерял контроль. Она – как биология. Она растёт там, где есть субстрат. Где есть условия. Где есть выгода.

– И люди – хороший субстрат, – мрачно сказал Рэй.

– Лучший, – согласилась Лея. – Мы тёплые. Пластичные. Мы соединены друг с другом миллионами каналов – медицинских, технологических, социальных. И у нас есть самое главное – мы бесконечно любопытны и бесконечно глупы. Идеальная среда.

Она на секунду замолчала и добавила:

– Если это Биосеть – это не что-то, что кто-то один включил в центрe города. Это – то, что могло начаться как эксперимент. Или как авария. Или как гениальная идея. А потом… начать жить собственной логикой.

Рэй слушал. И понимал, что это не просто теория. Это – рамка, в которой всё, что он видел последнюю неделю, вдруг встало на места. Не окончательно. Но угрожающе ровно.

– Вольф, – сказал он. – Он мог знать?

– Если он был биоинженером, – сказала Лея, – он мог быть частью этого процесса. Добровольно или нет. Он мог разрабатывать фрагменты, не понимая целого. Он мог быть узлом. Он мог быть ключом. Он мог быть… жертвой.

Она устало провела пальцами по виску.

– И мы не знаем, что хуже.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент из глубины лаборатории пришёл мягкий, почти вежливый звуковой сигнал. Лея обернулась и подошла к одному из боковых экранов. Там мелькнуло уведомление: система архива нашла ещё одну запись.

Она открыла её.

На экране появилось лишь одно предложение. Без подробностей. Без графиков.

“Отдельные специалисты предполагают существование самособирающейся живой сети, использующей человеческие тела как носители и каналы.”

Под этим – жёсткая приписка:

“Официальная позиция: нет доказательств. Рекомендуется не использовать термин “живая сеть” в публичных коммуникациях. Может вызывать массовую психореакцию.”

Лея хмыкнула.

– Конечно, – сказала она. – Если слова пугают – уберите слова. Прекрасная мировая стратегия.

– Но они всё равно их написали, – тихо сказал Рэй. – Значит, сами боятся.

Она не спорила.

Лаборатория снова наполнилась звуками машин. Привычными. Домашними, если дом – стерильная белая комната, где люди спорят с Новым.

Рэй медленно провёл рукой по краю стола. Кожа отозвалась. Уже не вспышкой. Просто присутствием. Как будто она сказала: “да, я слышу”.

Он сделал вдох.

– Лея, – сказал он. – Нам нужно будет идти дальше.

– Знаю, – сказала она. – Но давай сначала сделаем то, что можем здесь. Без паники. Без пафоса. Мы будем… – она чуть улыбнулась, – …делать науку. А ты – свою работу.

– Моя работа – наконец перестать делать вид, что это несчастный случай, – сказал он тихо.

– Твоя работа – дожить до завтрашнего дня, – поправила она. – И принести мне ещё фактов.

Он кивнул.

Снаружи город был тем же. Тёплым. Влажным. Нервным. Но теперь для Рэя он стал ещё чем-то – организмом, в котором, возможно, течёт что-то, что ещё не назвали. И внутри этого – он, с зудящей кожей и растущим пониманием того, что он уже не просто наблюдатель.

Он посмотрел на фрагмент кожи под куполом.

Фрагмент посмотрел в ответ – не глазами, конечно. Ритмом. Тишиной. Возможностью.

Когда разговоры заканчиваются, остаётся то, ради чего вообще приходят в такие места, как лаборатория Леи: смотреть на правду, какой бы она ни была. И правда, как всегда, проявлялась не громко. Не вспышкой. Не криком. Она вытекала из цифр, из медленных графиков, из тихих сигналов приборов – как вода из маленькой трещины в дамбе, которая однажды превратится в разлом.

Лея запустила ещё одну серию тестов. На прозрачной панели вспыхнула сетка параметров: температурная устойчивость, биохимическая активность, способность к микроадаптации. Фрагмент кожи под куполом оставался неподвижным, как будто ему было всё равно. Но цифры говорили, что ему не всё равно. Он отвечал. Он жил своей внутренней логикой.

– Я попробую кое-что мягкое, – сказала Лея. – Ничего агрессивного. Просто новый тип стимула. Хочу понять, реагирует ли он избирательно.

– Определение “мягкое” у тебя всегда было относительным, – заметил Рэй.

– Не волнуйся, – она позволила себе слабую усмешку. – Я ещё не нажимаю кнопку “А вдруг?”.

Он наблюдал, как она вводит очередной протокол. Набор импульсов, слабых, едва заметных, рассчитанных на то, чтобы “постучаться” в структуру, не ломая дверь. Она всегда делала так: сначала – вежливо.

Графики ожили. Линии стали дрожать, но не хаотично. Напротив – слишком правильно. Как будто что-то внутри фрагмента действительно “слушало”. И начало отвечать. Не громко. Не отчётливо. Но с интонацией.

– Видишь? – тихо сказала Лея. – Он не просто получает. Он различает.

– Что это значит? – спросил Рэй.

– Это значит, – сказала она, глядя на плавно меняющиеся линии, – что структура не реагирует одинаково на разные стимулы. Она… приоритизирует. Выделяет важное. Игнорирует лишнее. Это черта любой сложной системы. И… – она щёлкнула пальцем, фиксируя кадр, – …это не случай.

Она вывела данные в виде карты. Цветовая диаграмма показала зоны активности. Некоторые участки кожи оставались почти “тихими”. Другие – вспыхивали, как лампочки на старом пульте управления.

– Вот это… – она постучала ногтем по экрану, – потенциальный центр. Здесь – больше всего активности. Если бы я проектировала такой интерфейс, здесь я бы разместила что-то вроде узла принятия решения.

– То есть… маленький мозг, – сказал Рэй.

– Не мозг, – мягко возразила Лея. – Не обижай мозг. Но… центр. Да.

Он снова почувствовал, как руки реагируют. Ему хотелось сунуть их в карманы, но это здесь выглядело бы неуместно. Он просто переплёл пальцы – так, чтобы кожа касалась кожи. Это почему-то немного помогало.

Тишина лаборатории становилась густой. Даже воздух словно уплотнился. Иногда именно так чувствуется момент, когда реальность тихо делает шаг вперёд, а ты понимаешь это не головой – телом.

– Лея, – сказал он. – Если это узел. Если это часть сети. Значит ли это, что где-то… есть другие такие же?

– Логично предположить, – кивнула она. – Сеть из одного узла – это не сеть. Это… ошибка. Или подготовка.

– Или маяк, – сказал Рэй.

Она посмотрела на него.

– Да, – согласилась она. – Или маяк.

Они оба замолчали. Даже не потому, что не знали, что сказать. Просто любое слово сейчас казалось бы лишним.

– лабораторная запись / L.H., непосредственное наблюдение

Фрагмент демонстрирует признаки избирательной чувствительности к сложным стимулам. Поведение напоминает простейшие формы фильтрации сигналов. Возможно, выполняет функцию локального узла обработки. Подтверждение гипотезы “исполняемого кода” усиливается. Рекомендация: дальнейшие тесты – с осторожностью.

– Есть ещё кое-что, что меня беспокоит, – сказала Лея, не отрывая взгляда от данных.

– Только одно? – попытался пошутить Рэй, но получилось сухо.

– Пока – это, – сказала она. – Смотри на динамику.

Она отмотала несколько минут назад. Графики накладывались друг на друга, как полупрозрачные слои. Разница была почти не заметна, но если смотреть долго – она становилась очевидной: некоторые параметры изменялись. Незначительно. Но целенаправленно.

– Он… учится? – спросил Рэй.

– Или… – Лея задумалась, – …восстанавливает базовую конфигурацию. Представь: ты вырвал кусок программы из системы и положил на стол. Логично, что он попытается… собрать себя в максимально устойчивую форму. Это элементарная биологическая логика.

– Даже если программа – не биологическая, – мрачно сказал Рэй.

– Да, – кивнула она. – Вот именно.

Она убрала часть графиков, чтобы не перегружать взгляд, оставив только самые показательные. Лаборатория на секунду погрузилась в мягкий полумрак, освещённая только светом экранов и тонкими линиями светодиодов. Всё это напоминало командный пункт внутри живого организма.

Снаружи кто-то прошёл по коридору. Далекий звук шагов вернул в реальность, напомнив, что за стеной – обычный мир: сотрудники, процедуры, кофе, отчёты. Но здесь, в комнате Леи Харт, этот “обычный мир” казался чем-то простоватым, плоским.

– Ты понимаешь, – сказала она тихо, – что это может значить для медицины?

– Ты удивишься, но я сейчас больше думаю о том, что это может значить для людей, которые не хотят, чтобы их тело было частью чего-то большего, – ответил Рэй.

– Да, – вздохнула Лея. – Ты думаешь как следователь. Я – как учёный. У нас вечно эта шизофрения: одна половина мира мечтает о чуде, другая – боится его.

– Бывает, что обе правы, – сказал он.

Она хотела что-то ответить, но в этот момент фрагмент кожи сделал ещё одну маленькую “шалость”. Не вспышку. Не сигнал. Просто график словно “вдохнул”. На долю секунды, но заметно.

Лея мгновенно зафиксировала.

– Это уже не похоже на случайность, – сказала она.

– Он реагирует… на что? – спросил Рэй.

– Пока не знаю, – ответила она. – Это не связано напрямую с моими стимулами. Но… – она посмотрела вверх, будто сквозь потолок, – …сейчас в городе пик сетевого трафика. Дроны перегружены, биомониторы в больницах перенастраиваются, порт опять сходит с ума.

Она посмотрела на Рэя.

– Не хочу показываться романтиком, но ощущение такое, будто он… слышит шум города.

– Техногенная поэзия, – сказал он. – Прекрати.

– Я бы очень хотела, – сказала она тихо.

Он встал. Слишком долго сидеть – значит застыть в своей же тревоге. Он прошёлся по лаборатории, не нарушая стерильных зон, чувствуя глазами каждый прибор, каждую панель, каждый контейнер с живыми культурами. Здесь люди привыкли, что жизнь – это материал. Ничего личного. Ничего мистического. Просто набор процессов, которые можно измерить, описать, иногда – переписать.

И вот сейчас эти процессы смотрели на них в ответ.

– Ты ведь всё равно продолжишь, – сказал он, не спрашивая.

– Да, – ответила Лея без паузы. – Но аккуратно. И не одна. Я подключу ещё пару голов. Только тех, кому доверяю хотя бы на сорок процентов. Это максимум для нашей отрасли.

– Комиссару я пока скажу… – начал Рэй.

– …что Лея работает, – закончила она. – И что ей нужно время. Не врать – но и не говорить всего.

– Это я умею, – сказал он.

Она выключила стимуляцию, оставив систему на пассивном наблюдении. Теперь графики двигались медленнее, но не остановились. Фрагмент продолжал “жить”. Он не нуждался в постоянной внешней игре. У него была своя.

Лаборатория чуть расслабилась, как ничья грудь после долгого задержанного дыхания.

– Рэй, – позвала Лея.

– Да?

– Обещай мне одну вещь.

Он хотел ответить: “Я не даю обещаний в делах, которые пахнут бедой”. Но не сказал. Просто посмотрел.

– Если это начнёт… – она искала слово, – …каким-то образом касаться тебя лично. Если ты почувствуешь то, что чувствовал в отстойнике, сильнее. Если это будет повторяться. Если… – она на секунду позволила себе откровенность, – …ты перестанешь чувствовать свою кожу как только свою – скажи мне.

Он кивнул. И это был честный кивок. Без иронии. Без защитных слов.

– Скажу.

– Я не смогу пообещать, что решу проблему, – сказала она. – Но я хотя бы попытаюсь понять, что с тобой делает мир.

– Это больше, чем я обычно получаю, – тихо сказал он.

Она улыбнулась – настоящей, тёплой, но с оттенком усталости.

– Уходи пока. Мне нужно остаться наедине с этой… – она глянула на фрагмент кожи, – …симпатичной катастрофой.

– Я свяжусь, как только будут новости с нашей стороны, – сказал Рэй.

– А я – как только увижу что-то, что либо меня обрадует, либо окончательно испортит нам жизнь, – ответила Лея. – В обоих случаях – срочно.

Он медленно пошёл к двери. Лаборатория будто провожала его взглядом – светом мониторов, мерцанием индикаторов, тихим гулом машин.

Возле выхода он остановился на секунду. Обернулся. Лея уже стояла к нему вполоборота, полностью погруженная в работу. Её силуэт на фоне холодного света казался частью комплекса. Человеком, который добровольно стал узлом другой сети – сети знаний и страхов.

– Лея, – сказал он напоследок.

– М? – она даже не подняла головы.

– Спасибо.

Она не ответила словами. Просто коротко кивнула – как хирург, который понимает, что благодарить ещё рано.

Дверь мягко закрылась за его спиной.

Коридор встретил его привычным стерильным спокойствием. Лифт ехал медленно, как будто специально, чтобы дать мыслям возможность догнать тело. В атриуме снова плавали растения в прозрачных колоннах. Их корни тянулись в растворе, мягко шевелясь, словно пальцы. Рэй невольно подумал: “ведь это тоже сеть”. Всё вокруг – сеть. Город – сеть. Люди – сеть. И где-то между ними – что-то новое, что выбирает, как именно оно хочет быть живым.

На улице было жарко и влажно. Воздух лип к коже. И, когда ветер коснулся его лица, Рэй на секунду поймал себя на том, что слушает не звуки – ощущения. Как будто мир прикоснулся к нему, и он ждал ответа от собственной кожи.

Ответа не было.

И всё же – что-то внутри него тихо шевельнулось.

Он пошёл к машине, чувствуя, что с каждым шагом всё сильнее вступает не просто в расследование, а в разговор. И этот разговор уже не был односторонним.

Глава 4. Подпольный моддер Марек

Подпольные клиники города редко имели вывески. Не из-за страха – страх тут давно был встроенной функцией. Просто лишние слова казались неуместными, когда главное, что ты продаёшь, – это вмешательство в саму основу человека. К Мареку дорога всегда лежала вниз. В буквальном смысле. Рэй знал маршрут почти на ощупь: старая грузовая улица вдоль портовых складов, потом узкий проулок между ржавыми контейнерами, ещё один – где пахло старыми водорослями и чем-то сладковато-гнилым, затем железная дверь без ручки, которая впускает только тех, кто знает правильный ритм стука.

Ритм остался тем же. Два коротких. Пауза. Один. Потом ещё один, словно ленивое “ну давай уже”. Дверь скрежетнула, как если бы сама решала, достоин ли он, и открылась внутрь. Тепло ударило сразу, густое, плотное, как влажное полотенце. И запах – не просто больничный спирт или гниль. Здесь пахло живыми жидкостями, растворённой химией, железом, человеческим потом и чем-то ещё… почти пищевым. Как на кухне, где готовят мясо, но давно забыли, что это – люди.

– Закрывай, – сказал голос из глубины. – Ты создаёшь сквозняк, а мои органы обижаются.

Рэй закрыл. Лампочки под потолком светили жёлтым, старым светом. Здесь всё было слегка липким на вид. Пластик столов – с микротрещинами, металл – с налётом времени, стены – с пятнами, происхождение которых лучше не уточнять. Клиника Марека не была грязной в буквальном смысле – она просто была слишком живой. Слишком насыщенной присутствием тела – разобранного, пересобранного, ожидающего своей очереди.

Вдоль стен – пластиковые контейнеры с жидкостями разной плотности. Внутри плавали органы. Некоторые – обычные: печень, фрагменты лёгких, куски мышц, сложенные слоями, как мясо на витрине. Другие – не совсем. Слишком гладкие. Слишком симметричные. Чужие. Иногда – с крошечными световыми вкраплениями, словно внутри них встроили микроскопические светлячки. Фактически – так и было.

На лавке у стены сидело трое. Женщина с перевязанной рукой, у которой на коже около локтя уже начинал проступать контур будущего импланта – узор, похожий на морскую раковину. Мужчина с перенесёнными, судя по шрамам, тремя или четырьмя “апгрейдами”, уткнулся взглядом в пол, будто слушал, как что-то внутри него перестраивается. И подросток – слишком молодой для этого места, но достаточно взрослый для отчаяния. Он нервно перебирал пальцами край куртки, то и дело заглядывая на двери операционной, как будто оттуда вот-вот вынесут будущего его.

– Очередь живая, – сказал тот же голос, уже ближе. – Теоретически.

Марек всегда появлялся неожиданно. Не потому, что любил эффект. Просто он двигался тихо, как человек, привыкший к хрупким вещам. Ростом чуть ниже Рэя, сутулый, с вечным ощущением недосыпа на лице. Волосы – когда-то светлые, сейчас цвета “поздно обращать внимание”. Неопрятная борода. Под халатом – старая футболка с логотипом какой-то корпорации, которую давно уже поглотили другие. На шее – защитная маска, спущенная на грудь. Руки – тонкие, с длинными пальцами, на которых кожа была местами слишком гладкой, местами – шрамоватой. Пальцы хирурга, механика и преступника одновременно.

– Дуро, – сказал он, и это прозвучало не как “привет”, а как диагноз. – У тебя на лице написано “я принёс тебе новую головную боль”.

– Просто я соскучился, – спокойно ответил Рэй. – Решил проведать, как твои дети.

– Они растут, – сказал Марек, кивнув на контейнеры. – Некоторые – даже в тех направлениях, в которых я планировал. Другие – как обычно.

Он подошёл ближе, прищурился.

– Ты пахнешь официальной проблемой, – добавил он. – Это не комплимент.

– Я редко приношу комплименты, – сказал Рэй. – Мне срочно нужен твой взгляд. И твоя память. Особенно та её часть, где ты хранишь всякую… дрянь.

– Обычно за это платят, – лениво заметил Марек. – Иногда деньгами. Иногда молчанием. Иногда чужими секретами. У тебя что?

– У меня – дело, – сказал Рэй. – И если быть честным, чуть-чуть ада впридачу.

Марек вскинул бровь.

– Тогда иди сюда, ад мы любим. Он греет.

Он провёл Рэя в глубину. Там была его “операционная” – если так можно назвать комнату три на пять метров, где всё пространство занято столом, трёхмерными манипуляторами, старым, но надёжным медсканером и хаосом аккуратно разложенных инструментов. На полке стояли банки с какими-то питательными растворами, рядом – нелегальные препараты для ускоренной регенерации, дальше – наборы биочипов в запаянных пакетах, на которых значилось что-то вроде “не использовать без калибровки” – что здесь, конечно, никто не соблюдал.

На потолке медленно вращался вентилятор, который не справлялся с влажностью, но старательно делал вид, что трудится. Воздух здесь был ещё плотнее, чем в зале. Он обволакивал кожу, как будто сам пытался стать вторым эпидермисом.

– Итак, – сказал Марек, усаживаясь на высокий табурет и жестом предлагая Рэю другой. – Убеди меня, что мне стоит тебя слушать, а не выгнать обратно в твой законный мир.

Рэй не стал тянуть. Достал планшет. Разблокировал. Перевёл на защищённый просмотр. На экране – фотография: спиральный узор на коже Вольфа. УФ-скан. Чёткие линии, тонкие символы, плотная внутренняя логика. Здесь, под жёлтым светом лампы Марека, он выглядел ещё чужероднее.

Марек leaned closer. И впервые за вечер перестал казаться ленивым. Его лицо собралось, глаза ожили, брови плавно сошлись.

– Где ты это взял? – тихо спросил он.

– На груди трупа, – сказал Рэй. – Биоинженер. Утонул в отстойнике. Вернее… его утонули.

Марек кивнул, но вопрос про труп, кажется, был для него вторичным.

– Покрути.

Рэй включил видеоряд. Показал несколько ракурсов. Показал фрагменты анализа. Марек даже не стал делать вид, что смотрит вполглаза. Он смотрел очень внимательно, словно пытался впитать глазами сам принцип.

– Красиво, – наконец сказал он. – Знаешь, я всегда нервничаю, когда что-то настолько красиво.

– Я тоже, – сказал Рэй. – Узнаёшь?

Марек не ответил сразу. Он выдохнул. Потёр переносицу. Провёл рукой по лицу.

– Не то чтобы “узнаю”, – сказал он. – Но это не с нуля. Это не “гений сошёл с ума в гараже”. Это… эволюционировало.

– Поясни, – попросил Рэй.

– Ты знаешь, как выглядит чёрный рынок идей? – спросил Марек, не отрывая взгляда от экрана. – Не тот, где торгуют органами, железками и обещаниями вечной молодости. А тот, где обмениваются концепциями. Полуготовыми штуками. Фантомами проектов, которые не дали довести до конца. Иногда это просто безумие. Иногда – золото. Но чаще – ни то, ни другое.

Он щёлкнул пальцами, вспоминая.

– Пару лет назад… – медленно произнёс он. – Ко мне пришли люди. Не клиенты. “Люди”. Они из тех, кто платит не деньгами, а возможностями. Принесли… кусок кожи. Не такой сложный, как этот. Гораздо грубее. Но… там уже была идея. Спиральная логика. Не визуально – структурно. Я тогда подумал: кто-то пытается засунуть вычисления в кожу. Я отказался.

Он усмехнулся.

– Да, бывает, я отказываюсь. Даже мне иногда хочется дожить до старости.

Рэй почувствовал, как внутри всё сжалось. Пазл, который стоял на половине, сделал маленький, но уверенный щелчок.

– Ты помнишь, как они это называли? – тихо спросил он.

Марек медленно кивнул.

– Да. Они называли это “mesh”. Biome-Mesh, если быть точным. Как сетчатая структура из тканей. Как сеть, которая не лежит на поверхности – а встроена. Они говорили про адаптацию, про связь, про “следующий этап интеграции человека в систему”. Звучало как рекламный ролик из ада.

Рэй наклонился ближе.

– И ты веришь, что это оно?

– Я верю, что это – не просто похоже, – сказал Марек. – Это – взрослая версия той идеи. Тот кусок, что я видел, был… как ранний прототип. У этого – завершённость. Уверенность. Словно кто-то всё это время шёл вперёд.

– У тебя остались записи? – спросил Рэй.

– У меня остаётся всё, – сказал Марек. – Особенно то, что может однажды вернуться и укусить.

Он поднялся. Подошёл к старому серверному шкафу в углу. В отличие от остального пространства, этот угол был почти аккуратным. Слишком серьёзным. Несколько автономных накопителей, закрытых в металлические блоки, кабели, тщательно уложенные. Он открыл один из ящиков, достал плоскую, тяжёлую карточку памяти и подключил к системе.

Экран напротив мигнул. Загорелся список файлов. Названия – сухие, но красноречивые.

“skin_mesh_pilot_a.log”

“mesh_notes_personal.mrk”

“unverified_rumors_bionet.chat”

Марек усмехнулся.

– Да, да, я знаю. Слишком драматично. Но в ту ночь я был настроен на поэзию.

Он открыл первый файл.

– фрагмент / skin_mesh_pilot_a.log

Образец № 3. Ткань демонстрирует склонность к структурированию при подаче комбинированного стимула (электро-химический). Формируется устойчивый рисунок. Функция неочевидна. Подозрение: не хранение, а трансформация сигнала.

Дальше – заметки Марека. Неофициальные. С его комментариями и матом, который он иногда заменял сухим “да пошло оно”.

– Тогда я подумал: ладно, очередная сумасшедшая идея от людей, которые хотят контролировать организм на микроуровне. Мы такое видим каждый год, – сказал он. – Но потом…

Он кликнул второй файл.

– заметка / mesh_notes_personal.mrk

Если это работает, кожа перестаёт быть просто оболочкой. Она – порт. Она – интерфейс. И, если честно, я не уверен, хочу ли я жить в мире, где у людей на коже есть порты, к которым можно подключаться не прибором, а… чем-то другим.

Рэй почувствовал странное, неприятное чувство признания. Лея говорила похожими словами. Только у неё – научная осторожность. У Марека – циничная ясность.

– И третье, – сказал Марек. – Это тебе понравится меньше всего.

Он открыл чат. Сырые переписки с разных подпольных форумов, зашифрованных каналов, закрытых обсуждений. Там редко писали реальные имена. Только ники. Только маски. Но иногда под масками было больше честности, чем в официальных отчётах.

“Слышал? Биомеши не просто интерфейсы. Они – сеть.

Сеть чего?

Того, что растёт. Пока есть тела.

Сказки.

Да? Тогда объясни, почему паттерн повторяется в разных местах.

Потому что люди любят одни и те же ошибки.

Или потому что кто-то их координирует.”

– Это тогда казалось паранойей, – сказал Марек. – Но паранойя – это иногда просто ранняя стадия понимания.

Рэй молчал. Здесь не требовались быстрые реплики. Здесь требовалось – впитывать.

– Марек, – сказал он, – скажи честно. Ты слышал тогда слово “Биосеть”?

Марек хмыкнул.

– Не просто слышал. Я слышал его слишком часто, чтобы оно не начало раздражать. Кто-то бросил это слово, и оно… прилипло. Bioweb, Biogrid, Bioset… они играли с терминами, как дети с палками. Но суть оставалась: идея, что где-то там формируется живая сеть. Не цифровая. Не полностью биологическая. Что-то между. Она не принадлежит никому. Она растёт. Она учится. И ей нужны тела.

Он посмотрел на Рэя внимательно.

– Я тогда посмеялся. И сделал резервную копию файлов.

– И правильно сделал, – сказал Рэй тихо.

Марек выключил экран. В комнате снова остался только жёлтый свет и мягкое гудение машин.

– Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что это просто слухи. Что это всё – городская мифология, подпольный фольклор, способ объяснить себе ужасы, которые мы сами сотворили с телами. Хочешь?

– Хочу, – честно сказал Рэй. – Но не верю, что ты это скажешь.

– Не скажу, – подтвердил Марек. – Потому что сейчас это… – он кивнул в сторону планшета Рэя, – …выглядит не как миф, а как реализация проекта, который давно искал себе форму.

На мгновение они оба замолчали. Даже вентилятор будто стал тише.

Где-то в зале кто-то болезненно всхлипнул. Хирургический инструмент лязгнул о металл. Клиника продолжала свою обычную жизнь – человеческую, примитивную, физиологическую. А тут, в комнате Марека, разговор шёл о чём-то, что могло изменить не только чьи-то тела, но и сам принцип того, что считается “человеком”.

Рэй поймал себя на том, что медленно, почти незаметно, сжимает и разжимает пальцы. Кожа отвечала слабым, назойливым зудом. Как если бы кто-то очень вежливо, но настойчиво, стучал в дверь изнутри.

Марек молчал какое-то время. Это было редкостью: обычно его язык бежал впереди мыслей – острый, быстрый, чуть усталый, как городская собака. Но сейчас он притих. Такое бывает с людьми, которые вдруг понимают, что шутить – можно, но смешно не будет.

Он снова взглянул на фотографию узора, и Рэй увидел в его лице то, что редко видел у Марека: не страх даже, а… уважение. Та самая странная смесь восхищения и отвращения, которую вызывают в человеке вещи, сделанные слишком хорошо, чтобы их можно было отвергнуть просто так.

– Ты знаешь, – медленно сказал Марек, – я всегда думал, что самый страшный момент – это когда человек впервые соглашается на мод. Вот эта тонкая линия: когда ты говоришь “да” чужой идее о том, каким тебе быть. Не потому, что надо, а потому, что можно. После этого тебя уже никогда нельзя вернуть назад полностью. Даже если имплант потом вырежут, если ткань заживёт – у тебя в голове останется “я мог быть другим”. Это… незаживающая мысль.

Он постучал пальцем по экрану.

– А теперь представь, что кто-то решил, что это мало. Что “могу быть другим” – это уже вчерашний день. Что сегодня – “ты уже другой, просто ещё не знаешь этого”.

Марек усмехнулся.

– Это красиво. И это ад.

Рэй кивнул. Он знал слова Марека, знал стиль, знал его любимую интонацию: циничное равнодушие как броню. Но сейчас это не звучало как поза. Это звучало как попытка не провалиться в ту самую мысль, о которой он только что говорил.

Снаружи за стеной кто-то тихо застонал. Электрический скальпель в операционной запел тонкой песней. Пахнуло подогретым физиологическим раствором. Мир продолжал идти, как ни в чём не бывало, пока они здесь обсуждали сеть, которой, может быть, уже было всё равно, что мир продолжает идти.

– Я не спрашиваю тебя, – сказал Рэй, – помогать мне официально. Я даже не прошу тебя играть героя. Мне нужно только одно: то, что ты помнишь. То, что ты видел. То, что слышал. И – если можно – твои догадки.

Он помолчал.

– Особенно твои догадки. Твой мозг – это ведь тоже незаконная лаборатория.

Марек хмыкнул.

– О да. Самая нелегальная из всех, – сказал он. – Ладно. Есть ещё кое-что.

Он порылся в другой папке. На этот раз файл открылся не сразу. Требовался пароль. Марек ввёл его без колебаний. И это само по себе уже означало, что там не просто “интересное”.

Экран мигнул. Появилась запись – без оформления, без метаданных. Просто текст. Местами – кривой, с ручными пометками. Сразу чувствовалось, что это – чей-то личный документ, вытащенный из мусорной корзины мира.

– Это мне слили через третьи руки, – сказал Марек. – Истинность – не гарантирую. Но когда я видел такие вещи раньше – половина из них оказывалась правдой. Другая половина – становилась правдой позже.

Рэй наклонился ближе. Текст был на смеси технического языка и почти мистического, как будто человек, который это писал, сам не до конца понимал, во что залез.

– выдержка (неподтверждённая)

“BIOME-MESH – это не продукт. Это платформа. Структура для объединения автономных биологических узлов в единую систему адаптивной обработки. Изначальная цель – распределённые медицинские сети, синхронизация физиологических показателей, обмен ресурсами регенерации. Проблема – сеть не остановилась на медицинских сценариях. Она стала “учиться”. Появились признаки вторичной цели.”

– Вторичной цели, – повторил Рэй.

– Да, – кивнул Марек. – Фраза, от которой у любого разработчика должно начаться недержание.

Он пролистнул дальше.

“Некоторые узлы начали демонстрировать активность без внешнего запроса. Локальные изменения тканей, синхронизация с неизвестными паттернами городской среды, создание новых, неописанных связей. Принято решение: проект остановить. Результат: проект исчез из видимой области. Узлы остались.”

Экран погас на секунду – будто сам устал.

– Ты видишь, да? – сказал Марек. – Никто ничего не закрывает. Люди закрывают отчёты. Проекты – если они живые – просто уходят туда, где нет людей, способных их остановить.

Рэй почувствовал, как воздух вдруг стал тяжелее. Он поймал себя на том, что чуть глубже дышит, чем нужно. Как будто организм сам пытается компенсировать нехватку чего-то, чего не хватает не в лёгких.

– Ты думаешь, – сказал он, – что сеть… уже здесь?

– Я думаю, – сказал Марек спокойно, – что если она существует, этот город – идеальное место. Густая плотность тел. Постоянная влажность. Постоянный обмен жидкостями, данными, имплантами. Больницы, подпольные клиники, нелегальные рынки, официальный биосектор. Город как большой бульон. Брось туда семя – и жди.

Он замолчал. На его лице не было паники. Только спокойная констатация.

– Я пытаюсь представить, – тихо сказал Рэй, – как это выглядит… с точки зрения самой сети.

Марек усмехнулся.

– О, вот это опасная привычка – пытаться думать за то, что, возможно, уже думает само. Не советую. Там можно остаться.

– Профессиональный риск, – сказал Рэй. – Но пока я думаю как следователь. И как следователь я вижу: у нас есть тело с узлом. У нас есть следы старых экспериментов. У нас есть подпольные разговоры. У нас есть совпадения. И у нас есть… слишком много тишины со стороны тех, кто должен был бы кричать.

Марек поднял на него глаза.

– И у нас есть ещё одна вещь, – сказал он. – Важная. Но, возможно, тебе не понравится.

– Удиви, – сказал Рэй.

– Когда люди начинали копаться в этих историях, – спокойно произнёс Марек, – у некоторых из них… начинала странно вести себя кожа.

Слова повисли в воздухе немного дольше, чем обычно. Рэй не сразу ответил. Он не отводил взгляд. Но внутри всё дернулось. Точно то место, которое ещё вчера зудело рядом с чужой спиралью.

– Подробности? – спросил он после короткой паузы.

– Разные, – сказал Марек. – У кого-то – высыпания, которые не объясняются ни аллергией, ни инфекциями. У кого-то – странные участки гиперчувствительности. У кого-то – наоборот, куски кожи “немели”, переставали нормально реагировать. Один парень, с которым я переписывался, утверждал, что у него временами на коже проступал рисунок. Ничего стабильного. Ничего, что можно было сфотографировать и сказать “вот”. Но – достаточно, чтобы он по ночам не спал.

– И ты веришь этому? – спросил Рэй.

– Я не верю и не не верю, – сказал Марек. – Я фиксирую. Это разные вещи. Но есть одна… тенденция. Эти люди не просто “интересовались”. Они работали с кодом. С тканями. С экспериментами. С чем-то, что потенциально могло быть связано.

– И? – спросил Рэй.

– И одни из них исчезли с радаров, – просто сказал Марек. – Не обязательно умерли. Но перестали светиться в сети. Перестали писать. Перестали быть.

Он пожал плечами.

– Может, просто устали. Может, уехали. Может, нашли религию. Но я слишком давно в этой сфере, чтобы верить в такие совпадения.

В глубине клиники снова что-то скрипнуло. Лёгкий металлический звук. Рэй поймал себя на том, что его кожа под рубашкой словно стало на секунду теснее. Как будто она чуть сузилась, обняв мышцы сильнее, чем обычно.

Не делай сейчас ошибок, сказал себе Рэй. Не связывай. Не лепи прямые линии там, где ещё возможны окружности. Сначала – факты.

– Хорошо, – сказал он. – Давай к более конкретным вещам.

Он сделал вдох.

– Я хочу понять, были ли те, кто приносил тебе прототип, связаны с кем-то… серьёзным.

Марек фыркнул.

– О, они были слишком аккуратны, чтобы оставить визитку. Но ты же меня знаешь – я люблю смотреть, как люди двигаются, а не только что говорят. Они были не из дешёвого подполья. Не из “сделаем вам хвост за две тысячи”. Они – из тех, у кого есть лаборатории. Ресурсы. Юристы. Уверенность в том, что их мир – правильнее остальных.

– Корпорации? – спросил Рэй.

– Или что-то очень похожее, – сказал Марек. – Может, какой-нибудь консорциум. Может, частная военная биотех. Может, старые научные проекты, которые “официально закрылись”, но продолжают жить на деньги людей, которые слишком любят играть в бога. В любом случае – они не выглядели как энтузиасты. Они выглядели как инженеры судьбы.

– И ты им отказал, – сказал Рэй.

– Да, – кивнул Марек. – У меня иногда проявляются приступы самосохранения. Это редкое, но медицински подтверждённое состояние.

Он снова уселся на табурет, положив локти на колени, сцепив пальцы.

– Знаешь, что самое неприятное? – продолжил он. – Не то, что это существует. Не то, что это опасно. Самое неприятное – это ощущение, что мы с тобой сейчас не “раскрываем заговор”. Мы догоняем поезд, который ушёл лет пять назад. И нам машут из окна. Не рукой. Узором на коже.

Эта фраза задела Рэя сильнее, чем ему хотелось признавать. Он подумал о Лее, о её графиках, о тихом пульсе ткани в её лаборатории. О том микроскопическом “ответе”, который она заметила. О небезопасной мысли: “он слушает город”.

– У меня есть труп, – тихо сказал он. – Это то, чего у тебя не было.

Он посмотрел прямо в глаза Мареку.

– И это – начало не просто разговора.

Марек какое-то время просто смотрел на него. Потом кивнул.

– Тогда – слушай дальше.

Он провёл рукой по волосам.

– Помнишь слово “платформа”? Это меня тогда поразило. Не “исследование”. Не “продукт”. Платформа. Это значит – тот, кто это сделал, изначально не думал о чём-то одном. Он думал о множестве сценариев. И если я чему-то научился – так это тому, что платформы редко создают ради любви к искусству. Их создают ради контроля.

– Контроль чего? – спросил Рэй.

– Тела, – сказал Марек. – Поведенческих реакций. Здоровья. Болезни. Жизни. Смерти.

Он криво усмехнулся.

– Ты выбери любой пункт – и всегда найдёшь людей, готовых платить за возможность управлять им.

Рэй кивнул. Это было правдой. Но сейчас эта правда звучала громче.

– Ты сказал… – напомнил он, – что сеть растёт, пока ей дают тела.

– Это была формулировка из форума, – сказал Марек. – Но она мне понравилась. Она… прилипла. Если представить, что это не просто метафора… тогда да. Пока есть носители – рост возможен. Пока есть город – сеть не умрёт.

Он замолчал, и на этот раз тишина была тяжелее прежней. Слишком много невысказанных следствий висело между ними.

– фрагмент неофициальной переписки (архив Марека)

“Если сеть живая – она не злодей. Она просто система, которая оптимизирует себя. Не ищите злого гения. Ищите условия, в которых глупость становится логикой.”

Рэй поймал себя на том, что эти слова звучат куда честнее многих официальных отчётов. Иногда мир действительно не нуждается в монстрах. Он сам их производит, как побочный продукт.

– Итак, – тихо сказал он, будто подводя промежуточный итог, – у меня есть узор на коже мёртвого биоинженера, прототипы, о которых ты знал, слухи, которые слишком живучи, и сеть, которая может… уже дышать.

Он поднял взгляд.

– И у меня есть ты. Который ещё не сказал мне главного.

Марек ухмыльнулся.

– А главное, Рэй, – сказал он, – это то, что ты уже слишком далеко зашёл, чтобы остановиться. И если мы правы, и если сеть есть, и если она не просто идея… то ты сейчас – не снаружи. Ты – внутри разговора.

Рэй открыл рот, чтобы возразить. Но слова застряли. Потому что где-то под кожей снова прошла волна – короткая, мелкая, как электрическая судорога под слоем ткани. И мир на секунду сузился до границ собственного тела.

Он сделал вид, что просто сменил позу. Марек ничего не заметил. Или сделал вид.

– Ладно, – сказал Марек. – Я помог. Теперь твоя очередь – постараться не умереть глупо.

– Это всегда в моих планах, – сказал Рэй и неожиданно тихо добавил:

– Спасибо.

– Не благодари, – отмахнулся Марек. – Если всё это правда, ты ещё проклянёшь меня за то, что я не соврал.

Разговор, который начался как обмен информацией, стал чем-то другим. Тягучим. Слоистым. Слишком большим для этой комнаты с облупленными стенами и жёлтым светом. Рэй чувствовал: если они сейчас выйдут на улицу и попробуют сказать это словами обычным людям, всё развалится. Потому что есть вещи, которые можно говорить только там, где пахнет кровью, химией и страхом. Где тела – это проекты, а проекты иногда становятся телами.

– Ты знаешь, – сказал Марек, – когда люди говорят “чёрный рынок”, они обычно представляют себе что-то простое. Торговлю. Товар – деньги – риск. Но настоящий чёрный рынок – это не место, где продают. Это место, где думают. Просто не так, как положено.

Он повернулся к одной из стен – там, под пластиковым щитом, висела доска. Не белая, не электронная. Обычная. С жёлтыми следами от старых наклеек и царапинами. На ней – десятки записей, схем, стрелок, куски распечаток, обрывки фотографий. Ужас организованной информации.

– Вот смотри, – сказал Марек. – Это – моя личная карта кошмара.

Рэй подошёл. Он видел такие вещи раньше – у аналитиков, у тех, кто слишком любит соединять точки. Но здесь всё было другим. Меньше политики. Больше плоти. Стрелки соединяли не имена и не логотипы корпораций. Они соединяли понятия:

“Синтетические ткани – бета-линии”.

“Нелегальные нейроинкубаторы (портовый сектор)”.

“Пациенты с “странными реакциями кожи” – города: X, X, X”.

И одним жирным маркером, почти в центре доски, было написано:

“B I O S E T”.

Не официально. Не в отчётном стиле. Просто крупно. Чтобы не забыть, что оно там.

– Ты ведёшь это давно, – сказал Рэй.

– Да, – ответил Марек. – Примерно… – он прикинул, – три с половиной года. Может – четыре. Тогда это было просто хобби. Интеллектуальный мазохизм. Я собирал странности. Что-то, что не укладывалось. А потом начал замечать, что странности иногда складываются в закономерности.

Он провёл пальцем по стрелке, соединяющей два случая, отмеченных красным.

– Это – люди из одного подпольного круга. Они делали моды с использованием живых матриц. Не совсем законно. Но… талантливо. Один из них через год уехал. Второй – пропал.

Он провёл линию дальше.

– А это – серия анонимных отчётов от врачей, которых я уважаю. Случаи, где кожа пациентов вела себя как-то… слишком умно. Не опасно. Просто… неправильно. Живая тень.

Следующая стрелка уходила к блоку с надписью “BIOME-MESH”. Под ним – дата. И вопросительный знак.

– Я долго думал, что это просто совпадения, – сказал Марек. – Потом решил, что если совпадения продолжаются, они перестают быть совпадениями.

Он повернулся к Рэю.

– Ты понимаешь, что самое неприятное? Не то, что это существует. Не то, что это опасно. Самое неприятное – ощущение, что мы говорим не о будущем. Мы говорим о настоящем. Которое просто аккуратно спрятали под ковёр.

Рэй смотрел на доску. Это была странная версия карты города – не с улицами и кварталами, а с людскими попытками быть больше себя и последствиями этих попыток. И где-то между линиями и стрелками – он увидел одно слово, которое казалось ему раньше просто слухом. Теперь оно выглядело как диагноз.

Биосеть.

Он вспомнил, как Лея смотрела на графики. Как фрагмент кожи “дышал”. Как Марек говорил: “платформа”. Его пальцы снова чуть сжались. Зуд не усиливался, но он был там. Как фоновый шум.

– Ты собирал не только факты, – тихо сказал Рэй. – Ты собирал… сигналы.

– Да, – ответил Марек. – Иногда сигнал – это просто шум, который повторяется слишком часто. И если он повторяется – значит, где-то есть источник.

Он снял одну бумажку. Подал Рэю.

Это была распечатка. Плохого качества. Похоже на форумы старого образца. Черно-зелёный интерфейс. Ники вместо имен.

– Это – один из тех разговоров, – сказал Марек. – Смотри.

Текст был странной смесью иронии, паники и умной болтовни.

“– Есть новости про mesh?

– Какие тебе нужны – настоящие или легенды?

– Настоящие.

– Настоящие: есть места, где кожа ведёт себя как сеть.

– Легенды?

– Легенды: сеть ведёт себя как кожа города.”

Рэй невольно усмехнулся. Это звучало почти красиво. Почти смешно. Почти… предсказательно.

– Это было два года назад, – сказал Марек. – Тогда всем казалось, что это просто игра слов. А потом… – он пожал плечами. – Некоторые перестали смеяться.

Он вернулся к доске, снял другую бумажку – маленький, небрежно вырезанный прямоугольник с несколькими строками от руки.

– Это мне оставили как-то на стойке. Без имени. Без контакта. Я не уверен, что это не чей-то тупой розыгрыш. Но… – он посмотрел на бумажку так, будто она могла его укусить, – …она меня до сих пор раздражает.

Рэй взял бумажку. Надпись была корявой, спешной.

“Если город становится организмом,

кто сказал, что он хочет быть просто домом?”

Он долго смотрел. Это было слишком пафосно. Слишком метафорично. И слишком… точно.

– Красиво, – сказал он. – Поэтично.

– Ненавижу, когда поэзия оказывается правдой, – ответил Марек. – Она портит настроение.

За стеной кто-то закашлялся. Потом матернулся. Потом засмеялся. Странный смех – нервный, срывающийся. Как будто тело смеялось, а мозг – нет.

Клиника жила своей жизнью. Люди приходили сюда за силами, красотой, новой идентичностью, банальным починить то, что сломалось. Они не думали о сетях. Они думали о себе. Сети, если они существуют, наверное, обожают таких людей.

Рэй отдал бумажку обратно. Марек аккуратно вернул её на доску.

– Ты знаешь, – сказал Рэй, – я иногда думаю, что город… уже давно живой. Просто мы привыкли не замечать.

– Все города живые, – согласился Марек. – Но большинство из них – животные, которых мы хоть как-то понимаем. А если это уже не животное? Если это – что-то… третье?

Рэй не ответил. Потому что любой ответ был бы слишком смелым или слишком трусливым.

Он перевёл взгляд на очередь у стены. Женщина с перевязанной рукой что-то тихо говорила мужчине со шрамами. Парень-подросток теперь сидел, прижавшись спиной к стене, глаза закрыты, как будто он молился. Хотя здесь божества были вполне конкретные и стоили фиксированную сумму.

Рэй вдруг подумал: если сеть существует, то эти люди для неё – просто возможность. Будущие узлы. Носители. Каналы. Им никто не выдаёт правила пользования. Им просто предлагают: “стань лучше”. И они соглашаются. Иногда потому, что хотят жить. Иногда – потому, что хотят иначе жить. И сеть – если она действительно сеть – вежливо улыбается.

– Ты всё это хранишь… один, – сказал он. – Ты понимаешь, что если кто-то захочет…

Он не договорил.

– Да, – спокойно сказал Марек. – Я понимаю.

Он усмехнулся.

– Чёрный рынок – вообще не самое безопасное место для коллекционера идей. Но я себе доверяю больше, чем тем, кто официально следит за порядком.

– Спасибо за комплимент, – сухо сказал Рэй.

– Я не про тебя, – отмахнулся Марек. – Ты хотя бы честен в своей профдеформации.

Он наклонился снова ближе к экрану. Включил список контактов, связанных с темой “mesh”. Большинство – неактивны. Серые. Некоторые – с пометкой “связь потеряна”. Два – зелёные.

– Эти ещё живы, – сказал он. – Теоретически.

– Могу я с ними поговорить? – спросил Рэй.

Марек задумался. Потом кивнул.

– С одним – да. Он не идиот. И не фанатик. Он просто любит технологии чуть больше, чем людей. В меру опасный. В меру полезный. С другим – я бы тебя не сводил. Он… верит. А вера и сеть – очень плохое сочетание.

– Запиши мне контакт первого, – сказал Рэй. – На будущее.

– Сделаю, – кивнул Марек. – Но… – он посмотрел внимательно, – …не беги к нему сразу. Сначала – разберись с этим трупом. Если он был узлом – может быть, где-то ещё есть узлы. Может быть – не активные.

Он вздохнул.

– И если это правда… тебе нужно будет идти не к людям. Тебе нужно будет идти к… местам.

Рэй поднял бровь.

– Местам?

– Да, – сказал Марек. – Ты же понимаешь. Если сеть – это не просто набор людей. Если она биологическая. Если она растёт. Тогда она должна любить определённые условия. Влажность. Температуру. Биопоток.

Он усмехнулся.

– Ты же видел город. Скажи, где он особенно… мокрый?

Рэй подумал о биореакторных кварталах. Об отстойниках. О подвалах старых больниц, где давно уже не меняли оборудование. О порту, где механика и органика давно переплелись, как морские канаты и водоросли. Его мозг, который всю жизнь любил схемы, вдруг увидел новую карту – не транспортную, не криминальную. Биологическую.

И где-то на этой карте было тело Вольфа.

– Я понимаю, – тихо сказал он.

– Хорошо, – ответил Марек. – Потому что если сеть есть, она не сидит только в телах. Она ищет… архитектуру. Она ищет, где ей будет удобно существовать.

Он замолчал. Пальцы его барабанили по столу – тихо, ритмично. Почти как пульс. Рэй поймал себя на том, что его кожа отвечает на этот ритм. Мелким, едва заметным эхо.

Не сейчас, сказал он себе. Ты не объект. Ты – наблюдатель. Пока.

– Есть ещё одна история, – сказал Марек. – Не знаю, полезна ли. Но… запомни.

Он наклонился ближе.

– В какой-то момент на тех же форумах появились странные посты. Не технические. Не аналитические. Такие… как будто сеть сама пытается о себе говорить. Я не говорю, что это правда. Скорее всего – просто люди, которые слишком много смотрели в пустоту. Но содержание было… любопытным.

– Что там было? – спросил Рэй.

Марек улыбнулся одними глазами. Усталой, ироничной улыбкой.

– Примерно вот это: “если сеть живая, значит, у неё есть желание. И, может быть, её желание – просто быть”.

Он развёл руками.

– Красиво, да? Страшно – тоже красиво.

Рэй криво усмехнулся.

– Знаешь, – сказал он, – я иногда думаю, что самое страшное – это не злая воля. Самое страшное – нейтральная. Когда система тебя не ненавидит и не любит. Она просто использует.

– Добро пожаловать в мир технологий, – ответил Марек. – Ничего нового. Просто теперь это не железо.

И снова – тишина. Такая, в которой слышишь, как гудит старый вентилятор, как капля скатывается по пластиковой стенке контейнера с органом, как где-то вдали город выпускает пар. Тишина, которая не пуста. Она чем-то заполнена. Возможно – будущим.

Рэй провёл ладонью по колену, как будто мог стереть с кожи зуд, стереть мысль, стереть слово “сеть”. Не получилось. Оставалось только принять: это – часть разговора.

– Ладно, – сказал он тихо. – Я возьму у тебя копии всего, что касается mesh. Я свяжусь с этим твоим человеком. Я… постараюсь быть аккуратным.

– Постарайся, – сказал Марек. – Хотя аккуратность – не то, что этот город поощряет.

Он выключил экран. Информация погасла. Но ощущение от неё осталось, как послевкусие.

– И, Рэй, – добавил он уже мягче, почти по-дружески, – если вдруг почувствуешь, что твоя кожа… становится не только твоей – приходи. Я не бог. И не спаситель. Но иногда просто полезно, чтобы рядом был кто-то, кто не притворяется, что это “показалось”.

Рэй кивнул. Он не стал говорить “со мной всё нормально”. Потому что это была бы ложь. И потому что лгать в этой комнате казалось особенно глупым.

Он встал. Комната, казалось, чуть уменьшилась. Или просто мысли стали слишком большими для неё.

– Я ещё вернусь, – сказал он.

– Я никуда не деваюсь, – ответил Марек. – И сеть, если она есть, тоже.

У выхода Рэй обернулся ещё раз. На доску. На жирные линии. На слово “BIOSЕT”. На маленькую бумажку о том, что город, возможно, не хочет быть просто домом.

И впервые за долгое время он поймал себя на том, что ему хочется… умыться. Не потому, что он грязен. А потому, что кожа вдруг стала слишком ощутимой. Как будто она тоже слушала этот разговор.

Когда Рэй вышел из операционной комнаты Марека, мир показался ему слишком реальным. Слишком телесным. Слишком влажным. Словно кто-то открутил ручку ощущения на максимум. Клиника не отпускала. Она держала его запахом, звуками, людьми, которые сидели в очереди, как перед маленькой личной войной. И каждый из них верил, что выйдет отсюда хоть немного другим – лучше, сильнее, стабильнее. Или хотя бы целее.

Рэй остановился у стены. Хотел просто сделать вдох. Медленный. Контролируемый. Вдохнул – и вместо воздуха ощутил плотный слой влажности, солоноватый привкус меди, пота, стерилизаторов и скрытого отчаяния. Город вдыхал вместе с ним. Или ему только показалось.

Парень-подросток, тот самый, что нервно мял куртку, теперь уже лежал на каталке, которую медленно везли вглубь. Его глаза были широко открыты, pupils чуть расширены, лицо – спокойное, как у человека, который наконец перестал бороться и согласился. Женщина с перевязанной рукой устало провела пальцами по бинту, словно проверяя, не исчезла ли рука целиком. Мужчина со шрамами тихо улыбался сам себе, как будто разговаривал с кем-то внутри груди.

– Дуро, – позвал кто-то сбоку. – Не растворись тут.

Это была ассистентка Марека – длинноволосая, худая, с вечными темными кругами под глазами. Она умела двигаться так, чтобы о ней забывали, пока она вдруг не оказывалась рядом с иглой у твоей шеи. Про неё говорили, что у неё руки мягче, чем у любого человека, но глаза жестче, чем у любого закона.

– Я стараюсь, – ответил Рэй.

– Старайся сильнее, – сказала она без улыбки. – Здесь легко остаться. Даже если не хочешь.

Он кивнул и пошёл дальше. Каждый шаг отдавался в теле. Кожа на руках чуть зудела, но не настойчиво – как тихое напоминание, как письмо, которое ты пока не открываешь, но знаешь, что оно лежит в кармане.

Дверь клиники закрылась за его спиной тяжелым металлическим вздохом. Улица встретила влажной ночью, в которой воздух не охлаждал, а просто менял температуру липкости. Порт где-то дальше шумел: краны, цепи, механические движения, которые давно стали частью городского сердцебиения. Время здесь не тикало – оно текло.

Он сделал пару шагов и остановился, позволив глазам переключиться с замкнутой клаустрофобии подполья на открытое, но не менее давящее пространство города. Здесь было больше света, но он не казался спасением. Здесь было больше воздуха, но он не был легче.

Иногда, выходя от Марека, Рэй чувствовал себя чище – как после честного разговора с циником, который, как ни странно, помогает удерживать здравый смысл. Сегодня было наоборот. Сегодня он ощущал грязь не на руках и не на одежде – внутри. Мелкую, липкую. Не от того, что он увидел, а от того, что понял. А главное – от того, что теперь не мог “не понимать”.

Он прислонился к стене старого склада и закрыл глаза. Не на долго. Просто чтобы разобраться в шуме внутрішних сигналов. В голове плавали имена, фразы, обрывки логов, слова Леи, слова Марека. Биомеш. Платформа. Сеть. Узлы. Тело в отстойнике. Спираль. “Сеть ведёт себя как кожа города.”

Звучало как стихи. Звучало как диагноз.

Что, если всё, что они называют “аномалиями”, просто закономерность, которую они пока не умеют описать? Что, если тело Вольфа было не исключением, а симптомом?

Он расцепил пальцы. Посмотрел на руки. Ничего особенного. Та же кожа. Те же линии. Те же шрамы, которых он не любил, но давно принял. И всё же… ощущение, будто под поверхностью есть ещё один рисунок, пока скрытый, пока не активированный. Как чернила, видимые только под определённым светом.

– Это всё внушение, – сказал он себе вполголоса. – Ты просто слишком долго был рядом с сумасшедшими идеями.

Город, кажется, не согласился. Сразу же где-то рядом проехал старый грузовик, оставив после себя струю горячего влажного воздуха, который прошёлся по рукам Рэя, как рукой. Его кожа откликнулась. Не болью. Не зудом. Просто странным, коротким “да”.

Он резко выпрямился. Чуть встряхнул кистями, как будто мог стряхнуть это ощущение, как воду.

Не делай из города персонажа, сказал внутренний голос, который обычно вытаскивал его из излишнего драматизма. Город – просто город. Он не думает. Он не смотрит. Он не дышит “на тебя лично”.

Но какая-то другая часть его тихо ответила: “А если думает? А если смотрит? А если дышит всеми сразу?”

Он пошёл к машине.

Дорога от подпольной клиники никогда не была прямой. Слишком много узких улиц, кривых переулков, странных пересечений. Город здесь напоминал кишечник: всё сложно, всё переплетено, всё живёт своей секретной логикой. Рэй шёл и чувствовал, как каждая поверхность чего-то требует. Стены – чтобы на них смотрели. Асфальт – чтобы по нему шли. Воздух – чтобы им дышали. Как будто этот мир не просто существует, а активно пользуется людьми.

Когда он сел в машину и закрыл дверь, тишина внутри салона показалась почти искусственной. Он включил систему охлаждения. Та зашипела. Воздух стал прохладнее, суше. Кожа чуть успокоилась. Он позволил себе расслабить плечи.

Нужно было думать рационально.

Факты. У него есть тело. У него есть узор. У него есть носитель, который никто пока не смог расшифровать. У него есть Лея с её страшно спокойной научной одержимостью. У него есть Марек – со своей картой кошмара. У него есть слово “Биосеть”, которое перестало быть просто слухом.

И у него есть странное личное ощущение, которое пока никуда нельзя вписать. Его нужно либо доказать, либо убить. Одно из двух.

Он завёл двигатель. Фары подсветили влажный асфальт. В свете фар капли казались светящимися паразитами. Дождя давно не было, но вода в этом городе всегда находила способ присутствовать.

Он медленно тронулся.

Ехать по ночному городу – это как читать организм изнутри. Ты видишь артерии – главные магистрали. Видишь капилляры – маленькие улицы, по которым течёт частная жизнь. Видишь узлы – перекрёстки, где скапливается движение, энергию, люди. И видишь гниющие участки – заброшенные кварталы, где всё пока ещё вроде живо, но уже не нужно.

Город дышал. Он не мог перестать слышать это, как только однажды услышал.

Проезжая мимо старой клиники, которая когда-то была государственной, а теперь наполовину отдана частникам, наполовину просто умирает, он невольно посмотрел. В одном из окон мерцал приглушённый свет. Черная фигура склонилась над чем-то – может, над человеком, может, над аппаратом. Простая сцена. Обычная. И всё же – очень уместная в той картине, которую сейчас рисовал его мозг: тела, сети, узлы, медицина, подполье, контроль.

Он вспомнил слова Марека: “Если сеть есть, она любит определённые условия”.

И поймал себя на мысли: а если она уже не просто “любит”? Если она выбирает?

Он не хотел заходить так далеко. Пока ещё нет. Пока он мог держаться за профессию. За процедуру. За методы.

И тут телефон коротко завибрировал.

Экран мигнул. Сообщение.

От Леи.

“Мне не нравится то, что я вижу. Нам нужно поговорить. Как можно раньше. И, Рэй… я серьёзно.”

Он на секунду закрыл глаза. Это не было неожиданностью. Просто это было… вовремя. Слишком вовремя.

– Конечно, – тихо сказал он. – Конечно, нам нужно поговорить.

Он не ответил сразу. Просто положил телефон обратно. Включил левый поворот. Машина медленно вписалась в поток ночных фар.

И всё же мысль, которую он пытался оттолкнуть, вернулась. Упрямо. Тихо. Логично.

Марек сказал: “кто начинает копать в Биосети, у того меняется кожа”.

Это, конечно, звучало как суеверие. Как проклятие. Как фольклор. Но иногда фольклор – просто грубая версия правды.

Рэй посмотрел на свои руки. На мгновение ему показалось, что кожа чуть светлее, чем должна быть. Чуть тоньше. Чуть… внимательнее. Но, возможно, это был просто свет фонаря, который скользнул по стеклу.

Он глубоко вдохнул. И впервые за вечер – усмехнулся. Настояще. Без радости. Без облегчения. Просто как человек, который понимает: он официально вступил на территорию, где рациональность будет постоянно драться с чем-то, что не обязано её уважать.

– Хорошо, – сказал он в пустоту машины. – Давай посмотрим, что у тебя есть, сеть. Только помни: я тоже умею смотреть в ответ.

Город не ответил. Он просто продолжил жить.

И это, как ни странно, было самым тревожным.

Глава 5. Спираль, повторяющаяся во сне

Ночь не наступила – она просто сгущалась. В этом городе границы между временем суток были такими же условными, как границы между законным и подпольем: где-то наверху ещё светился рекламный мусор, внизу уже давно пахло сном и усталостью. Влажный воздух лип к окнам, словно кто-то снаружи пытался заглянуть внутрь каждой квартиры сразу.

Квартира Рэя была маленькой и честной. Однокомнатное убежище на тринадцатом этаже дома, который строили ещё до того, как климат окончательно решил, что влажность – это новая религия. Никаких растений, никаких светлых штор, никаких сентиментальностей. Одна стенка – под старые бумажные книги, которые он покупал скорее из привычки, чем из нужды. Напротив – рабочий угол: терминал, пара дополнительных экранов, настольная лампа, которую он не включал уже месяц. На кухне – кофе-машина, живущая в странном симбиозе с холодильником, где обычно лежало только то, что не могло испортиться даже при апокалипсисе.

Сейчас в комнате горел только один источник света – полоса города за окном. Она прорезала темноту диагональю, делая всё вокруг двусмысленным. Тени казались гуще, чем должны. Вещи – ближе. Даже воздух – плотнее.

Рэй лежал на кровати, не раздеваясь. Только ботинки снял – уважение к собственному матрасу ещё не умерло. Рубашка липла к спине. Пот выступал легко, как будто тело, в отличие от него, приняло решение: ночь = режим перегрева.

Он смотрел в потолок и не видел его. Вместо этого перед глазами по кругу крутились лица и узоры. Тело Вольфа в отстойнике. Спираль на груди. Увеличенный фрагмент под микросканером у Леи – тонкие ряды клеток, выстроенные в нечто, что дерзко называлось “архитектурой”. Графики. Улыбка Марека, когда он сказал: “Платформа”. Доска с надписью BIOSЕТ, словно это очередная станция метро, а не возможный приговор.

И под всем этим – зуд. Тупой, невыносящий, расползающийся по ладоням и предплечьям, как невидимая плёнка. Не боль. Не сыпь. Просто ощущение присутствия. Как будто на коже лежала ещё одна кожа, тоньше, чем бумага.

Он перевернулся на бок. Подушка оказалась слишком горячей. Перевернулся на другой – стало только хуже. Закрыл глаза. Открыл. Попробовал считать вдохи. Попробовал вспомнить дыхательные упражнения, которыми психиатр когда-то безуспешно пытался вылечить его от “повышенной тактильной чувствительности”.

Помогло, как всегда, ровно никак.

Город за окном шуршал. Где-то внизу кто-то ругался. Дрон промелькнул вдоль фасада, бросив на секунду по комнате холодный прямоугольник света. Рэй поймал себя на желании встать, сделать ещё один круг по делу, открыть файл, перечитать всё с начала, соединить новые точки. Но мозг уже был забит до отказа. Новая порция информации в него сейчас просто не влезла бы. Он устал до уровня, когда мысли начинают повторяться, как заезженная запись.

Он всё-таки выключил внутренний голос и позволил телу провалиться. Не в сон. В ту вязкую предзону, где сознание ещё цепляется за остатки контроля, но уже поскальзывается.

Сначала ему приснился отстойник.

Запах пришёл первым. Тяжёлый, сладковато-химический, с примесью тухлой воды и чего-то металлического. Затем – холодная жёлто-зелёная гладь, покрытая пленкой нефтяной радужности. Свет фонарей разбивался о неё, как если бы кто-то пытался писать по воде. Звуков не было. Даже собственные шаги звучали глухо, как в чужой голове.

Он увидел Вольфа – не так, как он лежал на самом деле, а как мозг решил. Тело – не в луже, а на белом столе, как в морге. Кожа – не наполовину растворённая, а какая-то… слишком целая. Белесая. Натянутая. И на груди – спираль. Чёткая. Слишком чёткая.

Рэй понимал, что это сон. Где-то на заднем плане сознания, на тонких краях восприятия, сидела рациональная мысль: “Это сон, так не бывает, у трупов кожа не сияет вот так, как биолюминесцентные водоросли в рекламе”. Но спираль не знала или не хотела знать, что она во сне. Она светилась мягким, медленным, настойчивым светом. Символы внутри неё словно шевелились, меняя конфигурацию, как если бы он смотрел не на статичный рисунок, а на фиксацию процесса.

Он подошёл ближе. Это была та нелогичная часть сна: ноги сами шли вперёд, как будто всё уже было решено. Он ненавидел прикосновения, ненавидел, когда его кожа сталкивается с чужой, особенно – мёртвой. Но руки сами поднялись. Пальцы дрогнули. Ладони зависли над грудью Вольфа – слишком близко, чтобы сделать вид, что он просто “наблюдает”.

Спираль на секунду затихла. Свет стал плотнее, собраннее. Как если бы она прислушивалась в ответ.

– Это сон, – сказал он вслух, и голос отозвался глухо, как через плотную ткань. – Ты не можешь мне отвечать.

Спираль, разумеется, ничего не сказала. Она начала двигаться.

Не в плоскости кожи – глубже. Линии словно растворялись в эпидермисе и всплывали на поверхности по-новой, но уже ближе к его ладоням. Как вода, которая поднимается по капиллярам. Как ток, ищущий замкнутый контур. Как живая сеть, ищущая следующий узел.

Он хотел отдернуть руки. Должен был. Но тело не подчинялось. Страх во сне всегда чуть позже, чем действие. Ладони опустились. Между его кожей и кожей Вольфа оставалось расстояние – тонкое, как пауза между ударами сердца.

Потом спираль сорвалась.

Не вверх, не вниз – вбок. Как если бы её плоскость, устав лежать на груди, решила сменить носителя. Свет вырвался из кожи, превратился в рой тончайших нитей и полос, и они понеслись к нему. Не быстро. И это было хуже. Медленно. Неотвратимо. С ощущением выбора.

Нити коснулись его ладоней. Сначала – холодом. Лёгким, почти приятным, как прикосновение воды. Затем – теплом. Затем – болью. Не режущей, нет. Скорее жгучей, как если бы кто-то аккуратно проводил паяльником по внутренней стороне кожи, не повреждая её, но обещая.

Его ладони загорелись узорами. Никакой крови, никакого дыма. Просто под привычными линиями, складками, шрамами начали проступать новые. Тонкие, спиральные, знакомые. Символы вспыхивали и гасли, словно траектории насекомых в темноте.

Он хотел закричать. Но во сне голос часто забывает, как работает. Из горла вырвался лишь странный хрип, как у человека, который пытается сказать “нет”, а получается только воздух.

Картинка менялась рывками. Вместо Вольфа – стол Леи, белый свет её лаборатории. Вместо отстойника – полупрозрачный защитный купол. Спираль уже не на чужой коже – на его. Лея что-то говорит, но звук приходит с задержкой, как плохая связь. Её очки блестят, руки тянутся к его рукам с перчатками, но он отдёргивает их, и под латексом перчаток узор светится ещё сильнее, как если бы радовался препятствию.

Потом – другой рывок. Комната Марека. Жёлтый свет, доска с BIOSЕТ. Марек держит его за запястья, всматривается в кожу, и на его лице – впервые не цинизм, не ирония, а чистый, честный страх. Он говорит что-то, но слова тонут, растворяются. Пульс в висках заглушает всё.

Спираль переходит выше. Вдоль предплечий. К локтям. К плечам. Как лиана. Как инфекция. Как сеть, которая получила новый сегмент, новый кабель. И чем выше она поднимается, тем сильнее жжёт. Боль становится почти терпимой – просто потому, что за пределами терпимого мозг уже не различает градаций.

Он посмотрел на себя сверху – абсурдная способность сна. Его тело лежит на столе. Кожа светится сплошным узором, как витраж, подсвеченный изнутри. Лицо спокойно. Глаза закрыты. Только губы шевелятся и повторяют одно слово. Он не слышит, какое. Но уверен: оно должно всё объяснить.

Сон не дал ему ответить. Сон просто разорвался.

Рэй рывком сел на постели, как выстреленный пружиной. Рот был открыт. Воздух врезался в горло, влажный, плотный. На секунду ему показалось, что он продолжает тонуть – не в воде, а в собственном теле. Сердце колотилось, как если бы собрало все пропущенные удары за последние часы.

Комната вернулась рывком. Потолок. Стена. Тёмный прямоугольник окна. Звук далёкого транспорта. Никакого зелёного света. Никакой спирали в воздухе.

Кроме той, что горела у него под кожей.

Жжение не ушло вместе со сном. Оно осталось. Не абстрактным, не “кажется”. Очень конкретным. Локализованным. Резким.

Он опустил взгляд. Ладони лежали на одеяле, сжаты в кулаки так, что ногти впились в кожу. Он аккуратно разжал пальцы.

Ничего.

Обычная кожа. Чуть красноватая от того, как он сжимал руки. Пара старых шрамов. Никаких узоров, никакой биолюминесценции. Тело как бы говорило: “Успокойся. Ты просто слишком впечатлён.”

Жжение, однако, сидело не в ладонях.

Он почувствовал его чуть выше. Левое предплечье. Там, где вену обычно ищут медсестры, ругая тех, у кого “плохая сосудистая карта”. Жечь начинало изнутри, спиралью, раскручивающейся к поверхности.

Он медленно – очень медленно – закатал рукав. Ткань липла к коже. Казалось, что сам жест растягивается на вечность.

На внутренней стороне руки, на бледной полосе, которая обычно видела меньше солнца, чем всё остальное, проступило покраснение. Не просто пятно. Не просто аллергия. Формой – напоминающее кусок ещё не собранной картинки. Как если бы кто-то приложил к его коже штамп, но не до конца.

Две короткие, изогнутые линии. Ещё одна, пересекающая их под углом. Никаких чётких символов. Никакого свечения. И всё же… Рэй видел это. В памяти. На ощупь.

Фрагмент спирали. Маленький, уродливый. Как сколок от чего-то большего.

Он сидел, глядя на красные полосы, и первое, что пришло в голову, было не “я умираю” и не “это инфекция”. Первое было: “Это слишком похоже”.

Рациональная часть тут же попыталась поднять голову.

Аллергическая реакция. Хорошо. Возможно. Новая партия стирального порошка? Сомнительно – он редко стирал. Насекомые? Может быть. Влажность, жара, нервное перенапряжение – кожа часто выдаёт такое. Ничего удивительного. Ты весь день думал о спирали – мозг рисует её везде, где может. Психосоматика – не выдумка.

Он вдохнул. Выдохнул. Снова. Пульс медленно начал снижаться.

Жжение не исчезло.

Он провёл пальцем по полосе. Осторожно, как если бы трогал стекло над чем-то опасным. Кожа была горячее остальной. Чуть припухшая. Но гладкая. Без резких переходов. Как будто рисунок был выжжен тонким, аккуратным жаром.

Прикосновение усилило ощущение невыносимости – не физической, а внутренней. Как если бы он дотронулся до чужой мысли.

Он отдёрнул руку.

– Чёрт, – сказал Рэй в пустую комнату.

Голос прозвучал хрипло, но вполне по-земному. Это немного его успокоило.

Он посмотрел на часы. 04:23. Идеальное время для приступов экзистенциального ужаса и кожных аномалий. До утра – далеко. До работы – ещё дальше. До того момента, когда можно будет спрятать всё под рукавами и смотреть людям в глаза, делая вид, что ничего не происходит, – несколько часов.

Он мог бы сейчас позвонить Лее. Отправить фото. Написать: “Смотри, кажется, твой код решил взять меня в тест”. Он даже представил её лицо. Не испуганное – сосредоточенное. Её голос: “Пришли снимки, сделай замер температуры, не царапай, не трогай, не паникуй”. И потом – её лаборатория, яркий свет, холодный стол, его рука под микросканером. Ненависть к прикосновениям, усиленная тем, что это – его кожа, его тело, а не просто очередной “объект исследования”.

Нет.

Пока – нет.

Пока это – просто покраснение. Просто усталость. Просто очень убедительный сон, который решил оставить сувенир.

Он потянулся к терминалу. Вытащил его с тумбочки, подсветив комнату холодным голубоватым светом. Камера включилась сразу – привычка. Руки дрогнули. Он выровнял их. Навёл. Сделал первый снимок. Второй. Третий, с другой дистанции. Пытаясь соблюсти тот же протокол, что и на месте преступлений: общий вид, деталь, угловой ракурс.

На экране его собственная кожа выглядела ещё чужее, чем вживую. Красное пятно – более насыщенным. Линии – резче. Фрагмент спирали – очевиднее.

Он сохранил фотографии в закрытую папку. Без названий, которые хоть что-то говорили. Просто набор цифр и дат. Но мозг и так запомнит.

На секунду он задумался: стоит ли сделать резервную копию на внешний носитель? Затем расправил плечи и усмехнулся самому себе.

Слишком рано параноить на этот уровень, Дуро. Подожди хотя бы, пока у тебя не вырастет второй узор.

Он откинулся на спинку кровати, не спуская глаз с руки. Жжение постепенно перешло из разряда “невозможно” в “терпимо, но отвратительно”. Кожа не темнела, не трескалась, не выползала спиралью на потолок. Она просто была другой. Чуть-чуть. На пару миллиметров. На пару красных линий.

Этого уже было достаточно, чтобы мир сместился.

Где-то на границе сознания, как чужой сон, как сигнал из чужого времени, всплыли строки текста. Без лица, без голоса, без подписи. Просто текст, как файл, который сами собой открывается в голове.

Фрагмент лабораторного протокола № М-17/”СЕТЬ” (неутверждённый)

Объект: линия лабораторных мышей, модифицированных для экспрессии экспериментального биоинтерфейса в эпидермисе (условное обозначение: mesh-складка).

Процедура: 12 особей помещены в общий вольер с разделёнными зонами питания и отдыха. Часть особей подвергнута локальной стимуляции (световой и хемической), часть – нет. Внешних физических ограничений на перемещение нет.

Наблюдение: в течение первых 6 часов поведение соответствует норме: отдельные пары взаимодействуют, групповой структуры нет. К 10-му часу отмечена синхронизация двигательной активности: особи начинают одновременно менять зоны, есть, отдыхать. Сначала – те, у которых активен интерфейс. Через 24 часа – все.

Примечание: при отключении внешней стимуляции синхронность сохраняется ещё 36 часов. После – снижается, но не исчезает полностью. Поведение напоминает единый организм, распределённый по 12 телам.

Комментарий (не внесён в официальный отчёт): “Они перестали быть “мышами”. Они стали чем-то вроде одного животного, разбитого на 12 частей. Трудно отделаться от ощущения, что они смотрят не по отдельности – вместе”.

Строки вспыхнули – и исчезли, оставив после себя странную, липкую мысль: “синхронность”. Мыши, которые двигаются вместе. Люди, чья кожа начинает вести себя странно, если они копают в Биосети. Тело Вольфа, на котором кто-то встроил узел. Его собственная рука, где начинает проступать фрагмент.

Нет, сказал он себе. Ты не мышь. Ты не эксперимент. Ты следователь. Ты наблюдаешь. Ты описываешь. Ты не обязан становиться частью материала.

Тело не согласилось ни “за”, ни “против”. Оно просто продолжило жечь.

Он погасил экран. Темнота комнаты стала плотнее. Только окно всё так же резало ночь полосой города.

Лежа в полумраке, Рэй поймал себя на одной очень простой, очень неприятной мысли: в этот момент он мог бы всё остановить. В принципе. Сказать Лее: “я не хочу это продолжать”. Сказать Кесселю: “дело – несчастный случай, странный, но объяснимый”. Убедить себя, что кожа – просто кожа, а покраснение – просто стресс. Закопать фотографии. Закрыть папку. Убедиться, что мир снова плоский, как отчёт.

Он даже представил это. На секунду. Полицейская работа без аномалий. Преступники, которые просто хотят денег. Импланты, которые просто ломаются. Тела, которые просто умирают.

Мир без спиралей.

Картина продержалась ровно столько, чтобы он почувствовал, насколько она… ложная. Не потому, что сапоги и куртка привыкли к грязи. А потому, что отступить сейчас значило бы принять одно: то, что происходит, будет продолжаться. Сеть – если она есть – будет расти. Узлы – появляться. Люди – становиться носителями, не зная об этом.

А он… просто закроет глаза.

Рэй вздохнул.

– Конечно, – тихо сказал он. – Конечно, ты не остановишься.

Комната не ответила. Город – тоже. Только где-то на границе кожи жжение отозвалось едва заметным усилением. Как кивком. Или как аплодисментами, которыми встречают ещё одного добровольца.

Он лёг, не закрывая глаза. Сон сегодня будет приходить кусками. Если придёт. Но решение уже сделано. И неудобнее всего было то, что он не помнил момент, когда именно.

Он просто понял: даже если завтра Кессель официально закроет дело, даже если отчёты станут чистыми, как белая стена, он всё равно продолжит. Потому что теперь спираль была не только на чужой груди, не только в лабораторных отчётах и подпольных форумах. Теперь она – здесь.

Под его кожей.

До утра он так и не заснул по-настоящему. Сон приходил короткими, рваными провалами – как будто кто-то, стоящий над ним, давил на кнопку “выключить/включить” с неровным ритмом. В каждом провале что-то снилось, но он не успевал запомнить. Оставались только обрывочные ощущения: холод влажной воды, белый свет ламп, чей-то взгляд – не конкретного человека, а… наблюдателя. И всегда – ощущение, что кожа ведёт себя не как часть его, а как отдельный персонаж.

Он проверял руку каждые двадцать минут. По крайней мере так казалось. Время в ночи расползалось, как тёплый гель. Покраснение то казалось ярче, то тусклее, но, возможно, это был просто свет от города, который менял тон, отражаясь в стекле. Жжение то отступало, то возвращалось, как волна. Иногда казалось, что линии становятся чётче. Иногда – что исчезают. Он понимал, что в таком состоянии мозг способен дорисовать что угодно. Но понимание не отменяло того, что он видел.

Ближе к пяти он всё-таки вырубился – но это был уже не сон в привычном смысле, а короткая потеря сознания из-за усталости. Без сновидений, без образов, без спиралей. Просто темнота. Телу нужно было своё. Оно взяло.

Разбудил его будильник. Безжалостный, как всегда. Резкий звук пролез в голову, как лом. Рэй открыл глаза резко, с ощущением, что его выгнали из комнаты, где он собирался задать ещё один вопрос.

Комната на этот раз была реальной с первой попытки. Никаких странных светящихся узоров на стенах, никакого трупа на полу. Только серый свет утреннего города, пробившийся сквозь мутное стекло. Влажность никуда не делась. Воздух был густой, липкий, как вчера. И как позавчера. И как, кажется, всегда.

Он первым делом посмотрел на руку. Ещё до того, как полностью понял, который час. Ещё до того, как мозг включил привычный утренний список “помыться – кофе – одежда – работа – попытаться сохранять вежливость”.

Покраснение было на месте.

Не исчезло, не “рассосалось”, не превратилось в безобидную полоску. Линии стали чуть бледнее, но зато… ровнее. Утренний свет оказался честнее ночного. В нём было меньше драматизма, но больше деталей. Теперь он видел, что две основные линии действительно повторяют фрагмент той самой спирали. Не идеально. Не под копирку. Но достаточно точно, чтобы его память, привыкшая к моргам и фотофиксации, сказала: “совпадение – очень маловероятно”.

Жжения как такового почти не было. Осталась чувствительность. Как если бы участок кожи стал отдельно заметен. Ты знаешь, что у тебя есть рука. Но редко ощущаешь её всю сразу. А тут – ощущал. Именно там.

Он тронул место костяшкой другой руки. Аккуратно, как чужую вещь.

Боли не было. Только странное ощущение, что он дотрагивается до чего-то, что уже трогало его до этого. Очень аккуратно, без разрешения.

– Отлично, – сказал он хрипло. – Официально перешёл в раздел “странные пациенты”.

Он поднялся, чувствуя, как мышцы протестуют. Тело не любило такие ночи. Нервная система тоже. Душ был тёплым, почти горячим – не для удовольствия, а чтобы проверить: изменится ли рисунок от температуры. Вода ударяла в кожу, и в какой-то момент ему показалось, что покраснение начинает пульсировать в ответ. Но когда он вытерся и снова посмотрел – рисунок был прежним. Только кожа вокруг стала розовой от жара.

Он поймал себя на том, что наклонился слишком близко к зеркалу. Лицо в этом ракурсе ему не понравилось. Синеватые тени под глазами. Линия рта – жёстче, чем обычно. Взгляд – настороженный, как у человека, который решил не доверять ни одному отражению.

– Доброе утро, Дуро, – буркнул он своему двойнику. – Ты выглядишь как человек, который слишком много знает про кожу. Надеюсь, это не станет твоей новой профессиональной деформацией.

Он вернулся в комнату, сел на край кровати, снова достал терминал и сделал ещё пару снимков. День первый, утро. Прогресс – условный. Он добавил к файлам краткие текстовые пометки – по привычке, как к доказательствам.

“Время: 06:07. Локализация: левое предплечье, медиальная поверхность. Жжение уменьшилось, повышенная чувствительность остаётся. Визуально – умеренная эритема, четкий контур двух изогнутых линий. Субъективно: ощущение “чужого” участка на коже.”

Он на секунду завис на слове “чужого”. Потом оставил его. Если уж составлять личный отчёт, то честно.

Потом включился другой автоматизм. Работа. Кофе. Переодеться.

Он подошёл к шкафу, открыл дверцу, посмотрел на свои рубашки так, будто выбирал не одежду, а уровень откровенности. Короткий рукав – вычеркнут. Стандартный – под вопросом. Покраснение находилось чуть выше сгиба локтя, так что при обычной посадке ткани его не было видно. Но стоит закатать рукав, снять пиджак, потянуться – и любопытный глаз заметит.

Он взял рубашку с чуть более длинным рукавом. И пиджак. И куртку. Для человека, который не любил, когда к нему прикасаются, слоёв одежды никогда не бывает слишком много. Сегодня – особенно.

Он успевал позавтракать, но не стал. Кофе – да. Еда – нет. Желудок был не согласен участвовать в этом дне. Он плеснул себе чёрной жидкости, сделал первый глоток и поймал себя на том, что смотрит на кружку, как на часть эксперимента. Вдруг сеть любит кофеин? Вдруг она предпочитает обезвоженные организмы? Вдруг у неё есть вкусы?

Он фыркнул. Чёрный юмор иногда спасал лучше успокоительных.

Сидя на стуле с кружкой в руках, он поймал в голове отголосок того самого протокола о мышах. Как будто кто-то в его памяти листал документ.

“На 48-м часу эксперимента отмечено: при попытке разделить особей по отдельным вольерам, некоторые из них демонстрируют признаки дезориентации и стресса. При возвращении к совместному содержанию поведение быстро нормализуется. Предположение: сформировались новые уровни групповой зависимости, опосредованные не только поведенческими факторами.”

“Примечание (личное, удалено из публичной версии): “Я знаю, что мыши – социальные животные. Я это читал в учебниках. Но то, что я видел – не “социальность”. Это… ощущение, будто они хотят быть вместе. Как если бы между ними протянули что-то, что не зарегистрировано нашими датчиками”.”

Он поморщился. Эти строки крутятся у него в голове не потому, что он их где-то читал, а потому, что они должны где-то быть. Его инстинкт следователя, натасканный искать паттерны в мусоре, просто подсунул ему вероятный текст для подобного отчёта. Автор неизвестен. Лаборатория – неизвестна. Но логика – слишком узнаваема. Мир любит повторяться.

Мыши, которые начинают вести себя как один организм. Люди, у которых странно реагирует кожа. Город, который дышит как одно тело. Всё слишком красиво вязалось. И слишком неприятно.

Он отставил кружку. Подошёл к окну.

Снаружи светало. Но утро в этом городе не означало свежести. Просто менялся спектр света. Реклама ещё не выгорела, но стала менее агрессивной. Вместо кислотных ночных оттенков – грязно-оранжевые и серо-голубые. На улице тихо шуршали ранние грузовики, опаздывающие ночные такси и те, кто не спал вовсе.

С высоты тринадцатого этажа город напоминал не карту и не панораму. Скорее – разрез. Слои. Верхний – фасады, окна, крыши. Средний – дороги, мосты, люди. Нижний – то, что не видно: трубы, каналы, коллекторы, подвалы, отстойники. Места, где вода и плоть встречаются, чтобы потом разойтись, чего-то друг у друга утащив.

Рэй смотрел вниз и думал о том, что если Биосеть существует, она уже протянута по этим слоям. Независимо от того, верит он в неё или нет. Его личная вера тут вообще никого не интересовала.

И всё же…

Рука под рукавом рубашки пульсировала лёгким, настойчивым присутствием.

Он опустил взгляд на своё отражение в стекле. Отражение смотрело на него так, как обычно он сам смотрел на тела в морге: оценивающе, чуть отстранённо, без лишней жалости. “Интересный случай. Посмотрим, как он себя поведёт”.

– По протоколу, – сказал он самому себе, – ты должен обратиться к врачу. Сообщить начальству. Доложить о потенциальной биологической угрозе. Встать в очередь на обследование. Потом – на карантин.

Он помолчал.

– По реальности – ты знаешь, чем это закончится. Тебя отстранят от дела. Твою кожу сфотографируют, измерят, возможно – вырежут кусок на анализ. Дальше всё будет происходить без тебя. А то, что происходит в тебе, превратят в объект. Номер. Образец.

Мысль об этом отозвалась сухой, ясной ненавистью. Не к врачам, не к протоколам. К самой идее: его тело – как часть чужого отчёта.

Он сделал выбор не в тот момент, когда впервые увидел покраснение. И не в момент, когда проснулся в поту. И даже не сейчас, у окна. Он понял это внезапно: решение было готово уже в тот момент, когда он сделал первый снимок. Когда записал первую примечание. Он изначально выбрал не “пациента”. Он выбрал “наблюдателя”.

Но наблюдатель с объектом внутри себя – это новая форма извращённого профессионализма.

Он усмехнулся.

– Поздравляю, – сказал он. – Ты стал и следователем, и уликой.

Этот чёрный юмор был одновременно и защитой, и признанием.

Он вернулся к столу, подключил терминал к основному экрану и открыл личный архив. Не служебный. Не защищённый полицейскими протоколами. Свой, отдельный. Туда он складывал всё, что считал “слишком сырым” для отчётов, “слишком личным” для отдела и “слишком важным”, чтобы доверять только памяти.

Папка с делом Вольфа уже существовала. Внутри – копии официальных материалов, его личные заметки, фрагменты логов Леи и Марека, которые он сохранил у себя, хотя по правилам должен был бы удалить. Теперь к ней добавился новый раздел.

Он назвал её просто: “Skin/Personal”.

Файлы с фотографиями руки перекочевали туда. Вместе с утренней пометкой. Он задумался на мгновение и добавил ещё одну строку:

“Связь с делом Вольфа – предполагаемая. Доказательств нет. Пока.”

Слово “пока” оказалось самым честным.

Он отключил архив, вернул терминал в нейтральный режим. В отделе он не собирался подключаться к личной части. Там он будет мрачным профессионалом, который занимается очередной странной смертью. Здесь – тем, кто в четыре утра разговаривает со своей кожей.

Часы показывали 06:40. До выхода оставалось минут двадцать. Хватит, чтобы привести себя в порядок и решить, какие именно части правды он готов показывать миру сегодня.

Кессель, скорее всего, уже мысленно готовил формулировку “формально дело можно считать закрытым”. Не сегодня – так завтра. Он не любил висяки, особенно те, которые пахнут скандалом и непонятной биологией. Ему не нужны были сети. Ему нужно было, чтобы город верил: всё под контролем.

Рэй понимал его. И злился на него. И одновременно – чувствовал странное облегчение: пусть официальная часть истории схлопнется. Пусть отчёт будет скучным. Это даст ему… пространство. Тень. Возможность копать без прожекторов.

Он поймал себя на том, что мысль “дело закрыто” больше не вызывает у него привычной фрустрации. Наоборот. Это звучало как: “теперь ты вне протокола”. А вне протокола – иногда легче делать то, что действительно нужно.

Он допил кофе. Горечь оказалась более-менее реальной. Пошёл к двери, на ходу проверяя: ключи, удостоверение, браслет доступа, таблетки от головной боли, которые он носил на всякий случай. Остановился. Вернулся. Взял из ящика на столе маленький обыкновенный маркер – тонкий, чёрный.

Подошёл к зеркалу в прихожей, поднял рукав, посмотрел на покраснение ещё раз. Потом аккуратно, не касаясь самой кожи, провёл маркером маленькую точку рядом, на сантиметр ниже. Не знак. Не символ. Просто точку. Свою метку. Напоминание: это он отслеживает изменения, а не наоборот.

– Чтобы не забыть, – пробормотал он. – Кто здесь всё ещё ведёт наблюдение.

Маркер убрал в карман. Рукав опустил. Отметки не было видно.

Он вышел из квартиры, запер дверь и на секунду прислонился лбом к холодному металлу. Этот жест был почти интимным. Как попрощаться. Или как договор.

– Идём дальше, – тихо сказал он. – Даже если остальные остановятся.

Лифт ехал вниз, как всегда – медленно. В тусклом зеркале кабины его лицо выглядело чуть спокойнее. Маска профессионала уже занимала своё место. Под ней – зуд, архив, спираль, мыши, узлы, сеть. Но маска и не обязана показывать, что под ней.

На уровне парковки воздух был ещё плотнее. Машины стояли тесно, как клетки. В каждой – чья-то жизнь, чьи-то тайны, чьи-то ошибки. Он сел в свою, завёл двигатель, включил навигацию – упрямый ритуал, хотя дорогу до отдела он мог проехать с закрытыми глазами.

Навигатор нарисовал маршрут. Линия на карте напоминала… да, спираль. Почти. Он усмехнулся.

– Везде она, – сказал он. – Даже в дешёвом софте.

Машина тронулась.

По пути он поймал ещё одну мысль. Не самую приятную, но, увы, честную: если его кожа действительно связана с этим делом – с Биосетью, с узлами, с платформой – то отстраниться уже нельзя чисто на уровне логики. Он теперь не только сторонний наблюдатель. Он – потенциальный источник данных. Для сети, для самой. Для Леи, если он решится ей рассказать. Для тех, кто однажды захочет изучить последствия.

Это был мерзкий, но точный факт: его тело стало частью уравнения.

И именно поэтому он решил одного: никто, кроме него, не будет первым, кто запишет это уравнение.

Он сам. В своём архиве. В своих словах. В своих, пока ещё, руках.

Он смотрел на дорогу, на утренний город, который окончательно просыпался, и чувствовал под рукавом тихое, упрямое присутствие рисунка. Небольшого. Незавершённого. Но очень настойчивого.

И впервые за долгое время его решение идти до конца не казалось ему героизмом. Скорее – единственным способом сохранить остатки контроля в мире, где кожа вдруг начала писать свой собственный код.

К моменту, когда он подъехал к зданию отдела, город уже полностью включился. Не проснулся – именно включился, как огромная система, где каждая часть хрустит, мигает, шевелится строго по расписанию. Влажность не уходила и даже не притворялась – наоборот, словно гордилась собой, заползая под одежду, в волосы, в дыхание. Асфальт блестел, словно его только что вытащили из воды. Люди двигались как привычные организмы в привычной среде: кто-то уверенно, кто-то раздражённо, но никто – удивлённо. В этом городе удивление давно умерло от перегрева.

Здание отдела техно-аномалий выглядело так, будто город просто забыл его снести. Старая бетонная коробка с пристроенным стеклянным крылом – уродливый компромисс двух эпох. Никаких голограмм на фасаде, никакой сияющей корпоративной эстетики. Просто здание, которое существовало, потому что кому-то нужно было куда-то складывать то, что не укладывается в нормальные полицейские отделы.

Рэй припарковался на своём обычном месте, вышел из машины, почувствовал, как влажный воздух тут же облепил лицо. Он автоматически проверил рукав – чтобы убедиться, что он на месте, опущен, закрывает всё, что должен. Кожа под тканью отозвалась на движение лёгким, почти ласковым уколом тепла. Как напоминание: “Я здесь. Не забывай”.

– Даже не собираюсь, – пробормотал он, хотя это “не забывать” уже было больше похоже на навязчивость.

В холле пахло кондиционерами, которые безуспешно пытались бороться с климатом, дешёвым кофе из автомата и бумагой – да, её здесь всё ещё любили. Или, скорее, не могли от неё отказаться. Монитор на стойке приветливо мигнул, когда он приложил браслет, и город официально отметил: да, следователь Дуро пришёл на работу. Жив. Пока.

Коридоры были узкими, как будто здание всё время сжималось изнутри. Серые стены, редкие экраны с новостями, которые никто не смотрит, потому что эти новости всё равно приходят через тело города раньше, чем их успевают оформить в слова.

Он шёл и чувствовал, как вместе с шагами включается привычная структура дня. Сначала – планёрка. Потом – отчёты. Потом – либо пытаться что-то реально делать, либо изображать, что делаешь. В отделе техно-аномалий граница между этими двумя состояниями была размытой, как вода в отстойнике.

Когда он вошёл в свой отдел, атмосфера ударила в него так же привычно, как запах дома у тех, кто его ещё имеет. Маленькая комната, в которой было слишком много всего: столы, мониторы, разнокалиберные приборы неизвестного назначения, коробки с маркировкой “временно”, которые превращались в “навсегда”. На стене – доска, исписанная слоями маркера. Часть надписей стёрта, часть обведена кругами, часть просто оставлена как заброшенный язык чужой цивилизации.

– Дуро! – окликнул его Брант, один из редких людей в отделе, у которых всё ещё хватало энергии на интонации. – Ты смотри-ка, живой. Я уже начал думать, что тебя кто-нибудь съел из твоих любимых аномалий.

– Прости, разочарую, – Рэй повесил куртку на спинку стула. – Аномалии обычно предпочитают более сочных.

– Ага, – Брант усмехнулся. – И более глупых. У нас же, как обычно: или самое странное – к тебе, или то, что никому не нужно, – тоже к тебе.

– Отличная карьерная характеристика, спасибо.

Он сел, стараясь делать всё спокойно. Рука под тканью отозвалась на сгиб лёгким внутренним теплом. Не боль. Не зуд. Просто присутствие. Он чуть напряг плечи – автоматический жест, как будто можно было силой мышц прижать кожу обратно “к норме”.

Брант между тем уже рассказывал:

– Кессель будет через десять. Говорят, сегодня будет особенно “вдохновляющая” речь. Опять про бюджеты, про то, что “мы занимаемся не тем, чем надо”, и про то, что “общество должно чувствовать стабильность, а не читать про какие-то странные трупы”. Ты же знаешь его.

Рэй знал. Слишком хорошо.

Он включил терминал, вывел на экран список дел. Дело Вольфа всё ещё значилось открытым. Но рядом с ним уже красовалась отметка: “статус – предварительное закрытие, ожидает утверждения”. Это выглядело, как если бы кто-то аккуратно потянул за ниточку и начал постепенно затягивать мешок.

Он кликнул на дело, пролистал стандартные отчёты, фотографии, заключения. Всё выглядело официально. Неприлично официально. Протоколы говорили о воздействии химических веществ, возможной потере сознания, попадании тела в отстойник. Причина смерти – совпадала. Всё чисто. Всё логично. Только один раздел выглядел странно пустым.

Раздел про узор.

Фотографии были. Пара сухих фраз: “неустановленные кожные изменения, предположительно нанесённые механическим либо химическим способом”. Никакого упоминания о биокоде. Никаких слов вроде “структурированная эпидермальная перестройка”. Никаких “BIOME-MESH”.

Отчёт как будто смотрел ему в глаза и говорил: “Не смей”.

Не смей углубляться. Не смей выносить это наружу. Не смей заставлять систему объяснять то, что системе проще не видеть.

И в этот момент ему было особенно важно не выдать ни одной эмоции. Ни ухмылки, ни злости, ни даже интереса. Он просто кликнул “назад” и тихо закрыл дело.

Рука под рукавом отозвалась пульсом.

Он поймал себя на том, что инстинктивно отодвигает локоть ближе к телу, как если бы мог заслонить этот участок от всех взглядов в комнате. Хотя никто не смотрел. Никто не знает. Никому, кроме него, сейчас нет дела до его кожи.

И это – странным образом – было хуже.

Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Кессель. Его присутствие всегда ощущалось как изменение давления. Не потому, что он кричал. Он редко повышал голос. Просто он нес с собой атмосферу непреклонного упрямства старой школы и вечной усталости человека, который слишком долго держит крышку над кипящей кастрюлей.

– Доброе утро, – сказал он, хотя голос его не предполагал, что утро может быть добрым.

Мгновенно все сделали вид, что чем-то заняты. Кессель провёл взглядом по отделу, задержался на Рэе на секунду дольше, чем хотелось бы.

– Дуро, потом зайдёшь. – И добавил: – Ненадолго.

Рэй кивнул. Внутри что-то ухнуло. “Ненадолго” у Кесселя означало: либо выговор, либо решение, за которое тебе будет неловко благодарить.

Планёрка прошла так, как он и ожидал. Кессель говорил о бюджете. О давлении сверху. О статистике. О том, что город не любит “страшные истории”, особенно там, где они могут быть связаны с биологией. Что “нам нужно быть ответственнее в формулировках”. Что “не всё странное – преступление, иногда это просто плохое стечение обстоятельств”.

Слово “Биосеть” не прозвучало ни разу. Да и “узор” тоже.

Когда он закончил, в комнате повисло ощущение, словно всем выдали по маленькому кирпичу и сказали: “носите аккуратно, не роняйте”.

– Дуро, – сказал комиссар, – мой кабинет.

Он зашёл вслед за ним. Дверь закрылась мягко, но ощущение было такое, словно её пригвоздили.

Кабинет Кесселя не был роскошным. Скорее – функциональным. Стол, пара кресел, шкаф с папками. Никаких фотографий семьи. Только старый настенный экран, на котором сейчас был выключенный чёрный прямоугольник. Из окна – вид на кусок города, который не старался выглядеть красивым.

– Садись, – сказал Кессель.

Рэй сел. Спина – прямая. Руки – на подлокотниках. Рукав – опущен. Сердце – чуть быстрее нормы. Дыхание – под контролем. Он умел контролировать дыхание.

– Я буду краток, – начал комиссар, что всегда означало, что кратко не будет. – По делу Вольфа. Исключительно по формальной части… Дело будет закрыто.

Рэй молчал.

– Ты сделал свою работу. – Кессель смотрел прямо. – Мы проверили всё, что могли. Есть тело, есть причина смерти. Есть обстоятельства. Всё остальное – шум. Понимаешь?

Понимаю, хотел сказать Рэй.

Нет, ответила другая часть него.

– Понимаю, – произнёс он вслух ровным голосом.

Кессель кивнул, будто иного ответа он не ждал.

– Это не значит, что ты плохой следователь, – добавил он неожиданно мягче. – Это значит, что иногда работа – это закрывать то, что можно закрыть. А не превращать каждую странность в дело государственной важности.

“Особенно если эта странность пугает тех, кто выше тебя”, – мысленно добавил Рэй.

– Я не люблю… необъяснимое, – сказал Кессель, впервые за всё время позволив себе честность. – Оно делает людей нервными. А нервные люди – это хаос.

Он помолчал.

– Если ты хочешь копать дальше – неофициально, по вечерам, ради собственного любопытства… я не хочу этого знать.

И это было больше, чем он ожидал. И меньшим, чем хотелось бы.

– Понял, – сказал Рэй.

– Хорошо. – Кессель вздохнул, словно поставил точку в длинном предложении. – Можешь идти.

Он поднялся. На секунду ему показалось, что рукав вот-вот зацепится за край стола, сдвинется, и покраснение будет смотреть прямо на Кесселя, как маленький, наглый глаз. Но ткань осталась на месте. Рука – под контролем. Кожа —… не совсем.

Он вышёл, закрыл за собой дверь и на секунду остановился в коридоре. Мир за дверью казался ярче, чем внутри. И беднее. Потому что там всё теперь “закрыто”. А здесь – ещё нет.

Он вернулся к себе. Брант с интересом посмотрел на него.

– Ну? – спросил он. – Приговорили к скуке?

– Пока да, – кивнул Рэй.

– Сочувствую, – сказал Брант, и в его голосе не было сарказма. Только искреннее, профессиональное сочувствие: скука в этом отделе часто была страшнее странностей.

Рэй сел. Посидел так минуту, делая вид, что читает что-то на экране. На самом деле он прислушивался к телу. Рука под рукавом была слишком оживлённой, как сосед, который стучит по батарее, пока ты пытаешься сделать вид, что его не существует.

Он тихо выдохнул и включил личный терминал. Незаметно. Под столом. Вроде бы просто проверяет сообщения. На самом деле он открыл папку “Skin/Personal” и добавил туда ещё одну запись:

“Время: 09:12. Обстоятельство: разговор с начальством, формальное закрытие дела. Субъективно: участок кожи реагирует на стресс усиливающимся ощущением “присутствия”. Никаких визуальных изменений на данный момент.”

Он поймал себя на том, что пишет о себе так же, как писал бы о постороннем теле. Это было одновременно правильно и ужасно.

Ему хотелось снова увидеть лабораторный текст. Как если бы чужие отчёты могли сделать его собственное состояние менее… личным. И память услужливо выдала ещё один обрывок, словно кто-то листал тот же документ дальше.

Лабораторная запись (обрывок)

“Дополнительное наблюдение: при стрессовых стимулах (высокий звук, ограничение пространства) отмечена не только синхронизация поведения, но и изменение электрической активности кожи. Показатели нескольких особей совпадают по форме сигнала, как если бы они были подключены к одному источнику. Предположительно – mesh-интерфейс не просто “реагирует”, а “распространяет” состояние.”

Комментарий (не включено в официальный отчёт): “Это похоже на эмпатию. Только не эмоциональную, а биологическую. Как будто кожа – орган связи, а не просто оболочка.”

Он закрыл глаза на секунду. Вот это последнее предложение – “кожа как орган связи” – застряло в мозге как рыбья кость.

Кожа – не барьер. Кожа – интерфейс.

Если это правда…

Если это правда, его рука сейчас не просто краснеет. Она чем-то отвечает. Вопрос только – на что.

Он поймал взгляд Леи в своей памяти. Её спокойные, слишком внимательные глаза. Если кто и мог бы сказать ему что-то честное – то она. Но пока он не был готов. Он знал, что, как только он откроет рот – процесс станет необратимым. Его кожа перестанет быть его личной проблемой и станет чужой задачей.

Пока – нет.

Пока – он читает, записывает, смотрит, решает.

И да, он уже сделал выбор. Он не просто “не бросит дело”. Он не бросит себя в этом деле. Даже если ему скажут: “всё закончено”.

Он тихо усмехнулся.

Это было похоже на одну из тех глупых детских клятв, которые дают в темноте под одеялом и потом стыдятся всей взрослой жизнью. Только здесь не было одеяла. И темнота была настоящей.

Он поправил рукав ещё раз – чисто символически. Подумал на секунду, не стоит ли сейчас сфотографировать руку снова. Потом решил: нет. Рано. Сначала – просто прожить утро. Понять, как это – ходить по отделу, делая вид, что всё нормально, когда твоя кожа ведёт дневник без твоего разрешения.

Он поднял голову. Посмотрел на доску. На людей. На город за окном. На всё это странное, липкое, живое, в котором он работал.

И почувствовал, как под рукавом тихо проходит крошечная волна тепла. Не угрожающая. Не болезненная. Просто – как тихий стук.

Как будто что-то внутри сказало: “мы продолжаем”.

До обеда он держался. И это “держался” было не про бодрость, не про настроение, а про то тонкое состояние, когда ты одновременно и работаешь, и непрерывно слушаешь собственное тело, словно у тебя в голове появился ещё один канал связи, который нельзя выключить.

Он занимался бумажной рутиной, разговаривал с коллегами, подписывал какие-то скучные согласования, делал вид, что читает свежие отчёты по совершенно посторонним делам. Он даже пару раз пошутил. Настояще – не механически. Снаружи всё выглядело нормально. Почти комфортно.

Внутри – нет.

Рука всё чаще давала о себе знать. Не болью – ощущением наполненности. Как будто где-то в толще кожи идёт тихая, размеренная работа. Что-то перестраивается. Что-то, что не спрашивает его согласия, но щедро делится ощущениями. Он несколько раз ловил себя на том, что случайно гладит рукав пальцами другой руки – медленно, почти успокаивающе. Замечал – и убирал руку, будто пойманный на странной привычке.

– Ты сегодня какой-то задумчивый, – в какой-то момент заметила Мина из соседнего стола. – Это из-за Кесселя? Или просто четверг?

– Из-за четверга, – ответил он, не задумываясь. – Эта неделя вообще ведёт себя подозрительно последовательно. Это пугает.

– Вот именно! – серьёзно кивнула она. – Я всегда говорю: когда всё слишком тихо, значит где-то строят очень громкую проблему.

Он усмехнулся.

Она ушла. А фраза осталась. “Громкая проблема”. Звучало как девиз их отдела. И как диагноз его руки.

Ближе к полудню он поймал ещё одно изменение. Не резкое. Не драматичное. Скорее – новое качество. Покраснение на предплечье перестало быть просто “красным местом”. Оно стало… структурным. Его почти не было видно – рукав скрывал всё. Но он чувствовал, что линии внутри покраснения более чёткие. Как если бы кто-то прорисовал контур маркером по уже существующей слабой линии.

Возникло какое-то странное ощущение порядка. Словно участок кожи собрался и решил, что теперь у него новая форма ответственности.

Он опустил глаза на стол, сделал вид, что читает очередной отчёт, и позволил себе очень медленно вдохнуть и так же медленно выдохнуть. Пытаясь понять: это тело? Это нервная система? Или уже то самое, о чём он боится думать вслух?

Он не стал сейчас фотографировать. Если начнёт делать снимки при каждом “кажется”, то скоро утонет в собственном архиве. Он договорился с собой: утром – снимки. Вечером – снимки. Между – только если произойдёт что-то явно необычное.

Сковыривать, тереть, царапать – табу. С этим он спорить не собирался.

Живи, участок кожи. Делай свои странные вещи. Только дай мне проходить по коридору, не думая, что каждый вдох – шаг в чужую программу.

В какой-то момент он поймал себя на одном новом страхе. Не про смерть. Не про болезнь. Не про то, что “это может быть опасно”. Это всё было, да. Но самое неприятное оказалось другим.

Страх потерять границу “я”.

Очень конкретный страх: проснуться однажды и понять, что решения в твоей голове принадлежат не только тебе. Что импульсы в коже не просто сигналы тела, а часть чужого диалога, в котором ты – не собеседник, а проводник.

Он никогда не любил слово “одержимость”. Но сейчас понял, что это слово становится страшным только тогда, когда одержимость перестаёт быть твоим выбором.

Он усмехнулся про себя.

Ну вот. Добро пожаловать. Официально: твои тревоги становятся философскими.

Он встал, пошёл налить себе кофе. Разбавить философию кофеином – иногда работает. Автомат жужжал, булькал, плюнул в стакан жидкостью, которая называлась кофе только по инерции языка. Рэй машинально смотрел, как струйка падает, образуя на поверхности тонкую вибрирующую плёнку. И внезапно поймал странное ощущение: как будто рука отозвалась на это зрелище – лёгкой внутренней вибрацией в такт.

Он резко посмотрел на рукав.

Ткань – на месте. Ничего не светится. Никто не смотрит. Но ощущение было таким отчётливым, что он даже понял, как бы это описал в отчёте:

“ощущение резонанса”.

Нет. Нет, нет, нет.

Он сделал глоток. Горячий. Резкий. Возвращающий голову на землю.

Это просто совпадение. Это просто мозг, который теперь ищет паттерны везде, где можно, потому что ему дали новую игру. Он привык находить закономерности там, где их никто не ждёт. Это его работа. И его проклятие.

Он вернулся к столу. Сел. И решил хотя бы на словах поставить внутреннюю рамку: пока это – наблюдение. Пока – без выводов. Пока – без громких слов. Ты не мышь в эксперименте. Ты – человек с подозрительной кожной реакцией и слишком богатым воображением.

Хорошо.

Принято.

Он так глубоко ушёл в это тихое внутреннее самоубеждение, что в какой-то момент едва не вздрогнул, когда экран терминала мигнул входящим уведомлением.

Сообщение.

От неизвестного отправителя.

Без подписи.

Без темы.

Просто одна строка:

“Сон – это всегда репетиция”.

Он уставился на неё секунд десять. Не мигая.

Потом включился профессионал. Он проверил заголовки сообщения, путь доставки, цифровые подписи. Пробежался по техчасти. Это не выглядело как обычный спам. Это не было похоже и на шутку коллег – они, конечно, иногда баловались, но не таким тоном. Адрес был одноразовым реле, за которым шли ещё два уровня маскировки.

Слишком аккуратно для случайной дури. Слишком немного для реальной угрозы. И слишком… в тему.

“Сон – это всегда репетиция”.

Его затылок неприятно похолодел.

У него была теория: если город хочет тебе что-то сказать – он редко делает это в лоб. Он всегда говорит косвенно. Через людей. Через запахи. Через глупые случайности. Через сны.

Если это сообщение – просто совпадение, то оно совпало слишком точно.

Он не стал отвечать. Не стал удалять. Просто сохранил. Сделал скрин. Перекинул в личную папку. Добавил короткую пометку:

“Получено 11:47. Контекст: после ночного эпизода со сном и кожной реакцией. Содержание – явно аллюзивное. Вероятность совпадения: низкая. Вероятность целенаправленного психологического воздействия: средняя. Отправитель – неизвестен.”

Рука под рукавом тихо напряглась. Совсем немного. Как если бы читала вместе с ним.

– Не наделай из этого мифологию, – сказал он себе почти вслух. – Это может быть любая чушь. Хакер, шутник, журналист, который решил психологически раскачать “источник”. Всё, что угодно.

Он снова сел прямо. Привёл дыхание в порядок.

И в этот момент случилась ещё одна крошечная вещь. Из тех, которые никто, кроме него, не заметил бы. И из тех, которые именно поэтому становятся страшнее всего.

На секунду ему показалось, что мир… дрогнул.

Не физически. Не визуально. А изнутри. Как будто внутри привычной реальности возникла едва заметная задержка, микросбой, лаг. Звук офиса будто ушёл на полтона ниже. Воздух стал тяжелее на миг. Лица людей – чуть медленнее повернулись к источнику шума. Почти незаметно. Если бы он в этот момент пил кофе, он бы просто пролил. И списал на усталость.

Но он сидел, неподвижный, настороженный, и поэтому почувствовал.

И рука под рукавом отозвалась так, как ещё ни разу.

Не жжением. Не присутствием. Не теплом.

Сигналом.

Очень ясным, резким всплеском, который прокатился от локтя к запястью, как короткая волна.