Читать книгу Попандос - Группа авторов - Страница 1

Описание

Приключения современного молодого человека. Игорь совершенно случайно попадает в прошлое, в годы правления Киева-новгородского князя Мстислава Владимировича, сына Владимира Мономаха. Герольд, так просил называть себя князь, это второе имя по деду. Выживет ли наш современник с заурядными способностями в то дремучее, темное и опасное время?

Глава I.

Рассвет.

Тугие струны майского дождя нещадно стегали стекла приоткрытого окна. Дождевая вода уже частично пропитала занавеску и стекала на пол. Я задумчиво смотрел на улицу, не замечая лужи под ногами. Ну вот опять, пришлось закрыть окно, а лужу под ним вытереть тряпкой. В квартире было тепло, но душно. Хотелось прохлады. Дождик быстро закончился. Влага на теплом асфальте быстро испарялась. От обильной влажности воздух и всё вокруг были каким-то липким. Двадцать восьмое мая. Как всегда, утром этого дня идет дождь. Почему, как всегда? Потому что день пограничника, блин! Всегда в этот день идет дождь. Каждый год одно и то же: утром дождь, потом праздник. Опять по городу будут ходить молодые и не очень люди в камуфляже, зеленых беретах или фуражках, крича друг другу издалека: «Эй, зеленый», поднимая в знак приветствия руку с банкой пива. Ну да, рыбак рыбака видит издалека. Хорошо, хоть в фонтанах не купаются, как это уже заведено на день ВДВ. Не хочу оскорбить чьи-то чувства, но сам видел: купались. Ну да, май не август! Хотя люди и в мае умудряются загорать и купаться. Не в фонтанах, конечно же. На Петропавловской крепости эти энтузиасты загара вообще в марте открывают сезон. Прячутся от ветра за зубцами крепости, подставляя ранним весенним лучам солнца свои бледные тела. И надо сказать – загорают, как в жарких странах.

Мысли лениво текли в голове, сменяя одна другую; извечное ворчание про себя расслабляло и убаюкивало.

Это же надо: родиться в день пограничника, а на границе и не служить. Перелет, блин! Служил далеко за границей! Ну как так-то? Это-то и обидно. Готовишься, понимаешь, фильмы про погранцов смотришь, с собаками возишься, домой их пачками приводишь, прячешь от матери. И что? Служи, парень, в Германии!

Все, спокойно Ипалит, нужно взять себя в руки. Зависть – плохое чувство. Да и пора готовиться. Завтра же на работу.

Я был, как многие несчастен

Как все я не люблю оков

Как некоторые причастен

Но не как все, я не таков!

Я видел, как плывет по луже

Большой, бумажный пароход,

И если не глядеть поглубже,

Он не летит, он так, плывет

Я видел лунное затмение

Оно печально, но смешно

Ведь людям виделось знамение.

Вселяло робость, страх оно

Весь город будто муравейник,

заснул, невидно никого

Завтра снова на работу,

но не пойму я одного,

в чем смысл жизни нашей тленной,

куда, и как себя девать?

Тузом быть иль монетою разменной,

фрак или джинсы одевать?

Ведь нету счастья и в богатстве

Хотя и бедность не порок

Погрязли люди в святотатстве

И даже не у дел стал бог

О, наша старая держава!

Как изменилась ты с тех пор

Ведь о тебе ходила слава

Теперь, что олигарх, то – вор!

Что ни вор, то олигарх – это точно!

Вспомнились строки стихотворения, которые писал когда-то давно, на заре юности.

Да, завтра снова на службу. Двадцать четыре часа смена. Хотя расписываемся за двадцать два. Двадцать четыре часа, хоть и с оружием, но без приключений. Тьфу-тьфу-тьфу, не дай бог! Куда катится этот мир? Подвигу не оставили ни миллиметра жизни. Ну, всё, хватит брюзжать!

«Тормоз Ок» уже был приготовлен. Так сказать, ждал своего звездного часа – выйти в люди. Это я так сумку зову, для провианта на смену. Осталось сложить туда приготовленную пищу. Я весь в предвкушении. Девчонки (это я их так называю, своих сослуживиц) когда попробуют мою стряпню, опять будут просить рецепт: «Как это ты так вкусно мясо приготовил?»

Всё не то! Нет места подвигу!

Обыденность, будто бы, сладкой патокой, сковывала и так размеренную жизнь. Как муравья сковывает смола, превращаясь в янтарь. Ну, вот, что было интересного за последнее время? Память рисовала школьные годы, институт, армию, друзей и девчонок, с которыми чудил и мутил приключения.

Если череду браков и разводов тоже можно назвать приключениями, то да. Это были приключения, и ещё какие!

Но всё имеет свойство заканчиваться.

Всё, дальше зона комфорта, попытки выжить и как-то устроиться в жизни. Чехарда однотипных событий и мелькание дней, превращающихся в серую массу, как старая киноплёнка на большой скорости. Приключения? Ну нет, не сказал бы. Где подвиги?

А вот вопрос на засыпку: тряхнул бы кто из нас стариной? Ради имени прекрасной дамы полез бы на мельницы? Может быть, есть желающие на амбразуру или под танки? А может, хотя бы в коллектор канализации или в пещеру за сокровищами Леприкона?

Фу, в канализацию я точно не полез бы, наверное, даже за небо в алмазах. Не переношу отвратных запахов и газов. Не курю, очень чуткое обоняние. Поэтому так тяжело справиться с тошнотой. Фу, омерзительно. Представил – аж жуть, чуть не вывернуло.

Я – герой. Не в смысле Герой России или Советского Союза. Я герой моей жизни. Творец мира. Вы знаете, когда я закрываю глаза, весь мир исчезает. Когда открываю – мир опять появляется. Шучу, вы же понимаете. Я – обычный диванный генерал и критик, такой же, как миллионы остальных жителей нашей необъятной Родины, да что там Родины, Земли в целом. Планктон, бубнящий себе под нос.

Включил зомби-ящик. Ага, правильно, телевизор. Он, как у всех, почти. Всё угловато, сглажено, стильно, лаконично, однотипно. Висящий на стене черный – ни квадрат, ни Малевича. Изображение на темном фоне, в темных тонах. Там, тёмной ночью, воровали уголь сильно смуглые люди, голые этнические африканцы. Даже глаза не открывали и не улыбались. Шучу я, телек я еще не включил, а вы чего подумали?

Взял с журнального столика пульт. Пощелкал каналами. Сплошь и рядом одна и та же реклама: девичьи прелести, поющие трусы и всемирный кризис. Война в ближнем и дальнем зарубежье. Везде война.

Европа опять будет мерзнуть, голодать и проклинать Россию. Хотя сами виноваты в этом беспределе. Старый маразматик дядя Сем приложил к этому свою костлявую руку. И лидер Штатов, и поющие под его дудку крупные монополисты, и правящий класс объединенного Запада – сами себя тарам-пампам, пара-ру-рам. Они пытаются задушить нас санкциями, но душат-то сами себя. Они грозят нам ядерным апокалипсисом. Мы в ответ не отстаем. Но не такой уж Запад и объединенный, как оказалось. Куда они без нас, захиреют! Вот поэтому втихаря, от своих партнеров, как могут, торгуют с нами. Опять же, торгуют чем могут, как могут и в обход.

Россия, несмотря на этот прессинг, только крепнет. Дай Бог ей выстоять в этой мясорубке! Лидер нашей страны, в который уже раз, обещает прижать ворье. Так сказать, замочить в сортире, да всё никак. Ну да, ну да, «воруют»-то только свои, проверенные люди. А своих и не накажешь. Кто ж тогда работать будет, если всех своих пересажать?

Опять призывы помочь фронту, записаться в отряд добровольцев.

Пошел бы я на фронт? Моложе был бы, может, и пошел бы. И опыт, и военная профессия позволяли. Но вот так, сломя голову, без раздумий в пламя войны?.. Наверное, нет. Биться за интересы толстосумов? Отдать здоровье и, возможно, жизнь? За понюшку табаку? Нетушки, увольте, дурачков нет! Встану в строй только тогда, когда Родина-мать позовет. Когда без меня уже никак не справиться. Когда враг будет топтаться на нашей земле. В партизаны пойду, если что, буду поезда под откос пускать! Не за олигархов, которые сбрызнут за кордон, а за детей и внуков. За их будущее. Чувствовался душевный, патриотический подъем и одновременно чувство разочарования и легкого стыда. Было как-то неудобно.

Выключил зомби-ящик, с сожалением положил пульт на место. Ничего нового, тот же калейдоскоп событий. А душа все жаждет, прямо-таки алчет чего-то нового. «Перемен требуют наши сердца», – мелькнуло в голове. Желайте аккуратнее, может исполниться, подумалось вдруг. Показалось, что кто-то сказал это рядом, из-за спины. Свят-свят! Невольно оглянулся, встряхнул головой, на всякий случай осмотрелся и пошел готовить рацион, свою пайку на завтра, пока есть свободное время.

Эх, люблю я поработать – особенно поспать,

двумя – тремя буханками в зубах поковырять.

А в тюрьме сейчас макаро-о-о-оны дают.

Кусок мяса, истекая соком и скворча, томился в духовке. Своим видом он заставлял вожделеть его. Мясной сок весело пузырился сверху корочки, как бы начиная закипать, выпуская пар и маленькие бульки. Это говорило о том, что мясо уже совсем скоро будет готово. Главное – не передержать его, не пересушить. Гарнир был давно готов, и мясо подходило к завершению процесса. Через окно духовки было видно, что оно утомленно-распаренное и, должно быть, нежное и сочное на вкус. Не просто так оно мариновалось в соусе в вакууме маринатора двое суток. Потом мясо из маринатора было перемещено в вакуумный пакет, воздух также был откачан. И уже запечатанный пакет с соусом и мясом был помещен в кастрюлю с холодной водой. Кастрюля ставилась на ма-а-а-аленький огонь. В ней мясо томилось и грелось шесть часов. По-французски – сувид, кажется. Чтобы мясо не потеряло сок, его поры были предварительно запечатаны жесткой, но короткой обжаркой на сковороде так, чтобы образовалась тоненькая корочка, запечатывающая сок внутри куска. И уже только после этого – последняя часть Марлезонского балета: ее величество духовка. Небольшое количество яблоневой щепы уже брошено на дно духовки. Легкий дымок струился от тлеющих опилок. Все это – для придания аромата копчености и легкого кисловатого привкуса.

Вот достал из духовки уже готовый, истекающий соком кусок мяса. Аромат кружил голову, а рот самопроизвольно наполнялся слюной. Дал мясу немного отдохнуть. Положил его на разделочную доску и целых полчаса не подходил. Закрывать или накрывать мясо сейчас нельзя: влага испортит едва заметную, тоненькую, слегка хрустящую корочку. Отрезал то-о-о-оненький ломтик – слайс. Мясо легко резалось поперек волокон, но и не разваливалось. Как положено, слайс мяса слегка пружинил, если его потянуть в разные стороны. Откусил маленький кусочек – мясо просто таяло во рту. Оно было нежное и сочное, в меру соленое и в меру острое – идеально! Белиссимо! Не только в смокере, оказывается, можно приготовить шикарное мясо. В духовке тоже можно это сделать. Приготовить шедевр, достойный кулинаров с мишленовскими звездами. Хотя подкопченное мясо – на любителя. Не все любят. Но мне-то нравится, и готовил я для себя. Ну, еще девчонок угощу, пусть позавидуют. А мне что? Не жалко.

Все, пора собираться. Не на службу. Все же мне предстояло небольшое приключение. Даже не приключение, а так, глоток свежего воздуха. Вырваться из мира обыденности и повседневности. На минуту сменить обстановку. Предстояла периодическая проверка – так называемый экзамен, придуманный для доблестных охранников.

Вот и Центр оформления документов. Здесь доблестные охранники со всей области сдают эту самую периодичку. Впереди была проверка знаний и навыков, а также экзамены по огневой подготовке – не первые и не последние, а ежегодные. Перед ними – зачет по правам и обязанностям. Хоть какое-то развлечение! Конечно, стрелять было интереснее, чем отвечать на вопросы, тыкая в клавиатуру компа и водя мышкой. Это было необходимостью, и поэтому приходилось с этим мириться. Отнесемся к этому как к игре на компуктере: не сдал – всё, гейм овер, как говорится, придешь пересдавать. Сдал – молодец, иди на стрельбы. Фсе-о-о-о-о! Теорию сдал! Пора идти в тир.

Инструктор по огневой подготовке однообразно, заученно шутил, привлекая внимание. В легкой форме, так сказать, проводил инструктаж. Брифинг. Потом вальяжно давал команды тем, кто вышел на линию огня, но сосредоточенно, внимательно следил за ходом их исполнения. Мало ли, кто с перепугу может бед натворить. Все-таки огнестрельное оружие! Все по очереди, немного мандражируя, выполняли команды упражнения. Громкий и резкий звук выстрелов заставлял вырабатывать адреналин, сердце билось чаще. В горле першило, в носу щекотало, остро пахло горелым порохом. Ну чего тут сложного, с десяти метров попасть в мишень два раза из трех? Просто попасть в мишень дважды. То ли дело мы стреляли раньше: то стоя, целясь из-за укрытия, да еще на время, выхватив оружие из кобуры. Потом перекатом через плечо стреляли в положении «с колена». Потом опять перекат боком, и стреляешь уже с положения «лежа на спине», «ногами в сторону мишени». На время, и мишень в двадцати пяти метрах, а не в десяти. Или как в армии. Как и из чего мы только не стреляли! Не десантные войска, конечно, но уж стреляли точно – как ковбои, правда, и бегали как их лошади.

Теперь точно – фсё-о, зачёт или периодичка сдана. Приключение хоть и маленькое, но и оно закончилось. Можно продолжать службу, вернее нужно. Опять обыденность. Опять – да здравствует всё то, благодаря чему, мы, несмотря ни на что! Кто последний смеяться? Я за Вами! Есть! Так точно! Дурак, уря-а-а-а-а-а!

В общем служба – как служба.

Служим мы в охране

При одном заводе

Вечером и утром

Частенько на проходе

Не сказать веселье

Не скажешь, что тоска

Сумочки к осмотру -

Смотрим пропуска.

По ночам с периметра

Светят фонари

Мы с тобой за сутки

встретим три зари

где-то там романтика

а мы с тобой опять

За копейки малые

Здоровье продавать.

Напарник мой сломался

И уже не вышел

По боку обиды

Быть ты должен выше

По боку рыбалка

Охота иль суббота

Мы сутки через сутки

Снова ждет работа.

Солнце клонилось к закату. Ноги передвигались сами собой, чисто автоматически, на автопилоте. Ничего так себе приключение, полдня потерял. А дела-то не убавились. Планы сами себя не исполнят. Да уж. А до метро – то далековато. И машину припарковал на другой станции. Здесь где-то должна быть стоянка самокатов. Средства индивидуальной мобильности. Кто не хочет быть мобильным? А вот и она, стоянка. Желтые все, стоят в ряд. Ну, прокачусь-ка я, как в детстве, да с ветерком! А ну-ка, как тут всё происходит? Чёрт бы побрал это приложение на телефон! Так, скачать, установить, запустить. Ну и как я вас спрашиваю, тут разобраться? Непонятно ничего, черт ногу сломит. После долгой манипуляции с телефоном и самокатом всё-таки смог. Оседлал это двухколесное чудовище. Вот тебе и приключения, снова и опять! Приятные приключения, без подвигов. Сплошное удовольствие! Ветер обдувает, охлаждает и приятно щекочет, волосы развиваются на ветру. Какой кайф! Шучу, какие уж там волосы развиваются? Стрижка почти армейская. Неустойчивый агрегат так и норовил сбросить с себя неопытного пилота. Но в том-то и интерес, чтобы обуздать чудовище, показать ему, кто здесь главный! Не грозное животное, не дракон, конечно, но агрегат обуздать – уже победа! Телефон в одной руке, руль в другой. Что, я не катался в детстве, что ли? Колесо неожиданно наехало на камень, и руль от удара вывернуло. Ой! Лечу! Как говорится, на всем ходу. С коня-то я спрыгнул, а уздечку из рук не выпустил. Всем своим весом этот тяжелый электросамокат потянул меня вперед. Инерция довершила действие. Ноги-то мои уже почти коснулись земли, вернее, старого асфальта. И вот я, потеряв равновесие, но уверенно держа руль самоката в одной руке, рухнул на дорогу. Вот прямо плашмя, лицом вниз! Мордой об руль. Всем улыбалом! В общем, хроника пикирующего бомбардировщика. Здравствуй, асфальтная болезнь! Снова, как в детстве. Видели бы вы этот полет! Будто ласточка летел! Вот как домой теперь идти, весь поободрался. Еще и зуб шатается, чуть не выбил. Губу всю располосовал. Распухла и кровоточит. На мизинце кожу закусило и сорвало. Кровь хлыщет не по-детски. Люди, идущие навстречу, озираются, провожают взглядами. Кто-то с осуждением, кто-то со злорадной улыбкой. Мол, еще один гонщик навернулся! Ну, упал, и что такого? Эка невидаль, ободранный, кровоточащий мужчина в центре города. Вот же ж! Не видели, что ли? Мужичок за пятьдесят, неухоженный… В целом стыдно, больно, одиноко. Кое-как добрался до стоянки этих противных гироскутеров-самокатов, средств идеальной мобильности, средств индивидуальной опасности. Будьте осторожны. Будь они трижды неладны! Эх, прокатился! Лучше бы такси вызвал. Поставил самокат на сошки. Теперь нужно быстренько отключить аренду, сдать технику владельцу. Вроде не пострадал двухколесный конь, и то ладно. Да… Чтоб… Чуть свет – и на работу! Телефон еще, как назло, сел. Не заводится, вроде и включается, подает признаки жизни, но тут же экран гаснет. Батарея разрядилась? А нечего было играть в игрушки! Или телефон от удара испортился? Как теперь отключить аренду? Что делать? Попандос! Так, бегом в метро. Нужно срочно доехать до машины, постараться реанимировать телефон, зарядить, ведь он уже даже не включается. Где я тут вам зарядник возьму? Пока не зарядишь, телефон не включится. А это значит, что пока телефон не включится, аренду самоката не отключишь. А время идет, денежки капают! Попандос! Хотел приключений? Вот они!

Впереди, на пути ко входу в метро, какое-то непонятное марево, туманное. Ничего необычного. Ну, пар клубится, и что? Незначительный такой пар или туман. Дымка какая-то. Ну, не суть. Бегом к метро, вон и вход сквозь марево расплывчато виднеется. Минуты капают, деньги тикают. Почти червонец за минуту. Проходя через это облако тумана, почувствовал вибрацию и покалывание, как от процедуры Дорсенваля. Обдало липкой влажностью и прохладой. Как-то немного подурнело. Легкая холодная испарина выступила на лице. Я слегка вспотел, но в горячке не обратил на всё это внимания. Кровь всё ещё сочилась из стесанных локтей и коленей. А из разорванного мизинца кровь текла не переставая. Увидев такое на ком-то из близких, можно и в обморок шлепнуться. А тут сам. Руки тряслись, как у алкаша при треморе. Теперь стало ещё хуже. Мысли путались, мешали друг другу, сбивались в одну кучу, комок подступил к горлу, новой волной навалилась дурнота. Вроде не пил, не курил. Да чтоб тебя! Ох ты ж, в глазах темнеет, мушки кружат перед взором. Нужно присесть, пока не упал. Легкий свист в ушах преобразился в колокольный звон. Однако темнеет. Присел на корточки, в позу эмбриона или гопника. Только голову положил на скрещенные на коленях руки. Фух, чуть полегчало. Кажется, отпускает. До дома, скорее, до дома. Пока не упал. Нет, лучше не становится. Чего сидеть, выжидать? Теряю кровь. Надо идти, включаю автопилот. Стоп, а куда идти? Где станция метро? Где площадь перед ней? Чего-то я не узнаю окрестностей, а где это я, где всё знакомое? Где проспект, где машины? Почему так тихо?

Где это я, чьёрт побьери?

Общее состояние стало улучшаться. Голова прояснилась. Вроде как отпустило. Но кровь всё ещё сочится. Не знаю, что это было – морок какой-то, но отпустило. Кое-как перебинтовал палец, нашёл в кармане старый пластырь. Руки всё ещё тряслись, но уже не так сильно, так, лёгкий тремор. Огляделся внимательнее. Вот это лепота! Передо мной была поляна, и она была вся в цветах. Сочная трава доходила до пояса.

«На дальней станции сойду, трава по пояс…»

Залюбуешься. Но вот знакомого асфальта не было видно. Ну-ка, впереди вроде как какая-то дорога. Вот туда и пойдём. Вокруг, везде и повсюду, буйствовала природа, воплоти. Всё цвело и пахло. Это что, так клумбы запустили, что ли? Вроде нет. Поляна, лесная поляна.

На поляне пасторальную картину портили двое парней. Они сидели, спрятавшись от яркого солнца, в тени у небольшого стога.

Откуда здесь стог? Ну да ладно. Может, у них дорогу спросить?

– Привет, парни! Подскажите, пожалуйста…

Увидев меня, парни в странной одежде, похожей на мешковину, перевязанную верёвкой, встали, отряхнулись, взяли в руки лежащие рядом с ними дубины и направились ко мне. Их глаза мне сразу не понравились. Они молча и нагло исподлобья глядели на меня, алчно изучали, оценивали.

И я начал пятиться назад. Потом, повернувшись к ним спиной, ускорил шаг.

Меня окликнули:

– Эй, милай, челове-е-ек, а проход тут платнай. Скидавай сапоги. Оглох, чё ли?

(Попандос! Опять, что ли, приключения?) В ушах всё ещё звенело, в висках стучало. Или всё это заново? Слышалось далёкое мычание коров, брехливый лай собаки да трескотня птиц. Порция абдреналина начала разгонять кровь. Ладошки предательски намокли, во рту всё тут же пересохло. Идиллия, одним словом, заканчивалась. Эти двое взяли наперевес свои дубины, дружно и радостно двинулись за мной.

– Ну, ты это, парень, стой, не боись, мы тебя не больно-то…

Шутники, блин.

– Суму то давай сымай! давай, чего у тя там есть?

Театр абсурда какой-то! Что делать? Бежать? Куда? Эх, дать в роговой отсек? А вдруг не сдюжу? И так уже накатался! Разведку бы нужно провести, разговоры поразговаривать. – – Вы чего, мужики? На бухлишко не хватило? Или закурить не нашли? Так я пустой, как барабан. С меня, как с драной козы, спрос. Можно я дальше пойду? По холодку. Вы откуда такие красивые?

Тот, что слева, многозначительно изрек: «Стой, бусурманин!» И, не раздумывая, ускорившись и догоняя меня, ринулся в атаку.

Я остановился, пришлось принимать бой.

«Мы принимаем бой!» – кричали волчата.

Бугай попытался нахлобучить меня сзади, по спине. Сменив направление, я поднырнул под удар и отскочил в сторону. Промахнувшись, он рубанул дубиной уже на уровне груди, поперек меня. Тот, что справа, попытался обойти и зайти сзади, тоже примериваясь ударить.

Так себе тактика, но есть превосходство в живой силе и вооружении. Предприниматели, блин!

– «Э-э-э, стопе! Стопе!» – заорал я, подныривая под очередную дубину и уходя в сторону от удара. – «Что за дела? Вы с дуба рухнули, что ли?»

Здоровенный детина, прямо-таки бугай. Он, размахнувшись, так старался попасть дубиной со всего размаха, но, промахнувшись, по инерции начал закручиваться по спирали. Его дубина просвистела совсем рядом. Руки, крепко державшие дубину, тоже, по инерции, стали как бы навиваться на туловище. В общем, лучше не придумаешь. Бугай, как по заказу, был открыт для атаки полностью.

Мне всего не нужно, дайте мне лучшее! Он открыл верхнюю часть груди, шею и голову.

Обрадовавшись такой удаче, улучив момент, отвлекая, я со всей силы пнул его в колено. А потом, как бы сбоку и на себя, цепляя, рубанул нападающего внутренним ребром ладони, прижав большой палец, в область шеи. Куда попадет – в челюсть или в ключицу – без разницы. Получилось, попал по открытой шее, по диагонали.

Бугай, потеряв равновесие, еще в полете закатил глаза и рухнул, как подкошенный.

Один – ноль! Дрались, пока не сравнялись. Одного проще одолеть, чем двоих.

– Победив, никогда не расслабляйтесь.

Отвлекаясь на первого, я упустил второго из виду. Так получилось.

Тупая боль неожиданно растеклась по затылку со скоростью молнии, мягкая вата обволокла вмиг расслабленное тело, и мир потух.

Сбыча мечт

Утро встречало прохладой. Стоило пошевелиться, как вновь пришла боль и начала терзать голову с чудовищной силой. Во рту засуха, язык прилип к нёбу и распух. «Кошки и пионеры» сделали своё тёмное дело. Так хотелось пить! Казалось, вот сейчас, открой рот, и из него посыплется песок.

Шатаясь, кое-как встал. Оглядел окрестности.

Ну, и где же это я?

Память услужливо, но с трудом, рисовала события вчерашнего вечера. Вот попандос!

И дурнота совместно с болью, подло, исподтишка, напали вновь.

Кое-как справившись с собой, вновь огляделся по сторонам.

Как ни странно, амбалы растворились во мраке, как и мои вещи.

Ну, значит, кто-то будет ходить в моих джинсах, если на тряпки не пустят.

Влип, очкарик? Желудок настойчиво просился на волю. Ноги подкосило, и я вынужденно сел на травку.

Так, надо потихоньку, помаленьку подниматься, выбираться. Но куда бы мне податься? Местность была незнакомой. Глазу не зацепиться, всё кругом чужое. Ничего знакомого: ни одного знакомого дерева, тропинки или холма. Даже звуки были какие-то деревенские, что ли, а не городские. Машин вообще не было слышно. Вату в ушах пронизал писк. Только теперь я обратил внимание на писклявую мелодию: играл рожок или жалейка, кто ж его разберёт. А парень-то виртуоз! А почему, собственно, парень? Не хотелось называть девкой автора этой музыки, уж больно душевно играл, жалостливо.

Собравшись с силами, побрёл на звуки мелодии. Так и есть, это был паренёк лет шести-семи от роду. Он босиком, не спеша, шёл по тропинке и вдохновенно выдувал ноты из коровьего рога. За ним вперевалку шло маленькое стадо: пять коров и семь овец, все. Конец.

Парнишка обнаружил меня. Остановился и опасливо, но заинтересованно пялился. Играть, правда, перестал, но и не убегал, что радовало. Я бы и черепаху сейчас не догнал. Голова гудела и напоминала о себе тупой болью.

– Привет Малой!

– Парень кивнул.

– Где это я?

– На лугу.

(Блин, лепешка коровья, выругался про себя, в слух – же сказал:

– молодец, правильно. Хороший мальчик! Город далеко?

– Далече! Семь днев пути.

– А звать тебя как?

– А тебя как?

– Я Игорь.

– А ты откуда Яигорь?

Блин горелый, лес густой… Что ответить? Сначала нужно узнать, где я нахожусь. Сошлюсь на амнезию, а там – куда кривая выведет.

– Так я не расслышал, как тебя звать-величать-то?

– Зови Микитка, меня все так кличут.

– Красиво получается у тебя играть, Микитка, душевно!

– Это меня дед Савва научил, он и рожок смастерил. Вона, коровам играю, а людям пока стесняюсь. А ты чего голый, почти раздетый? И какая-то странная одежда. Не по погоде. Ты не хворый ли головой?

– Ага, трусы одеждой не назовешь, скорее отсутствием таковой.

– Понимаешь, Микитка, на меня напали, ограбили. Забрали всё.

– Эвоно как?!

– Ох, как пить хочется! Где, Микитка, можно воды напиться?

– Так колодезь в деревне есть, вода там студеная. Деревня то сразу за холмом.

Тропинка огибала холм и уходила куда-то вдаль.

– Я, Игорь, а ведь ты не здешний, говоришь ты как-то не по-нашему, чудно как-то. Видимо, далече занесла тебя нелегкая?

– Видимо так. Ладно, спасибо тебе, Микитка, а я побрел в сторону деревни.

Микитка с участием и пониманием смотрел вслед.

– Эй, горемыка! – окликнул Микитка. – Ну и шишак у тебя на башке!

Оглянувшись на Микитку, я потерял равновесие. Сильно качнуло. Поэтому, выставив руки навстречу земле, чтобы не упасть, постарался сесть на корточки, но не удержался и завалился набок.

– Будь здесь, не ходи, я мигом.

Микитка стреканул в сторону деревни.

Что же делать? Голова не соображала, боль пульсировала в висках и затылке, перед глазами плыли круги, коровы вокруг водили хороводы, и сильно тошнило. Лег поудобнее, на живот. Дурнота не проходила. Закрыл глаза. Не помогало. Сотрясение, форменное сотрясение. Недели на две продлится, как минимум. Будет мутить, будет слабость. Без медикаментов можно и загнуться. Всё тело трясло мелкой дрожью.

– ЯИгорь, жив ли?

Микитка тряс за плечо. «Вот, возьми».

Холодный горшок коснулся щеки. Я протянул руку, взял горшок, прижался лбом к холодному терракоту. «Хорошо-о-о-о-о». Потом сел и жадно сделал пару глотков. Холодная вода обожгла прохладой горло, пробежала по пищеводу, но попросилась обратно. Накатила дурнота и… снова темнота.

Сквозь закрытые веки пробивался неяркий свет. Пахло прошлогодним сеном. Где-то, совсем рядом, кричал петух, пищали цыплята и кудахтали куры. Кто-то заботливо укрыл обнаженное тело рогожей. Голову перевязали мокрой тряпицей, а может, она промокла от испарины. Я лежал на сене в каком-то ветхом сарае. Обветшалая соломенная крыша давно не перестилалась, видала и лучшие дни, но для сарая годилась. Стены из кривых окоренных палок, когда-то замазанные саманной штукатуркой, давно уже потрескались, но все еще держались. Были довольно-таки добротно, ровно сделаны. Дыр не было, и то ладно. Хороший такой сарайчик.

– Очухался?

В сарай, улыбаясь, вошел Микитка. Следом вошел седой, но все еще крепкий старик. Взгляд старика был суров, губы поджаты.

– Ну, что, паря? Жив, стало быть? Савва.

Дед протянул свою мозолистую руку. Рукопожатие было крепким, хотя пальцы были тонкими и длинными, с утолщениями в суставах. Каждый палец, как бузинная палочка Дамблдора из фильма о Гарри Поттере. В качестве бреда. Хотя сравнение подходило.

Руки старика можно было назвать и музыкальными, но фортепиано в сарае видно не было. Хотя, может, в избе имелся какой-нибудь аккордеон или хотя бы фисгармонь?

(Боже, что я несу? Бред какой-то! Тут бы выжить, а мне баян подавай.

Нахрена попу гармонь? Действительно, брежу наяву.)

С собой дед Савва принес резную коробочку из бересты.

– Так, тебя дегтем мазать или сгущенкой?

Видя немой вопрос в глазах, дед Савва пояснил:

– Ну, голова у тебя разбита? Так? Хочешь выздороветь? Так? Мазать надо? Так? А то, это, загниет все. Али черви заведутся. Чем, говорю, мазать будем?

Я застонал – «А подорожником никак нельзя, или спиртом каким?»

– Да, можно подорожником. Обязательно привяжем. Только чтобы подорожник держался, его либо дегтем мажут, либо вот сгущенкой.

– Какой сгущенкой? Зачем сгущенкой?

– Выпаренной коровьей мочой, сгущенной. Это значит, для того чтобы черви не завелись и голову, чтобы, как луну, не раздуло.

– Дед, чтобы заражения не было, обычный антисептик нужен!

– Постой, постой, паря. Анти – чего?

– Септик. Антисептик. Раствор такой, всех микробов убивает: йод, перманганат калия, спирт, перекись водорода трехпроцентная. Ну, или самогонка, или что-то в этом роде.

– Йод? Перман- чего?

– Есть у вас самогонка хоть какая?

– Отродясь не было. Мудрено говоришь. А чего это?

– Ну, самогонка – или самогон. Водка. Это крепкий алкогольный напиток такой, забористый. Пьешь его, горло обожжет, и тепло внутри разливается, а дыхание перехватывает. А потом встать не можешь и песни поешь.

– Чудно говоришь. Зачем же такое пить, что встать не сможешь, а если враг придет, али пахать надо? А ты встать не можешь?

– Хорошо. А что вы на праздники пьете?

– Отвары разные, сбитень, кисель, мед. А то кумыс какой. На ярмарке пробовал.

Дед, мечтательно вспоминая, прикрыл глаза.

– Все не то, покрепче надо. Похмельнее.

– Так тебе хмель нужон? Пиво на нем еще варят монахи. Так хмель в лесу родится, ищи его у реки.

– Да не хмель мне нужен, а сильно хмельной напиток, исключительно в целях дезинфекции, а не это вон все, чем вы меня обмазать хотите.

– Дез, дез-ин, это чтобы черви не завелись, что-ль?

– Ну да.

– Так я и предлагаю, мочой или дегтем намазать, самогону то твоего, все равно нету.

Ах шпирт, шнапс, шамогон – пьем все на «Ш».

– Ладно, давай, мажь чем знаешь. Лучше дегтем. А можешь еще и все остальное туда намешать.

– Правильно паря, хош и воняет деготь, а лучше средства то все одно нет.

– Ох и чудно же говоришь ты Яигорь.

Дед Савва усмехнулся. – Откуда же к нам это?

– Из Ленинграда. (Ленинград во всей России знают.)

– А где же это он?

Дед мазал снадобье на рану, как масло на хлеб, толстым слоем. Сам с интересом слушал. – То есть, как где? На Балтике, на Финском заливе, на реке Неве.

– Ох ты ж! И на Балтике, и на Неве, и на Финском заливе? Че-то, сумливаюся я. Не слыхивал, – дед лукаво подмигнул Микитке. – «Ярославль – слыхал, Владимир – слыхал, даже Китежград есть, а это в честь Ленина назвали, что ли? Чудеса, да и только!»

Я прикусил язык, чтобы не вспылить, и посчитал про себя до десяти.

– А какой город ближе всего к вам?

– Как какой? Батюшка, господин Великий Новгород!

(Далеко ли до Таллина?)

– Чего?

– До Новгорода, говорю далеко?

– Семь днёв пути. Только тебе рано пока в путь-дорогу собираться: ты еще слабый, сгинешь. Да и люди лихие встречаются на дорогах, не сдюжишь. Вона, видать, они тебя и приголубили ужо.

– Ты, эта, отлежись, осмотрись, а там, мож и идтить не нужно будет. Тебе куды надоть, то было? Куды шел?

– Да не помню, я.

– Это плохо, что не помнишь. Ну вот, перевязали тебя и хорошо, отдыхай покудова, денька два, а там поглядим.

Дед Савва засобирался.

– Недосуг мне.

Вышел, на прощанье, подмигнув, помахал рукой.

– И мне не до них!

– Чего? Ты мне чоли?

– Нет, это я про себя, мысли вслух.

– Ну, бывай!

Дед снова попрощался и ушел по своим делам.

Остались вдвоем с Микиткой.

– Хороший дед у тебя Микитка.

– Дед Савва то? Хороший, добрый. Тока не мой он дед, ведь подкидыш я. А воспитывает он меня да, как родного. Вишь, бобыли мы с ним. Оба, два. Одни мы живем, даже без баб. Ни братьев у меня ни сестер, ни отца, ни матери, ни бабки.

– А чего ж он не женится, крепкий же еще старик?

– А не знаю, не говорит он об этом, много раз спрашивал. Мне с ним хорошо и ладно. Вот я вырасту и тоже, как дед Савва, никогда не женюсь!

– А это еще почему?

– Так дурры они все! Только и знают, что дразнятся.

– Кто?

– Так девки же.

– Не боись, еще сами за тобой бегать будут!

– Похлопал Микитку по плечу.

– А чего им за мной бегать? Я от них и не убегаю!

– И правильно, не убегай. И как же они тебя дразнят?

– Как – как!? Микитка – голь перекатная. Ну и пусть! Вот вырасту, да и пойду в лихие люди, и будут все меня бояться.

– Ой, все ли?

– Все, только деду не говори, ругать он меня будет. Говорит, что разбойникам ноздри рвут и клейма каленым железом ставят.

– Правильно дед Савва говорит: поймают и накажут.

– А вот это сначала изловить надо? А вот меня и не словят! Я знаешь, какой быстрый да ловкий? Быстрее всех ребят тикаю. Я за коровами да овцами целый день могу без устали ходить. А один раз даже быстрее княжьей дружины в деревню прибежал. Они верхами были, а я пеший.

– Ну и молодец! Только не надо бы тебе в лихие люди, Микитка. Прав твой дед Савва: за деяния и воздаяние.

– А как жить-то? Все коровам хвосты крутить?

– Учиться тебе надо!

– А я и так умею!

– Что ты умеешь?

– Так хвосты ж крутить, коровам.

Микитка надулся.

– А – вот, скажем, читать ты умеешь?

– Читать?

Микитка задрал голову, задумался.

– Следы могу читать, тоже дед Савва научил!

– Молодец. Хорошо, а книги умеешь читать?

– Какие книги? Нет у нас никаких книгов.

– Письма, например, читать?

– Какие такие письма? Чего это?

– Ну, хорошо. Вот уехал ты далеко и получил от деда Саввы письмо, а прочесть не сможешь.

– А-а, письмо.

Прищурился лукаво.

– Это грамотка? Как у князя?

– Ну, наверное, да.

– Нетути у нас таких, у князя только.

– А князь умеет читать?

– Князь, то, да-а-а-а!

– А дружина его?

– Не все могут. Только воевода, да сотник.

– А ты сотником хочешь стать?

– Кто ж не хочет? Князь жалует сотника. И в городе все его жалуют, и в деревне. И лихие люди боятся.

– Так чего же тебе не стать сотником?

– А меня возьмут?

– Сначала, конечно, нет. Ратником даже не возьмут. Но показав себя, сначала сотнику, ты попадешь на службу. Служба может быть разная, даже за конями смотреть, навоз выносить. Готов?

– Конечно, готов.

– Сначала тебе нужно дружинником стать. Но, когда ты покажешь себя – так, шаг за шагом, глядишь, и до сотника дорастешь. Шаг за шагом, от простого дела – к сложному. А может, и до воеводы дорастёшь.

– А как это показать себя?

– Ну вот, например: ты умеешь быстро бегать, или считать, писать и читать, или ты умеешь обращаться с мечом, или метко из лука стреляешь. А князю ох как нужны умные и искусные воины! Кого он к себе в дружину набирать будет? Может, глупых и ленивых?

– Да что ты, они никому не нужны, они всё только портят.

– А если ты покажешь себя умным воином, сильным, смелым и умелым? Возьмёт тебя князь в свою дружину?

– Возьмёт, наверное. А как это показать, как сделать так, чтобы князь увидел?

– Знаешь, Микитка, князю всегда нужны хорошие воины. Сначала нужно стать таким.

– А как станешь?

– Предложи князю испытать тебя.

– Вот так просто?

Скорее всего, до князя тебя не пустят, но вот сотнику или десятнику показаться можешь. А как будет что показать, будь уверен – князь сам всё увидит.

– А как стать сильным, умным, смелым да умелым?

– Э-э, брат, не всё сразу. Давай уже завтра. Устал я.

– Даёшь слово, что научишь?

– Если будешь учиться и стараться – даю.

Я протянул открытую ладонь Микитке. Он посмотрел, улыбнулся и хлопнул по ней своей маленькой ладошкой. Потом засобирался и, довольный, убежал как ошпаренный.

Через некоторое время вернулся, принёс крынку парного молока, ломоть хлеба из муки крупного, очень грубого помола, и несколько перьев зелёного лука. «Не до жиру, быть бы живу. Ничего, прорвёмся». Времени было много, заняться было нечем. Ещё раз осмотрел сарайку, теперь уже внимательнее. В сарае было только сено, на котором беспамятствовал, да допотопный шанцевый инструмент: деревянные вилы, сделанные из обрезанной ветвистой палки, допотопные деревянные грабли, метла да деревянная лопата.

Постарался нагрести больше сена, чтобы удобнее устроиться, согнал с насеста возмущённую курицу.

А что она там делала?

Посмотрев внимательнее, обнаружил кладку яиц. «Опаньки, будет у меня королевский ужин!» Разбил в крынку с молоком пару найденных яиц, нарвал туда же зелёного лука, размешал всё как следует. «Не подцепить бы сальмонеллёз от сырых яиц. Эх, а вот ведь! Омлет бы вышел из этого жужева классный! А что делать? Соли-то и то не хватает. Жаль, конечно, но чем богаты, тому и рады». Хлеб, подумав, тоже в крынку отправил, поломав маленькими кусочками. Неплохая тюря вышла.

Вспомнился анекдот, как генерал интересовался рационом солдат: «Как кормят, бойцы?» Молчание. «Выходит, хорошо?» «Выходит, то хорошо, входит плохо».

Ну, это не тот случай. Не знаю, как вы, но по своей воле пить сырые яйца из-под незнакомой курицы я бы не стал. Если бы не голод.

Ух, вроде наелся, и на сердце веселее, и голова проходит, мутить тоже стало меньше. Прижилось, кажется. Голод всё-таки дядька.

На следующее утро Микитка ждал около сарая, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь войти. Что-то бормотал себе под нос.

Когда его окликнули, он просунул голову в дверь и, как бы между делом, поинтересовался, как я себя чувствую, хорошо ли спал.

Прямо политес сельский, воплоти!

– Заходи, Микитка, не укушу.

«А учить будешь? Ты обещал» – обрадовался он.

– Раз обещал, значит, буду. Только – чур, все, как скажу, так делать будешь.

«Мои кости – твое мясо!» – отозвался малец.

Где нахватался? Может, так принято?

«Мясо – дело наживное, это да, были бы кости. Вот силушку и будем копить. Может, заодно и умишко нарастим?»

–Микитка, вот тебе мой первый наказ: пробегись по деревне, предложи бабам воды натаскать, но таскать будешь завтра. Как договоришься, запоминай и беги ко мне. Я буду записывать, чтобы кого-то, ненароком, не пропустить.

–Да кого тут забыть? Я всех знаю. Никого не пропущу!

Микитка все утро бегал, предлагал свои услуги. Набрал семь заказов и, довольный, как слон, ушел пасти свое стадо.

Вечером, как договорились, встретились вновь, чтобы обсудить этапы тренировки. Малому, с раннего утра до зари, предстояло натаскать воды в семь домов, а потом идти пасти стадо. Грузим мясо на кости, натягиваем жилы. Утром парнишка, чуть живой, завалился в сарай.

– Можно я отдохну?

– А ты всем, кому обещал, натаскал воды?

– Нет, тетке Матрене не принес.

– Так чего же ты сюда заявился? А ну, бегом!

– Бего-о-ом! Отдыхать потом будешь, когда пойдешь стадо пасти. А скотину уже скоро выгонять будут. Хочешь опоздать?

Парнишка, шатаясь, покинул сарай, но, надо отдать должное, молча. С характером паренек.

Пока Микитка пас стадо, я был занят собой. Думал, кумекал, как быть дальше, чего делать, что могу. Пока ноль информации, ноль сил и здоровья. Чего я могу?

Вот и вечер. Микитка буквально ввалился в сарай. Усталый, но довольный, он многозначительно изрек: «Я все сделал, как ты сказал». Увалился рядом со мной на сено.

– Полежал? Отдохнул? Молодец! Давай по дворам, нас ждут великие дела!

– А что, опять воду носить?

– Нет, не сегодня, договаривайся на завтра.

– Так я ж всех обошел вчера, только семь домов согласились, а им я воды натаскал.

– А вдруг сегодня кто-то еще согласится? Если не согласятся, предложи нарубить дров. Дрова только на один дом бери. Завтра с утра все исполнишь.

Малой побрел к выходу.

– Микитка, чего не весел, буйну голову повесил? Устал, что ли? Давай-давай, раз-два, раз-два! Веселее!

Добром, не нужно досаждать

пусть даже и большим

Нужда попросит, надо дать

бесплатно, от души

Мне папа с детства говорил

У всех вещей – цена

Беги, добро, коль сотворил

Мостит путь сатана.

Совсем уже к вечеру прибежал довольный Микитка.

– Смотри, чего дали!

Глаза его горели, как звездочки, улыбка – до ушей!

И молока, и яичек, и хлебца, даже вон кусок сала.

– Как это дали?

– Ну, я им воды принес, а они мне – вона чего. Мы сала-то с дедом давно не едали, а тут целый кусма-а-а-ан.

– Вот и хорошо, иди деда обрадуй, добытчик.

Только бы не надорвался, парнишка, а то помчит сломя голову ресурсы добывать.

Так целую неделю Микитка с вечера набирал заявки, а утром выполнял их, потом бежал пасти стадо. Изо дня в день. Хозяйки охотнее стали нанимать парнишку на незамысловатый труд, всё больше доверяли и старались угостить старателя, тем более что он охотно брался за любую работу и не капризничал.

Путешествие

Утро выдалось дождливым. Вместе с тучами в деревню замело дружинников, как потом оказалось, по мою душу. Не соврал дед: пару дней я отдохнул, даже пару недель. Дед Савва мне менял повязки, колдовал над раной и исправно кормил. Худо-бедно кормил, но здоровье возвращалось. Боль, терзающая голову, постепенно ушла. Мутило, но уже не так сильно. Рана на голове тоже затягивалась.

Дружинники реквизировали телегу с чахлой лошадкой и возницу к ней. В эту телегу меня и определили.

На прощанье дед Савва дал мне одежду из дерюги и лапти. Негоже голышом то! Не абы что, но всё-таки одёжа. До сих пор я храню этот подарок. Подумалось: по одёжке встречают. Быстренько оделся. Даже не холоп и не смерд, так – голь перекатная. Также, как и Микитку, девки дразнят, можно звать и меня: «Сын божий, обшит кожей».

А вот и Микитка подбежал. Глаза встревоженные, губы трясутся, но держится, молодец. – Ничего, всё будет хорошо. Микитка, ты не забывай по дворам ходить и работу бери себе, да потруднее: воду носить, дрова колоть, навоз вывозить. Не ленись только, а через годик увидимся, я другим навыкам и хитростям тебя учить буду: как в бою победить, какую пищу и из чего можно приготовить, много чему, в общем. Ты дождись только, в лихие люди то не уходи.

– Не уйду, обещаю, на кого ж я деда то оставлю? Да и не хочу я уже в лихие люди идти, хочу в дружину к князю.

– Вот и молодец, вот и ладно. Я буду помнить вас с дедом. Благодарю вас за всё.

Я вылез из телеги, учтиво поклонился, как положено, в пояс, до земли. Дружинники толкнули меня обратно, я брякнулся на ворох сена. Голова кружилась. Телега дрогнула и тронулась в путь. Микитка стоял подле деда, опустив голову. Савва, успокаивая мальца, слегка трепал его белые волосы. Телега увозила нас всё дальше, а фигурки провожающих становились всё меньше.

Ехали молча, и только скрип колес телеги оглашал округу. Утренний дождик давно прошёл, стало теплее. На сене, которым было застлано дно телеги, было удобно лежать, почти как на кровати, если бы только одному раскинуться, не с двумя дружинниками. Путников в дороге разморило, скрип колес, как колыбельная, убаюкивал.

Вдруг лошади, запряжённые в телегу, начали всхрапывать и прясть ушами. Возничий встрепенулся.

«Тпру-у-у-у, не замай, не замай, говорю!» – Возница дернул поводья на себя, телега остановилась.

– Что там?

– А, не видно ничего, лошади почуяли кого-то.

Вдруг из чащи леса выскочил медведь и, не разбирая дороги, опрометью кинулся под телегу, прячась. Ломая ветки на пути, в след за медведем выскочил лось, без рогов. Забившийся под телегу медведь скулил, как щенок.

Все было бы так смешно, если бы не было так страшно.

Медведь выскочил из-под телеги и ломанулся в чащу леса. Лось помчался за ним. Слышался удаляющийся треск и поскуливание молодого медведя.

– Видимо, не по Сеньке шапка!

«Да, не по себе выбрал соперника», – хохотнул опешивший дружинник.

Оторопь прошла. Возница подбодрил лошадей кнутом, и мы поехали дальше.

У ручья решили встать лагерем. Костерок, котелок, ночные разговоры. Вспоминали медведя и лося, шутили над ними. Собрались спать, ночевать. Завтра снова в дорогу.

Мое дело – помалкивать, пока вопросов не задают. Но все же, на привале, я рассказал им пару шуток про зверей, и дружинники стали относиться терпимее. Напряженность ушла. Глядишь – так и друзьями станем. Большей популярностью и пониманием пользовались анекдоты про наглого зайца. Хохот на полянке стоял гомерический! Лошади паслись рядом и искоса на нас посматривали, каждый раз вздрагивая от новых приступов смеха. Хохоча, я заметил, что мы ржем гораздо громче, чем гнедой, и новый взрыв смеха нарушил идиллию. Мои стражи уже одобрительно хлопали меня по плечам, забыв, кто под конвоем, а кто конвоир. Как-то ненавязчиво мы нашли общий язык и сдружились. Ведь я вел себя смирно, не пытался навредить им или сбежать. Выказывал примерное поведение, в общем. Да и зачем же давать повод для беспокойства служивым людям? Они же меня охраняют, берегут.

Как-то в беседе задал вопрос моей охране, они же мои невольные конвоиры:

«А чего это меня хотят видеть, ясны очи пресветлого князя? Чем моя физиономия стала ему так интересна? Али помочь чем могу?»

Фрол, так звали первого дружинника, только пожал плечами. Не сильно-то он разговорчивый. А вот словоохотливый Вячеслав пустился в раздумья:

«Вот ты сам, паря, посуди: явился, откуда не звали. Толком облачения, оружия да брони на тебе нет. Странь, не нашего роду-племени. По-нашему не балакаешь, кто ныне князь – даже не ведаешь. А вдруг ты наймит какой али тать бусурманский? Может, и не так все, но князь у нас дебелый. Он сам все уразумеет и изведает. Ты энто, паря, не перечь ему токма. В клети отправит – сгинешь там. А как добром молвить будешь, глядишь, и живу быть».

– Здра-а-асти, приехали! Какой же я шпион?

– Во-о-о-т, мож и не шпиен, а мож наоборот хорошай шпиен. А токма чем докажешь, что не тать или не наймит?

Ага, говорю про себя, какие ваши до-каза-тел-ства? Вспоминая железного Арни. Дело то – дрянь, хоть петляй – хоть не петляй, все одно поднимут, хай! Ладно, не в Китае, по-русски говорим. Почти. Глядишь, и свезет, и вывезет. Не вешать нос, это главное.

На следующее утро ехали молча. Слушали птиц. Вдруг стая ворон, потревоженная кем то, неожиданно, с карканьем взмыла в небо. В стороне от нас за леском, за рощицей вдалеке, был едва виден конный отряд.

– Тоже Ваши?

– Нет, то половцы, но чего они тут?

Парни насторожились, коснулись своего оружия, поправляя, как бы проверяя наличие и перекладывая поудобнее.

– Их дюжина, а нас – только двое.

– Не двое, а трое. Есть запасной меч или копье?

– Нет, паря, не получишь. Спины мы тебе не подставим. Не серчай, не ведом ты нам.

– Нож тогда хоть дайте.

– Цыц, говорю тебе!

Ладно, не вопрос, сам добуду, как говориться – зубами вырву.

Дорога проходила у дола, оврагом, значит. Ах, если бы лошади могли ходить на цыпочках! Копыта цокали по земле, как по барабану. Мы оглядывали верха, ожидая нападения. Идеальное место для засады. Скрип деревьев чудился бряцаньем лат врага. Дыхание ветра – свистом стрелы. Шорох листвы чудился осторожными шагами. Враги подкрадывались отовсюду. Скрипела тетива на натянутых луках. Напряжение возрастало. Или, может, это звенело в ушах от тревоги в душе? Даже птицы перестали петь и ждали, ждали, когда прольется кровь. Вороны, кем-то потревоженные, молча кружили и жаждали добычи. Стрекотала сорока. До конца оврага было всего-то каких-то метров пятьдесят. Но нам они казались бесконечностью. Мы вертели головами, всматривались в силуэты деревьев, не таится ли там враг. Мы всматривались и вслушивались, ожидая внезапного нападения. Время растягивалось, каждый сантиметр дороги удваивался. Каждая кочка повторялась трижды. Неожиданно порыв ветра наклонил верхушку старой, черной от времени березы. Она росла на возвышенности и была довольно-таки старой. Застонав, дерево обломилось примерно где-то посередине. Крона дерева, сбрасывая на нас листья, мелкие сучки и кору, держась на честном слове, повисла над дорогой, прямо над нами. На руки Вячеславу свалилось старое гнездо. Нас осыпало трухой, листьями, ветками и кусочками коры. Вот она – засада. Но нападающих все еще не было видно. Ни спереди, ни сзади, ни топота копыт. Ни коней, ни всадников. Тех, которых мы так ждали, видно не было.

Слух наш, поддавшись обманчивому ожиданию, рождал непонятные звуки. Ну, где же они? Ожидание утомляло больше всего.

Вячеслав держал лук наготове. Тетиву не натягивал, но стрела была готова. Фрол держался за древко своего неизменного копья. Меч был в ножнах.

Дайте хотя бы нож.

– Нет, не трогай, в вериги облачим, – скороговоркой проговорил Фрол, не сводя настороженного взгляда с края балки.

Солнце светило, но пряталось где-то там, за деревьями и кустами, за верхним краем. Неспроста дерево обломилось, ой неспроста! Будут ждать темноты или нападут сейчас?

Только скрип колес телеги, звучащий в тиши отчетливо громко, да стук рвущихся из груди сердец оглашал округу. Пульс стучал в висках. Ладони предательски намокли. Тишина, даже птицы не поют, вороны и те заткнулись.

– Бли-и-и-н горелый! Ну разве можно так издеваться над человеком?! Страшно же!

Мои охранники вздрогнули, с укором посмотрели на меня.

– Я это вслух сказал? Сорян, пардоньте! Не со зла! Все это нервы! Тем более стресс у меня, я ранитый!

Выставил руку в знак примирения.

– Да замрешь ты, свербигуз, чего копырзишься?

Фрол кипел, как самовар и шипел, как паровоз!

Я прижал ладошки ко рту, чтобы не рассмеяться.

Гримаса Фрола в гневе, дорогого стоила, а тут еще и «свербигуз» «копырзишься». Наложив руки на рот, я показывал, что всё, рот закрыл. Вячеслав прижал палец к губам и тоже шикнул. Ш-ш-ш-ш-ш, слышалось с обеих сторон. Блин, они ещё перешикиваются! Молчу! Молчу! Я едва сдерживал хохот, который рвался наружу. Блин, страшно-то как! Страшно и смешно одновременно. Получив увесистый пинок, я успокоился, взял себя в руки и притих.

В полной тишине мы всё-таки выехали на край оврага. Удол кончился, дорога выкатилась на полянку и заструилась дальше по лесу. Солнце, пробиваясь сквозь кроны деревьев, игралось, щекотало глаза и смеялось над нами.

Опасности, видно, не было. Половцы растворились, ушли своей дорогой: либо мы были им не интересны, либо не заметили нас, либо хотели остаться незамеченными. Вот дикий народ! Кто их понять сможет? Но так просто лёгкую добычу они не бросают.

– Фрол, скоро закат. Что делать будем? Ночью ехать? Не видать не зги, осесть надоть.

Волновался Вячеслав.

– Не здесь же!

Фрол проверил оружие.

Крякнул: «Разворачивай!»

– Куда?

– До ущелья. Там, в затишке, и теплее будет, и огнило скроем.

– Да-а-а-а, ночь-то будет холодной. Глянь, сколько звёзд на небе!

– А вода?

– Из мехов воды нальём, потом в ручье восполним.

Развернулись, поехали назад.

Погони так и не было.

Ночь и вправду была звёздной и холодной. Луна тонким серпом вылезала из-за горизонта. Небо было усыпано мириадами звёзд. Где-то невдалеке ухал филин. Шутить почему-то не хотелось. Склоны балки хорошо прятали всполохи костра. Со стороны и не увидишь. Но всё равно все были начеку и сидели к костру спинами. Так глаза лучше привыкают к темноте, лучше видно, что освещает свет костра.

Фрол сидел под телегой, прислонившись спиной к заднему колесу. Он предусмотрительно подстелил соломы.

Вячеслав, по другую сторону от костра, расположился у вывороченного пня, навалившись на него боком и приобняв свободной рукой.

Дружинники полностью слились с природой, и со стороны их не было видно. Хорошо был виден только костер, я и возница, который поддерживал огонь.

«Молодцы, маскироваться умеют, голыми руками не возьмешь!»

Так как мне не разрешили отходить от телеги, я взобрался на сено и, вытянувшись во весь рост, глядел в звездно-чернильное небо. Спать совсем не хотелось. Тоненький серп растущей луны почти не освещал. Зато звезды были большими и яркими. В городе таких звезд не увидишь, там освещение мешает, а здесь – просто россыпи, мириады!

«Давно ли мы вот так глядели на звезды? Просто, молча созерцая, ни о чем не думая, наблюдая за едва заметным движением, любуясь. Падающая звезда расчертила небо на две половины, сгорев – погасла. Вот же ж, не успел загадать желание!»

«А можно помедленнее, я записываю! А собственно, чего я хочу? Тут с кондачка не решить. Вернуться домой? Без документов и одежды? Любой патруль – конец приключениям, вернее, новое начало, снова – здорова! Одежду, броню, оружие? И… в армию? Предел мечтаний! Я же не лучник, не мечник! Попандос! Но приспосабливаться-то как-то надо. И, кстати, как я здесь очутился, как назад попасть? Сначала надо «вольную» получить. А еще лучше – красные штаны, чтобы все «ку» перед тобой делали. Пацакам везде сложно жить, любой чатланен или эцилоп обидеть могут. Ладно, утро вечера мудренее. Нужно вздремнуть, пусть даже через не хочу. Силы нужно беречь. Еще вон, звезда упала. И снова. И опять».

Глаза закрылись сами собой. Лицо жены улыбалось, но грустной улыбкой: «Как ты там без меня?.. Солнышко рыжее мое…»

Проснулся рано утром. Костер давно уже потух, угли уже не дымили и покрылись бело-серой золой. Возница, сложившись пополам, калачиком спал около костра. Половцы так и не напали.

«Прогуляться, что ли, пока эти двое сторожат костер?»

Взобрался я на склон балки и углубился в лес. Прошлогодняя листва, влажная от утренней дымки, скрывала шорохи шагов. Поэтому ушел почти беззвучно, даже не разбудил свою свиту. Пусть отдохнут, и так всю ночь дежурили.

Буквально недалеко от края оврага наткнулся на проклюнувшийся гриб – сморчок. Гриб как гриб. А вот и еще. Грибы! Это нечто! Сейчас как наберу полное лукошко! Но вот лукошка-то и нет. О, еще один нашли, должны быть еще. А ну, поищем. Действительно, вот еще, и вот. Грибы были недалеко друг от друга. Жаль, что лукошка нет, набрал столько, сколько смог унести в руках. Да и зачем мне больше? Не солить же я их

собрался.

В лагере в это время была суматоха. Меня потеряли, хотели идти по следам, а тут и я: «Здрасти вам! С добрым утром, грибник нарисовался, не сотрёшь».

– Чего всполошились-то? Вот он я! За грибами ходил.

– Ты эта, паря, не уходи так-то! Ибо свяжем мы тебя, а то! В веригах привезём!

Фрол усиленно делал злую мину, а в глазах читалось облегчение.

Вячеслав просто улыбался.

Позавтракали чем бог послал, грибы ушли на ура. Их отварили в котелке, дважды слив отвар. Потом пожарили с луком. Как же картофеля-то не хватает. Можно было, конечно, грибы пожарить на палочках, как шашлык, но, наверное, можно отравиться. Я в грибах несилен. Грибы они все условно съедобные. Запили наш завтрак отваром из корней и плодов найденного неподалёку куста шиповника. Каркаде – ну вот натуральный каркаде! Только из корней и плодов. Вот и мой вклад в общую копилку.

Не нахлебник я – партнёр.

На сытый желудок и ехать веселее. Парни подобрели, улыбались, даже начали подтрунивать друг над другом.

Утро разведрилось, солнышко давно уже выкатилось из-за горизонта. Дорога, как и раньше, всё петляла по лесочкам да поляночкам.

Никакой погони не было.

Ну и мы спокойно продолжили свой путь.

Новгород

Батюшка Господин Великий Новгород встречал нас открытыми воротами. По берегам Волхова, на пристанях, разгружались и загружались многочисленные суда ушкуйников. Напротив кремля расположился торг. Зажиточные купцы уже открыли свои лавки, зазывалы орали как ненормальные, стараясь перекричать друг друга, зазывали покупателей. Хозяева лавок, одетые в богато украшенные жупаны и в меховые шапки, сгрудившись, общались, опираясь на безмены. Местные красавицы уже ходили по торговым рядам, приценивались, смотрели ткани для нарядов. Отовсюду слышался крик зазывал:

– А вот пироги с щавелем, с рыбой, луком и яйцами!

– Эй, молодухи, налетай, гривны, гривны выбирай!

Потом я узнал, что гривны – это шейные украшения.

– Бублики-баранки, кому бублики?!

– Для тяти да мамашки – горшки, кувшины, чашки!

– Свежий квас, зелено вино!

– Рыба, свежая рыба, налетай – покупай, никому не оставляй!

– Сладкий сахар, хорошо! Пососи мой петушок!

– Сосут девчонки и молодцы, сосут мамаши и отцы!

– Тащи скорей большой мешок, купай мой петушок!

Скоморохи дудели в рожки, играли гусли, барабаны и бубны. Торговый люд перемежался с нищетой и каликами перехожими. Зеваки разбавлялись мелкими воришками, суровыми воинами и приезжими крестьянами. Людей было много, как и товара, на любой вкус и кошелёк. Заключались сделки, пари, велись споры и беседы. В одном углу ожесточённо торговались, в другом любовно били цыгана, пытавшегося ранее украсть коня. Жизнь била ключом! Вечевой колокол висел безмолвный, ибо не о чем было звонить: враг не наступал, пожара не было, вече не созывалось, решать задачи народу не приходилось, не о чем было ломать головы и принимать решения. Народ беззаботно процветал, жил в расслабленном режиме. Господин Великий Новгород находился на международном пути «из Варяг в Греки», он был обособленным анклавом, в нашем понимании, Новгородской республикой, государством. Никому не подчинялся, князей сам выбирал. Со всеми торговал. Это тебе не какой-нибудь там вшивый Киев, не мать городов русских, а отец. Это Господин Великий Новгород! Хотя Киев и считался столичным городом, Русь была не Киевской, а Новгородской. Если уж совсем быть честным, Русь пошла с Ладоги. Город такой есть, теперь Старая Ладога. Потом был построен Новгород. Господин Великий Новгород силу имел. От Финского залива до Уральских гор правил. От Белого моря и до Волги. Мощь!

Огромный бревенчатый княжеский терем занимал половину неба и давал тень сразу на три улицы. Все наличники и ставни были обработаны витиеватой резьбой. Само собой разумеется, венцы крыльца были причудливой формы и сплошь покрыты кельтскими узорами. Тема кельтских драконов была представлена в невообразимом многообразии. Узор переплетал сам себя, порой завязываясь в узел, а порой распускался, как цветок.

Венцы крыльца защищали бравые молодцы из дворцовой стражи, сплошь покрытые металлом. Складывалось такое впечатление, что каждую железяку на своем доспехе они натирали денно и нощно. Или, быть может, доспех был выполнен из нержавейки? Латы на солнце играли и блестели, как тысячи зеркал, будто рыбья чешуя. На плечах у воинов были алые плащи.

В терем князя нас не пускали: мол, заняты Мстислав Владимирович, послы иноземные у них, разговоры разговаривают. Обождать надо.

– Мстислав Владимирович – занят!

– Ну что? – сказал Фрол Вячеславу. – Поехали на постоялый двор али в дружину?

– Сначала сотнику доложить надо, а он уж тысяцкому.

– А там нам скажут, где быть, чего делать.

На том и порешили.

Меня передали с рук на руки таким же служивым, а те, предварительно завязав мне глаза, куда-то повезли и в конце моего путешествия поместили в сухой подвал.

Тихо, сухо, тепло. Соломкой застелено, только не выбраться. В кандалы не заковывали – и то ладно, тоже хорошо. Хоть поспать можно спокойно. Есть хлеб, вода и горшок.

Что еще для полного счастья нужно?

Себе мы сами строим замки, себя мы сами загоняем в рамки!

Только я стал засыпать, как лязгнул засов, распахнулась кованая дверь, и в келью кубарем влетел маленький, перемазанный сажей мужичок. Тут же поднявшись, он бросился на закрывающуюся дверь. Выскочить не успел – дверь закрылась перед его носом. В отчаянии он пнул дверь, ойкнув, присел и стал растирать ушибленную ногу.

За дверью кто-то смачно заржал.

Мужичок сидел, насупившись, чертыхался себе под нос.

– Лапоток-то поправить надоть, – покачал он головой и снял лапоть.

Повернулся ко мне.

– Здрав буди, Ерема я, – протянул руку для рукопожатия. – Ты это, не серчай, что я бякал, меня по оговору в клеть-то кинули. А ты кто? Как звать-величать? Чьих будешь?

Я сжал протянутую руку крепким рукопожатием.

– Зовут Игорем, так – прохожий, сын божий, обшит кожей. А с какой целью интересуешься?

– Ну, дык, для себя разуметь, с кем глаголить буду. А не ты ли, мил человек, на рынке лошадь стянул?

Я улыбнулся во все свои тридцать три зуба.

– Не-а, не я.

Вытянулся во весь рост, на спине потянулся до ломоты в костях – хрустнуло.

– Меня тоже по оговору в подвал. Меня вообще-то князь желает видеть. Со мной познакомиться хотят.

Пред ясны очи ставить будут. Интерес у него ко мне есть.

Ерема удивлённо мотнул головой: «Эвон как!?»

– А за меня байку замолвишь, сжандобишься? Дитятки малые-то без тяти остались, призреть и то некому, натравить некому, насытить нечем, зазябнуть, изгибнуть зосим! Неможно мне в клети-то быть, недужный я. Не ровна година, блазь пущу, да ококовею.

Пустил скупую мужскую слезу.

– А я век повинен буду, мы Митьки, добро-то помним, а? Узреешь – и я тебе угожусь.

– Ты ж, Ерема, какой же ты Митька?

– А ты не ведаешь, кто таковые Митьки?

– Нет, не ведаю.

Ерема хитро прищурился.

– Так ты не здешний че-ли? А отколь же ж ты? Нас тут, почитай, кожный знает.

– Да-а-а-а, про Питер не соврёшь. Или может попробовать?

– Из Санкт-Петербурга.

Санк, сант – пробовал на язык Ерема.

– Чёй-то не слыхивал. А далече ли, град-то этот?

– Далече, отсюда и не узреть.

Передразнил я его.

Ну, ты и разгаляндался! Отсель токмо острог и узреть. Из клети то.

Значит, не слыхал про такой город?

А про Ленинград слышал?

А ентот где?

Ну и ладно, не слышал, так и не слышал.

Чёй-то ты, паря, алчешь десну скрыти? Ладно, а чем, ядь, брашно мастыришь?

Это допрос?

Нет, чего ты! Не озорно сидеть то, вот я и баю-байки. Спрос – дело, не дознание. Не серчай, паря, не басалай я. Побалакаем да вечерять будем. Так годину и укоротим.

Плохо я понимал местный сленг, и поэтому злился. Вернее, чувствовал себя как не в своей тарелке. Но постепенно начал привыкать и мало-помалу начал осваиваться. За беседами время текло своим чередом. Дни сменяли ночи, ночи сменяли дни. Ерему периодически забирали из камеры, и тогда я скучал. В один из таких дней пришли и за мной. За окованной дверью послышался лязг засова, дверь заскрипела и распахнулась. В проеме стояли Фрол и Вячеслав.

Как оказалось, от камеры, где меня держали, до княжеского терема идти было недалеко. Ворота в терем были закрыты, и их охраняли сурового вида кмети.

Как и в прошлый раз, Вячеслав доложил о прибытии начальнику стражи, вышедшему нам навстречу. Тот удалился в терем, потом выглянул, поманил рукой. Нас впустили внутрь. Фрол и Вячеслав держались позади.

На резном стуле восседал молодой, на вид довольно крепкий мужчина. Волосы зачесаны назад, стянуты в конский хвост. Виски выбриты. Подстриженные усы, короткая бородка. Белая длинная рубаха, украшенная красными цветами по вороту и с белой вышивкой на красной широкой кайме в области горла. На талии рубаха перетянута плетеным красно-белым кушаком. На плечах красные квадраты, так же с вышивкой, но уже с белой. Черные шаровары заправлены в красные кожаные сапоги с загнутыми носами. Глаза синие, взгляд серьезный, умный, проникающий до глубины души.

Сопровождавшие меня воины поклонились в пол.

– Здравствуй, княже!

Фрол толкнул меня в спину, заставляя тоже кланяться. Поклонился и я.

Князь Мстислав Владимирович кивнул.

Чтобы не утомлять читателя клинописью и старославянским сленгом, предлагаю суть всех разговоров описывать по-русски, на современном русском. А словарик разместим в конце. Договорились? Итак, продолжаем.

– Как звать?

– Меня? Игорем.

– Как тебе, Игорь, почивалось?

– Как на гулянье: комар пел – я плясал да в ладоши хлопал.

– Как с князем разговариваешь?

Кинулся было помощник князя, что по левую руку.

Князь приподнял руку и бровь, останавливая.

– Вижу, веселый ты парень – дерзкий. Откуда ты, такой, взялся? Пойдешь, может, в скоморохи? На пирах будешь петь и веселить. Песни, может, веселые знаешь? На чем играть умеешь? Рожку обучен, или гуслям?

– Прости меня, князь, не хотел я тебя огорчить, может, невольно так случилось.

Не гусляр я и не песенник, другому ремеслу я обучен. Много чего знаю, многим полезен могу быть. Могу научить подданных твоих, как политес организовать, спирт самогонный гнать. Могу бою ближнему обучить твоих ратников. Порох делать могу, да оружие знаю. Знаю, как сделать оружие, которого нет ни у тебя, ни у врагов твоих. Пока нет.

Могу быть полезным в лечении, в науках разных, строительстве, в звероводстве, рыбоводстве, сельском хозяйстве. Много в чем. Спроси меня, что хочешь узнать? Может быть, я знаю, и знаниями поделюсь.

Князь, задумавшись, изрек:

– А не плут ли ты? Хочешь жизнь свою спасти, да предлагаешь мне всякое. А сам – никчема! Пустой человек.

– Испытай меня тогда, князь, если мне не веришь. Пусть мудрецы твои меня испытают. Есть у тебя ученый люд? Если я знаю то, что знают и они, значит, не вру я тебе.

Видимо, князь не поверил. Отправил назад в клеть.

Правда, кормили уже не хлебом и водой, а кашей. Отвары вместо воды, бульон опять же.

Еремы в келье уже не было. Видимо, забрали, а вернуть забыли.

Так неделю и просидел один.

Стража не очень общительна. Судьбу Еремы выяснить не удалось.

Может, выпустили, а может, на Колыму отправили.

Через час, примерно, в келью пришел дьяк. Назвался он Мефодием. Ряса из черного сукна выцвела вся, перевязанная бечевой. Четырехгранная шапочка, косица да козлиная бородка, которую он постоянно оглаживал. Видимо, мой первый экзаменатор. Познакомились, оказался неплохим мужиком, но очень серьезным. Спрашивал меня про лунные фазы, про продолжительность года, про земледелие, скотоводство, сыроварение. Когда я ему еще и про звероводство рассказывал и о рыбоводстве, он слушал, не перебивая. Добил его рассказ о разведении дождевых червей. Я ему пояснил, что дождевых червей, так же как и любую скотину, можно разводить и выращивать. Червей можно использовать в птицеводстве, повышается яйценоскость. Гумус – продукт жизнедеятельности червей, лучшее органическое удобрение. Для сельского хозяйства – самое оно. Напоследок я ему рассказал про пивоварение. Он сказал: "Это тайна монашеская, и на Руси не умеют пиво делать". Но про пиво знал. Ушел, на вид задумчивый, видимо, озадачили мои ответы и рассказы.

Следующим был итальянец Гильермо, плохо говоривший на русском, но зато язык цифр воспринимал на ура. Исписали мы с ним углем все стены кельи, в которой меня держали. Благо, они были беленые. Тоже ушел довольный, как кот.

Вот настоятель монастыря был явно противоположного мнения. Он задавал вопросы по религии.

А что я мог ему рассказать? Я в церковь заходил лишь для того, чтобы свечку поставить. Ну, знал какие-то праздники, но не священник же я. Рассказать ему, как обстоят дела в современной церкви, язык не повернулся. Он предлагал покаяться в грехах и молиться. Невольно вспомнился анекдот про бабушку, которую внучка чуть на тот свет не отправила. Внучка ходила за бабушкой и требовала: «Молись и кайся, кайся и молись!»

Весь день бабушка была в шоке, пока не пришли родители девочки и не объяснили, что внучка хотела мультик про Малыша и Карлсона.

В итоге я признался, что я агностик, но пообещал, что буду молиться и посещать церковь. Поцеловал на том крест, и мы расстались.

Последним заявился кузнец.

Кузнец и кузнец. В кожаном переднике, как в сказке, с кожаным ремешком на лбу. Звали его Илья. Как Илья Муромец, такой же кряжистый. Долго меня пытал про оружие, которого ещё нет, рассказал ему про пушки и пищали, про запальные и батарейные карабины. В общем, целый ликбез устроил: как их делают, как заряжают, как из них палят. Кузнец убежал одухотворённый, счастливее всех. Глаза горят, губы подрагивают, руки трясутся. Свой парень, изобретатель.

Придется чертить чертежи. Не уверен, что у него все получится, тем более с первого раза. Ствол не так просто смастерить, тут технология нужна. Просто расковать металл в блин, а потом закатать этот блин в трубку – ничего хорошего из этого не получится. Развернет, раздует, убьет кого-нибудь. Предложу ему для начала вылить ствол. Может быть, и токарный станок совместно изобретем.

Как ни странно, после этих импровизированных экзаменов меня отвели в каморку, типа кельи. В углу стояла кровать с матрацем, набитым сухим сеном. Из того же материала была подушка, ансамбль завершало лоскутное одеяло. Окон, в моем понимании, в келье не было, лишь где-то наверху, в глухой стене, маленькое оконце. У кровати стоял табурет. Больше в келье ничего поместиться не могло.

Уже не подвал, но в город так же до сих пор не пускали. Вспомнил, что обещал Ереме-Митьке замолвить за него слово перед князем.

Вроде как мне должны были уже верить.

Попросил аудиенции у князя Мстислава Владимировича.

Не сразу, но через день меня опять привели в княжеские покои, вернее, в тронный зал, как бы я это назвал.

Мстислав Владимирович восседал на резном стуле. Наклонив голову вперёд, произнёс:

– Чего желаешь? Случилось что-то или хочешь в чём-то признаться?

– Великий князь Мстислав Владимирович, хочу узнать судьбу знакомого моего, с которым вместе время коротал в клети. Просил он слово за него замолвить. Не виновного в клетях держат. У него дети малые, голодные, холодные, без всякого присмотра остались, и помочь некому. И он болезненный. Нельзя ему в клети сидеть.

Мстислав Владимирович улыбнулся одними глазами, виду не подал:

– Ступай, Игорь, не твоя это забота. Ты делай, что обещал, с остальным уж я сам разберусь.

Глава II

Утро

Ну вот, вроде как свобода. Мнимая, конечно, но свобода. Раньше меня в город и не пускали. Теперь до импровизированного научного центра пешком пять минут. Больше никуда идти нельзя, за этим серьезно следили.

«Сколково» организовали спешно. Помещение нашлось, научный люд собрали, и рабочие руки дали. Еще бы, для такого дела – можно сказать, научно-технический прорыв!

Началом послужил кружок юных техников-пироманов. Наша главная задача – создать порох. Обещал я князю порох сделать. Дал слово – держи. Пироксилин я здесь, конечно, не создам, не смогу найти ингредиенты и необходимое оборудование. Но дымарь вполне можно организовать при данных, доступных мне технологиях. Кроме того, дымный порох не такой резкий, как пироксилин. А значит, небольшой перевес порохового заряда на износ оружия отразится не сильно. Сразу не разорвет. Петр Первый, к примеру, проверял качество пушек троекратным зарядом дымного пороха, и ничего, выдерживали.

Теперь о том, как сделать порох. Три составляющих ингредиента: угольная пыль, селитра и сера. Если с углем проблем не было, то с селитрой и серой была засада. Серу можно было найти только там, где был выход земляного масла, короче – нефти, или там, где был вулкан. Месторождений нефти, известных на Руси, было очень мало. С селитрой еще круче: как ее добывать и что это такое, не знали. Очищать птичий помет тоже не умели. Ну и как делать порох? Я вас спрашиваю! Какой толк от пушек или даже ружей без пороха?

Как ни странно, серу на Руси знали. Невероятным образом потом и селитра нашлась. Осталось смешать и растолочь до пороха в ступке.

Настал день «Икс». К этому дню мы основательно подготовились.

Корпус ракеты, которую я мастерил, был сделан из длинных листьев травы астрагала. Пришлось переплетать листья травы в несколько слоев, подобие циновки. Навивать на деревянную конусовидную оправку, заранее пропитанную воском. Все это, послойно, было пропитано мездровым клеем. Бумага была на вес золота, поэтому работал с подручными материалами. Эпоксидной смолы тоже не было. Ну, не изобрели пока, а я ее состав не знаю.

Обещал же я князю штуку смастерить пороховую. Сам порох ему пока, как и не нужен, применение давай.

Ракета получилась, хоть и небольшая, зато полетела как надо.

Как тебе такое, Илон Маск? Как тебе такое, Королев, Циолковский и толпа древних китайцев?

Мне давали все, что я просил, кроме личной свободы. Не то что за город, на базар не отпускали. Это я не жалуюсь, это я горжусь. Меня берегли и мной дорожили.

Монахи разных рангов приходили ко мне постоянно, консультировались по разным вопросам. Как оказалось, князь поставил процесс. Порох готовили совсем в другом месте и совсем в других объемах.

Селитру и серу привозили издалека. Уголь был местный, березовый. Добывали деготь, заодно и уголь жгли без доступа кислорода в печах. Не уголь, а сказка. Активированный. Хоть противогазы делай.

Паломничество ко мне продолжалось. Уже непонятно было, кто экзаменатор, а кто приходил учиться, выкачивать мои знания. Вопросы сыпались, как из рога изобилия, на все приходилось отвечать.

Князь выделил мне цивильную одежду, людей и новое, специально построенное, помещение. От дорогой одежды я преднамеренно отказался. Носил повседневную, как у простых жителей, льняную рубаху, такие же штаны и лапти с онучами. В новом «Сколково» можно было делать всё. Мы чертили и писали не на грифельных досках, а на восковых. Ставили опыты, всё, что было душе угодно. Клуб юных техников и алхимиков. Только пионеров не хватало. Были послушники. Как-то само по себе всё организовалось. Это же «Научное общество». Не без князя, конечно, но он был, как бы, не при делах, вечно занят и недосягаем. Мне разрешили гулять, но совсем недалеко, в пределах княжеского терема, «Сколкова» и до казематов. На рынок не пускали. Прогуливаясь по городу, я добрел до казематов. Спросил стражей о судьбе друга Яремы – Митьки. Они только пожали плечами, мол, нет такого. И не было никогда. Видно, и правда, Митькой звали. Меня интересовала его дальнейшая судьба, судьба его деток. Переживал я за него. Даже скучал по нему, сдружились же. Но мало-помалу, увлекшись заданиями князя, научным обществом, так, что постепенно забыл про Митьку.

Появились другие интересы и дела. Я так был увлечен работой, что почти забыл, где нахожусь. Бред воплоти! Времени не хватало, иногда так был погружен в работу, что забывал поесть. Благо, послушники напоминали и чуть ли не насильно кормили. Пища была так себе: скудная, однообразная. Даже похудел, как-то осунулся.

От работы пришлось отвлечься, когда княжьи поварешки, по настоянию князя, пришли ко мне учиться. Это было что-то! Лица надменные, с презрением. Мол, учи ученых! Мы сами с усами. Да, да, толстые сватьи-бабы-бабарихи и с усами! Потом, когда я сам приготовил обед, а они попробовали мою стряпню, их отношение к учебе резко изменилось. Теперь эти «сами с усами» не отставали от меня, хотели новых рецептов. Я великодушно делился тонкостями и знаниями в кулинарии. Они готовили кушанья князю, а я снимал пробу в княжеском тереме, конструктивно критиковал, улучшал качество. Уж чего-чего, а покушать вкусно я люблю.

Отношение ко мне как-то изменилось. Я становился всеобщим любимцем. Может, мне это казалось или выдавал желаемое за действительное, но каждый старался мне угодить. Ко мне приходили с идеями, решениями, вопросами. Можно сказать, что для этих людей я был гуру, богом. После князя, конечно: уж его-то народ точно любил. Суров был князь, но справедлив, а князю иначе и нельзя. Того, кто на высоте, со всех сторон видно, тут нельзя оплошать. Князь следил за моими делами и успехами, но издалека. Не лез, не мешал, только оберегал и помогал, как мог. Из пустоты, неоткуда, вдруг появлялись нужные вещи, ингредиенты или материалы, инструменты или нужные люди, специалисты. Стоило лишь поделиться мыслями со своим окружением. Князь знал все, умел работать с агентурой!

Вылазка в город

Какой замечательный, солнечный денек! Лишь пара-тройка небольших облачков лениво ползли по небу. А что, если прогуляться? Тем более что мне разрешили гулять по городу, везде, кроме портового района. Я с удовольствием оставил свою лабораторию. Делать было особо нечего. Всю тяжелую работу по истиранию угля, серы и селитры я доверил своим ученикам и сподвижникам, которые теперь трудились и учились под моим началом. А сам решил прогуляться по городу. Для здоровья полезно, а то застоялись кони в стойлах, засиделись хлопцы в седлах. Торговый люд без дела не сидел, торговля шла бойко. Кочи, ладьи, челны разгружались и загружались, отчаливали и причаливали. Зазывалы на разные голоса, в стихотворной форме, привлекали к своему товару. Полуголые, крепкие и не очень люди таскали бочки и тюки. Суровые стражники сторожили. Вот здоровенный викинг, кельт или скандинав, с огромной двойной секирой, вернее, либрисом или лабрисом, за спиной – не помню, как правильно. В одежде из шкур с нашитыми на нее бляхами и кольцами из металла, важно шествовал в сторону торга. Я им даже залюбовался: как хорош был шельма! К слову, рогов на шлеме не было.

Что за девка! В сарафане и расшитой крестиком рубахе, простоволосая, с непокрытой головой, чуть не сбила меня с ног. Она обернулась, посмотрела куда-то за меня и вновь пустилась наутек. Только ее белая коса, подвязанная голубой лентой, мелькала вдалеке, то вдруг появляясь, то теряясь в толпе.

Опять, чуть не сбив меня, за девкой несся мужичок. Молча бежал. Босиком, в видавшем виды зипуне, драных штанах с отвисшими коленями и войлочной шапке.

«Эй, а поаккуратнее можно?» – Даже не обернулся – гад!

«Так, спокойно, ну мало ли куда торопятся люди. Путь себе бегут».

Не придавая значения происшествию, я шел себе дальше, бормоча про себя.

Гулялось, дышалось. Запах дегтя и смолы щекотал обоняние.

Краем глаза вдруг заметил, как мужичок прижал эту девку с голубой лентой в белых волосах к стене, в тихом углу. Что-то тихо шепчет ей на ухо, а руку на горле держит. Как она ни старалась, а вырваться из цепких рук у нее не получалось.

«Так себя вести в цивилизованном обществе ну совсем не положено!»

«Я ж герой, должен призвать к ответу. Или хотя бы выяснить, не нужна ли помощь? Вдруг не справится мужичок. Так хоть подержу смогу, подсоблю, чем могу».

«Эй, любезный, может, помочь чем надо?»

«Иди куда шел».

«Уж больно неучтив ты, я ж помощь предлагаю. Вдруг не справишься, а?»

Мужик осклабился, в руке блеснул нож.

«Ну, это совсем не по-товарищески».

«Бросил бы железку-то, не ровен час, порежешься или кого ткнешь в глаз. Как без глаза-то?»

Мужик шел с ножом на меня, смотря из-под бровей. Казалось, что про девку-то он совсем забыл.

Она, воспользовавшись моментом, скользнула за мою спину.

«Мужик, ты успокойся, зла тебе не желаю, только помощь предложил. Успокойся, понял?»

Мужик наступал, даже не остановился.

Мужичок, а ты уверен в своих силах? Иногда стоит подумать: стоит или не стоит?

Вот вам урок номер два: чаще оглядывайтесь, особенно в уличной потасовке.

Девка, воспользовавшись моментом, запрыгнула сзади на спину, обхватила шею и стала душить.

– Ну, ёк-Макарёк! Я ж тебя спасал, отстань дура! Отцепись, говорю!

Мужичок спрятал нож, достал верёвку и бросился в атаку.

Откуда ни возьмись, ещё один невзрачный член общества кинулся помогать этим двоим.

– Ну не честно же: я один, а вас трое, как-то не по понятиям.

Что делать? Пришлось резко наклониться вперёд.

Девка, не ожидая подвоха, полетела, хватая воздух руками, прямо на мужика с верёвкой.

А я, присев на корточки, завалившись назад, кувырком через спину, резко выпрямил ноги.

Удар ногами пришёлся второму прямо в грудь.

Тот отлетел спиной вперёд и рухнул навзничь на спину.

Как ни странно, после такого падения оправился быстро и уже шёл в атаку.

Первый вылез из-под девки, тоже шёл в атаку с другой стороны.

Второй кинулся, норовя садануть кулаком, но, получив удар ногой в колено, потерял равновесие и снова упал.

Нападали в полной тишине, только усиленно сопели. Окружили с трех сторон, бежать не получится.

Первый мужичок все-таки опять достал нож, веревку отбросил в сторону. Девка взяла камень. Второй мужик засучил рукава.

– Это уже серьезно, может, поговорим?

– Не о чем нам говорить.

Откуда-то сверху, на первого мужика, сзади, тенью, свалилось тело. Тот, охнув, обмяк. Как кошка, тело, тенью бросилось на девку и с маху уронило ее, дернув на себя за ноги. Воспользовавшись заминкой, я сократил расстояние со вторым, махнув снизу, нанес тому удар в челюсть. Лязгнули зубы, изогнувшись назад всем телом, второй рухнул всем весом навзничь, спиной на землю.

Все три тела теперь лежали на земле. Девка пыталась вырваться, остальные встать уже не пытались.

– Бери веревку, связывай.

Я посмотрел на спасителя.

– Ерема-Митька, где ты был? Я ж тебя искал.

– Знаю. Не стой столбом, связывай. Давай, помогай.

Мы вдвоем споро связали всех троих.

– Я ж говорил – пригожусь? Все, иди домой. Сам тебя найду.

Послышалось бряцанье. Я оглянулся: к нам трусцой бежали воины, видимо, из княжеской дружины.

– А ты как?..

Ну вот, опять Ерему Митькой звали, его и след простыл. Действительно, это была дворцовая стража, прибывшая, как всегда, к шапочному разбору.

Нас всех, четверых, потащили в казематы.

– Вот же ж, что за напасть?! Опять в клети.

Как я ни пытался поговорить, меня упорно тащили в подвал.

– Я ж свой, я князю помогаю, а меня в клети?

– Молчи, пока по зубам не получил. Разберемся.

Половцы

И действительно, не прошло и получаса, как засов лязгнул, дверь скрипнула, и в клеть заглянул кузнец Илья.

– Вот ты где! А мы его по всему городу днем с огнём да с собаками ищем, а он тут отдохнуть решил!

– Кого согнём, кого разогнём?!

Я протиснулся в окованную дверь каземата.

Илья склонился ко мне ближе и уже шёпотом на ухо:

– Князь зовёт.

Мы помчались в княжеский терем.

В тереме собрались отцы города, что-то между собой энергично обсуждали, кивали в знак согласия, оглаживали пышные бороды.

Князь Мстислав Владимирович свысока наблюдал за происходящим.

– Что происходит?

– Половцы, – отозвался Илья.

– Несколько отрядов совсем недалеко от Новгорода, разведка сообщила.

– Что им надо?

– Скорее всего разведчики. Нюхают.

Князь поднялся, все притихли.

– Вы пока решайте тут, я отойду.

Прошествовал величественно к выходу.

Мы с Ильёй последовали за ним, прошли в небольшую комнатку, заперлись втроём.

Мстислав Владимирович обратился ко мне:

– Грядёт война.

Без пафоса, всякой патетики просто спросил:

– Можешь что-то предложить?

Мои знания школьной программы и юношеские увлечения простирались далеко за пределы знаний местной элиты научного мира. Понятно, что и князь старался всячески помочь. Он видел потенциал и, конечно, свою выгоду. Особенно он поддерживал прикладную науку, а в особенности военную сферу. Правда, ресурсов не жалел. И на том спасибо. Что касаемо фундаментальной науки, относился к ней как к ереси. Зачем князю всякие протоны и нейтроны, физика, высшая математика и, в особенности, какая-нибудь теоретическая термодинамика? Князю нужна была военно-прикладная наука.

Особенно князю понравилась предложенная тема ракет на твердотопливном двигателе. Тот прототип, который я смастерил, был без боевой части, просто ракета: вжух в небеса – и всё. И то она наделала шуму.

Я предложил оснастить ракеты боевой частью, чтобы при падении на землю или на врага они бы взрывались. Ракеты запускались бы без особых приспособлений, прямо из рук бойцов.

Позже была создана целая пиротехническая мануфактура, где серийно производили ракеты и гранаты. Вместо бумаги для папье-маше, из которого делался корпус ракеты, использовались наполовину высушенные листья деревьев и травы. Готовое изделие сушилось целиком. В единое целое изделие собиралось с помощью клея. Клей готовили из мездры, жил и костей животных. Боевая часть делалась из керамики, потом начинялась порохом и твердым реактивным топливом. Для среднего наступательного и оборонительного боя было предложено использовать гранаты. Так же, как и боевые части ракет, корпуса гранат были выполнены гончарным способом.

Гончары были привлечены по всей республике, и налоги взимались специальной гончарной продукцией. По особым чертежам гончары производили оголовки ракет и корпуса гранат. Так выполнялся «воензаказ». От остальных податей гончары освобождались.

Ракеты и гранаты получались что надо, но их нужно было уметь применять. Князь для дружины организовал целое учебное заведение. Пушки – пушками, а ракеты и гранаты были легче, менее затратные в производстве и могли делать свое дело.

Надо же, практически дендрофекальная конструкция, а какой эффект! Невероятно!

Князь готовился к войне, и полевые испытания нового оружия придавали ему уверенности. Пушек, готовых к регулярной стрельбе, все еще не удавалось создать, как и ружей. Мы с Ильей потом, гораздо позже, создали опытный образец пушки. Он исправно стрелял, но сделать пушку в боевом исполнении… Задача стояла прямо-таки затратная и сложная.

Мощное орудие должно было быть громоздким и тяжелым, поэтому тащить его по пересеченной местности должно стать делом сложным. Создать такое орудие тоже дело затратное и сложное. Во-первых, требовалось найти большое количество воска для изготовления матрицы или опоки. Во-вторых, требовалось найти достаточное количество материала для отливки в опоку. А металл нынче дорогой. Кроме того, металл требовалось расплавить где-то. Мощностей для изготовления пушек просто не было.

Все это напоминало клубок ниток: потянешь за ниточку, а она все не кончается. Тянется одно за другим. Вот и выходит, что строить пушки рано. Сначала нужно создать металлургическую промышленность. Для этого нужны средства, а их, как вы понимаете, не было.

Дружина в «учебке» регулярно занималась метанием гранат и запуском ракет, ближним и рукопашным боем. Некоторые приемы из «будущего», которые я знал, вызвали неподдельный интерес. Давид победил Голиафа, поймав того за палец. Это была сенсация. Среди служивого люда я уже тоже пользовался уважением. Как говорится, набрал скиллов и левелап, как в компьютерной игре RPG.

Теперь я свободно гулял в пределах города, мог торговаться на рынке, покупал, что хотел, но за мной тенью незримой ходил невзрачный мужичок. Я случайно его обнаружил – классный топтун. Князь мной дорожил и без соглядатая меня на прогулки уже не отпускал. Не то, что я мог предать князя, нет, конечно, меня просто могли похитить. Как вы помните, попытка уже была.

С разрешения князя я организовал приют для беспризорников и детей неимущего сословия.

Республика ШКИД получилась с далеким прицелом на будущее. Князю я объяснил, что дети – наше всё. Пусть лучше будут при деле, приносят пользу, учатся, чем пропадают или маргинализируют.

Организовали артельное училище, кадетский корпус.

По моей просьбе привезли и Микитку с дедом Саввой. Мы все втроем теперь живем вместе, теперь не вдвоем.

Ох, и лицо же у него было, когда мы встретились! Микитка меня сразу и не узнал. Стоит такой парень, встревоженный, среди двора, войлочную шапку в руках ломает.

Но гордый, орел, возмужал! Дед Савва сразу узнал, заулыбался. Микитка потом, когда тоже меня узнал, в объятья кинулся, долго не отпускал. Он потом долго рассказывал, как они добирались, как тревожились: зачем их в Великий Новгород везут? Времени-то прошло, как меня увезли, немало. И подумать не могли, что это я их вызвал. Пришли дружинники, велели собираться, посадили на телегу, да и увезли незнамо куда. Уж потом сказали, что в Великий Новгород едут, но вот зачем их везут, так и не сказали.

Как я и обещал, Микитку стали обучать ратному делу и не только.

Деда Савву определили к "волчатам-сеголеткам" – так называлась младшая группа кадетов. Дед стал хорошим наставником. Оказывается, в молодости он был наемным воином. Отбился он от отряда наемников. Как-то бросили они его, тяжело раненного, умирать, не добили даже, да и их порядки ему не очень нравились. Поэтому так и остался Савва в этих местах. Лечить умел и убивать, но выбрал путь лекаря, тем и жил. А потом и Микитку приютил. А не женился, потому что одной лишь женщине он верен был – Настеньке. Она-то его и спасла тогда, раненного, выходила. Полюбили они, жили душа в душу. Что еще надо? Только беда случилась. Напали, видать, те наемники на деревню, когда он в лес за дровами уехал. Не стало его любимой Настеньки. Как почуял чего, топор бросил, прибежал он к дому – деревня горит, в живых никого, а она у дверей, еще чуть живая, лежит. Его дожидалась. Улыбнулась ему, когда он её поднял, и на руках у него затихла. На могиле и поклялся он тогда найти и отомстить, и ей лишь верным быть. Так и жил с этой клятвой всё время. Наёмников тех всё ещё не встретил, но и не женился больше. В Микитку души не чаял, хотя и не показывал. Относился к нему как к собственному сыну. Обучал тому, чему мог, чего сам знал, строго спрашивал, шалить не позволял, сурово не наказывал. Подбадривал, хвалил за успехи, был благодарным и всегда старался объяснить. В общем, чисто мужское воспитание. Микитку определили к волкам, в среднюю группу кадетов. Подготовка у него уже имелась, да и по возрасту как раз. Микитка ходил довольный и гордый. На следующий год перейдёт к медведям. А там уже, после выпуска, и в дружинники попадёт.

За то время, пока я работал на князя в качестве эксперта и консультанта, промышленность железного века шагала семимильными шагами. Кадеты росли, дружина обучалась. Летучие отряды пластунов вели разведку границ и обстановку за границей республики. Спокойное время кончалось. Была организована разведка и контрразведка, впоследствии тайной канцелярией обзавелись. Да, конечно, я не мог всего знать, но всё, что я знал, я передал во благо людям князя.

Новгород обретал силу, которой раньше не имел. Теперь это был не просто гордый город. Это была свободная республика с передовой промышленностью, сплочённым народом и мощной банковской структурой. Новгород давал деньги в рост, закупал необходимое сырьё, за долги забирал всё, что имело хоть какую-то ценность. Новгород был частью Киевской Руси, но Киеву не подчинялся. Это немного злило киевского князя, но он ничего не мог с этим сделать. Одновременно киевский князь Владимир гордился сыном и завидовал ему. Сын обошёл отца на повороте. Теперь отцу придётся что-то с этим делать, либо принимать всё так, как оно есть. За сына можно и порадоваться, а вот властью делиться даже с сыном – себя не уважать. Мстислав Владимирович, наоборот, не желал смещать отца Владимира Мономаха, он помогал ему укреплять власть, как мог. Поэтому Владимир Мономах был спокоен за сына Мстислава, верил ему как себе и гордился. Наступали тяжёлые времена, война за власть была не за горами. Киевская Русь начала потрескивать по швам, и только Владимир Мономах держал её в своём кулаке. В 1125 году Владимира Мономаха не стало.

Для производства пороха и топлива для ракет не хватало рук. На возвышенности построили ветряную мельницу. Она простенькая, но свое дело делала. Освободилась рабочая сила, появились новые специальности. Одни заготавливали камыш, астрагал, рогоз и листья деревьев. Другие плели циновки. Третьи создавали корпуса ракет, пропитывали все клеем и следили за сушкой готовых корпусов. Четвертые заправляли ракеты порохом и ракетным топливом. Каждый выполнял свою операцию. Организовали конвейер. Работники там менялись местами каждый день. В итоге производительность труда была на высоте. Уставших людей было мало, все были мотивированы. Армия была оснащена. Каждый боец имел в своем арсенале не только по три гранаты, но и по две ракеты. Каждая ракета хранилась в прочном тубусе. Из него же и запускалась. Тубусы были многоразовые, а вот ракеты нет. При взрыве ракету разрывало. Осколки керамики летели во все стороны, впиваясь в любое препятствие, попавшее на пути. Плоть осколки керамики буквально раздирали. Страшное оружие. Женевская конвенция точно бы запретила такое, но конвенции еще не существовало.

Мстислав Владимирович сокрушался: «Эх, мне бы такое оружие да на реку Медведицу, когда били Ярослава Святославовича, брата Олега Святославовича! Глядишь, и Олега бы сразу же потом окоротили, не ушел бы в степь к половцам. Видишь ли, Киевский трон им нужен был». Сжал кулаки, вспоминая: «Отца уж нет, остался я один, братья не в счет, лишь жаждут власти. Половцы как у себя дома хозяйничают, постоянные набеги, грабят и снова в степь. Идти на «Вы» нужно, чтобы другим неповадно было, истребить проклятое семя, под корень истребить». Глаза князя горят, кулаки сжаты, желваки на скулах с кулак- ходуном ходят. Потом оглянулся на дверь: «Алешка, вели коней запрягать. В Киев поедем».

Пушечка

Когда ты занят чем-то интересным, время летит незаметно. За делами неделя сменяла неделю, и вот уже наступала следующая. Князь, будучи в городе по делам, частенько звал к себе в терем. Думаете, в «Гости»? Ага, как бы ни так! Коня в гости зовут не мед пить, а воду возить. Князь желал во все вникнуть, все потрогать, поиспытывать, все планы повыспрашивать. Как только стража самозабвенно проорет: «Еду-у-у-уть!», все, собирайся, умывайся и на ковер к князю.

Обычно я нахожусь либо в «НИИ» местного разлива, либо в кузне у Ильи, с которым мы сдружились. Как-то стали, скованные одной целью, связанные одной цепью. Не вериги, конечно, но все равно пуще неволи.

Илья оказался рационализатором и изобретателем. То игрушку какую смастерит чудную, то нож сделает, то цацку затейливую выльет.

Кузня от терема князя находилась долече, недалеко от входа в город, у торга. Все путники к Илье шли: кому коня подковать, кому какое кольцо или фибулу затейливую для плаща справить. Мастер был на все руки. Ну а нас с ним потом связала артиллерия: пушки и пищали.

Спорили до хрипоты в голосе. Я предлагал сначала маленькое орудие сделать, а он спорил: «Зачем маленькое? Давай сразу сделаем громадное орудие, всех врагов убьет!» Вдохновил я его, конечно, по полной программе. Вот он, веря мне, и говорил: «Ты же знаешь, как надо! Ты же сам рассказывал!»

Никогда не обнадеживайте людей.

В итоге я его убедил. Начали делать маленькую пушечку, чтобы технологию изготовления, значит, отладить.

Вспомнил детство золотое: лепку из глины и пластилина. Только вместо пластилина был воск и свиной жир.

Вместе с Ильей пошли мы на промысел. Воск собирали по всему городу, обошли всех бортников.

Между дел я задал Илье вопрос. Я спросил его: «а почему на лошадях седла без стремян»?

– Как это?

– Ну, седло есть, а стремян нет.

– Что такое стремя?

– Давай – ка, к лошади подойдем.

– Вот смотри, стремени нет, вот здесь оно должно висеть, чтобы можно на него опираться. Я изобразил на пыльной шкуре животного полосу и кольцо. Крепится ремнем к седлу, в кольцо вставляют ступню, и на стремена опираются. Можно привстать, крепче держаться, легче управлять, и вообще удобнее, чем без него.

– Давай соберем, воска, а в кузне, я тебе нарисую стремя.

Того, что собрали на пушку, не хватит. Решили дополнить свиным жиром, конечно же, топленым.

Для начала мы пришли к гончару Фоме. Попросили обмазать глиной более-менее ровную палку так, чтобы изделие стало ровным и круглым, как черенок для лопаты. Каждый раз, когда Фома приходил с готовым изделием, как он считал, нам приходилось отправлять его обратно. Идеальной ровности цилиндра он не мог добиться. Гончар грозил нам расправой, обещал прекратить с нами все дела, пожаловаться князю. Каждый раз он грозился чем-то новым, но неизменно каждый раз возвращался.

Наконец-то Фоме удалось добиться требуемого качества. Он в очередной раз пришел с готовым изделием на вытянутых руках. Он нес эту палку, обмазанную глиной, так бережно и нежно, как какую-то фантастическую ценность.

На этот раз Фома добился результата. Высохшая глина ровно покрывала палку. Черенок был гладким и ровным, идеально круглым. Даже трещинок не было видно. Когда я небрежным движением прилепил к торцу «черенка» тоненькую колбаску сырой глины, гончар чуть в обморок не упал. Послал нас с Ильей далеко и надолго. Растроганный, в сердцах удалился восвояси.

Ну что с него взять? Темнота. Откуда ему было знать, что нам нужен прямой и ровный ствол, а вот ровность запальника была не обязательна. Ну, я, конечно, постарался, как мог, чтобы и эта часть была прямой. Не сверлить же дырку в стволе пушки! Тем более что сверла у меня не было. Можно же и литьем изготовить, как надо.

Вторым этапом работы над пушкой было обмазать «черенок» свиным жиром толщиной в сантиметр-полтора. Придать изделию конусовидную форму. Лепить из жира пушку в кузне не представлялось возможным: жир подтаивал от тепла рук. Пришлось искать холодный подвал. Ледник был не в каждом доме, но все же нашелся. Отправились туда проситься на постой. Вы знаете, а окоченевшими руками лепить из свиного жира хоть что-то – то еще удовольствие. Теперь представьте то же самое, но уже кропотливое занятие. Представили? Теперь нужно дать жиру окончательно застыть в подвале до твердого состояния. Из воска наделать колбасок, налепить на пушку из жира колец вокруг жерла для укрепления орудия, всяких там вензелей для красоты. Сделать мушку и целик, прилепить прототип крепления для лафета – такие штыри по бокам пушки, на которых она качается, когда без упора, для настройки угла относительно горизонта.

Третьим этапом стало изготовление опоки. Развели гончарную глину до полужидкого состояния, как кефир. В подвале стали этой глиной обмазывать изделие. Глина с жира скатывалась и не прилипала. Первый слой особенно был трудным. Но когда осыпали песком, а только потом стали обмазывать, дело пошло веселее. Второй и последующие слои глины ложились хорошо. Мы мазали глиной, давали обсохнуть, опять обмазывали, для укрепления посыпали песком. Засохла – снова обмазывать, посыпать песком. Наконец, глина затвердела. Когда мы появились на улице с нашей опокой, Фома то и дело, как бы невзначай, проходил мимо. Пытался понять наши действия, угадать, что мы изготовили. Что за кувшин с палкой в горлышке? Высматривал, подглядывал.

Когда мы сушили изделие на солнце, он молчал. Когда обжигали в горне, он не выдержал, пришел давать советы: «Так нельзя обжигать глину! Нужна специальная печь. И как вы обжигаете? Почему низ обжигается, а верх нет? Обжигать нужно все изделие, целиком».

Мы же просто вытапливали жир и воск из опоки. Нам не нужно было обжигать глину до состояния керамики.

Когда мы вырыли ямку около горна, потом палкой вниз засунули туда нашу опоку, стали засыпать песком, Фома орал, как ненормальный, сыпал проклятья и называл нас неумехами.

Мы его прогнали: зачем нам лишнее внимание? Илья тоже сначала на меня косился, но исправно работал, потом махнул рукой: «Мол, делай, как знаешь», – и мы совместно продолжили эксперимент.

Олово и медь нашлись, поэтому пушку решено было сделать из бронзы. Наступал день «Х».

– Если я не просчитался, пушка должна получиться. Горн горел, как адово пламя. Мы с Ильей меняли друг друга на мехах. Одному нереально было столько работать, раздувать пламя. Наконец расплав получился и мы, вдвоем аккуратно, вылили содержимое тигля в опоку.

– Ну, теперь можно и передохнуть.

Мы, мокрые, как мыши, покинувшие тонущий корабль, сидели на приступке кузни. Люди, проходившие мимо, оборачивались на нас двоих. Понятно, что работа кузнеца чертовски тяжела, но чтобы кузнец не мог поднять руки, чтобы помахать в ответ знакомому… Это что-то новое, из ряда вон выходящее! Получилось так, что утром мы разожгли горн, и только поздно вечером залили опоку.

– Ну, говори про свое стремя – сказал Илья, Рисуй, давай».

Я взял прутик и, трясущейся от усталости рукой, стал чертить устройство седла.

– Вот лука, вот спинка. А вот так, от седла, вправо и влево идут ремни, которые заканчиваются стременами.

– Это я уже понял. Мне интересно, как само стремя выглядит?

– Можно, конечно, сделать простые железные кольца. Но мы же хотим правильное, удобное стремя?