Читать книгу АРХИВЫ ЗАБВЕНИЯ КНИГА 1: ПРАКСИС - Группа авторов - Страница 1

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ,

Прежде чем вы перевернёте эту страницу, позвольте задать вам вопрос: что остаётся от нас, когда мы уходим?

Пыль на полках? Тени на фотографиях? Строки в чужих дневниках?

Мы живём в мире, где всё стремятся задокументировать, оцифровать, сохранить. Наши слова, наши поступки, наши страхи и мечты. Но что, если существует иное Забвение? Не то, что стирает, а то, что собирает. Не могила, а – Архив.

Представьте, что вы нашли книгу.

Не на полке в магазине. В глухом углу букинистической лавки, в коробке с пометкой «Неразобранное». Кожаный переплёт холоден, будто вобрал в себя мороз забытых зим. Вы открываете её – и видите не текст, а бездонную черноту, которая, кажется, смотрит на вас в ответ.

Что вы сделаете? Закроете? Отнесёте экспертам? Или… прикоснётесь?

История, которую вы держите в руках, началась именно с такого прикосновения.

Это история о тихом отделе редких фондов, где тишина густа, как старый мёд. О свинцовом кейсе и книге, которая не горит, а тлеет изнутри. О девушке, читающей вкус времени, застывший в чернилах. О капитане, чьё молчание громче любого крика. О майоре, для которой весь мир умещается в протокол.

Это история о последнем Архиве. О том, что происходит, когда Забвение просыпается и начинает задавать вопросы. И о цене, которую платит за ответ каждый, кто осмелится его услышать.

Теперь ваша очередь слушать.

Сделайте глубокий вдох. Вслушайтесь в тишину.

Ваше путешествие начинается сейчас.

Добро пожаловать в Архив.

ПРОЛОГ

Тишина в отделе редких фондов была особой. Не пустой, а плотной, вязкой, как старый мёд. Она захватывала звуки: приглушённый скрип дубового паркета, шорох перелистываемой папиросной бумаги, даже собственное дыхание. Это была тишина консервации, призванная замедлить время до почти полной остановки.

И потому, когда её разорвал глухой стук падающего тела, звук показался неестественно громким, наглым, как крик в храме.

Сторож Иван, обходивший галереи с фонариком, чьё пятно света скользило по корешкам веков, нашёл его в секторе средневековых манускриптов. Молодой стажер-палеограф лежал ничком на холодном каменном полу, раскинув руки, будто обнимая что-то невидимое. В его пальцах зажат был обгоревший клочок пергамента, крошечный и хрупкий, как крыло мотылька.

Но не это заставило сердце Ивана екнуться и забиться тревожно, по-стариковски.

Это было лицо. На нём не было ни ужаса, ни боли. Оно было пустым. Совершенно, абсолютно пустым. Будто кто-то взял резинку и стёр с него всё – мысли, воспоминания, само осознание «я». Осталась лишь гладкая маска из плоти, с открытыми, смотрящими в никуда глазами. В них отражалось мерцание фонаря, но не было в них ни искры отклика.

Рядом, на дубовом пюпитре, лежала книга.

Она не горела. Она тлела изнутри, источая слабый, едкий запах озона, горелой кожи и чего-то ещё – сладковатого и тошнотворного, как запах гниющих лилий. Её кожаный переплёт, старый и потёртый, был холодным на ощупь, холоднее камня под ногами. А на развороте, куда смотрели остекеневшие глаза стажера, не было ни строк вычурной готической вязи, ни сияющих сусальным золотом миниатюр.

Там была чернота.Не чернила. Не краска. Бездонная, совершенная чернота, которая, казалось, не поглощала свет фонаря, а пожирала его. Если приглядеться, в её глубине чудилось движение – клубящиеся, как дым, тени, или, может быть, это просто игра больного воображения. От неё исходила лёгкая, едва уловимая вибрация, которую чувствовали не уши, а кости, зубы, корни волос.

Прибывшие через черный ход люди в штатском не задавали вопросов. Их движения были отточенными, безмолвными. Они упаковали книгу в матовый свинцовый кейс с щелчком замков, прозвучавшим как последний гвоздь в крышку гроба. Тело накрыли тканью и вынесли.

Ивану велели забыть. Не «не рассказывать» – именно забыть. И он забыл. На следующее утро он пил чай в своей сторожке и не мог вспомнить, почему у него трясутся руки. Провал в памяти списал на скачок давления.

А книга, получившая в строгом протоколе шифр «ОП-Праксис», легла в герметичную камеру в подвале того же здания, что и библиотека, только много-много глубже. Она перестала быть экспонатом. Она стала вещдоком по делу об уничтожении человеческого разума.

Она ждала. Не следующего читателя. Собеседника. Того, чей ум окажется достаточно крепок, чтобы не разбиться при первом же касании, и достаточно чуток, чтобы услышать тихий, настойчивый зов из самого сердца этой искусственной, ужасающей тишины.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРИКОСНОВЕНИЕ К БЕЗДНЕ

ГЛАВА 1

РЕСТАВРАТОР

Книги пахли не пылью. Пыль была для дилетантов. Настоящие книги пахли временем. И каждый сорт времени имел свой аромат. Кисловатый запах тления целлюлозы XIX века. Сладковатый, похожий на сухофрукты, дух пергамента эпохи Возрождения. Терпкий, как крепкий чай, аромат советской типографской краски на газетной бумаге.

Роза Мортель вдыхала эту сложную симфонию, склонившись над столом. В луче холодного света от лампы-прищепки лежал пациент – потрёпанный томик стихов Анны Ахматовой, издание 1923 года. Его корешок отходил, страницы пожелтели, но главная рана была на обложке: чей-то неосторожный палец оставил жирное пятно, въевшееся в ткань на десятилетия вперёд.

Процесс был медитативным, почти священным. Кисточка из беличьего волоса, специальный раствор, скальпель, пресс. Но для Розы он всегда состоял из двух частей. Первая – физическая, рутинная, где её руки, тонкие и жилистые, совершали точные, выверенные движения. Вторая…

Вторая начиналась, когда её пальцы, защищённые лишь тончайшими хлопковыми перчатками, касались бумаги.

Она не видела картин. Не слышала голосов. Мир не заливался волшебным светом. Вместо этого на её язык просачивался вкус. Горьковато-тревожный, с нотками дешёвого чая и папиросного дыма – Петроград 1923-го. Слабый отзвук чьего-то восторга, смешанный с подспудным страхом – первое прочтение. И потом – смутное, липкое ощущение пролитого супа, детского плача, бытового раздражения, навсегда впечатавшееся в клетчатку.

Это был её дар. И её проклятие. Тактильная лексикография. Способность через прикосновение считывать эмоциональный и смысловой отпечаток, оставленный на материальном носителе. Не историю предмета в целом, а ту конкретную историю, что была связана с текстом, с его созданием, чтением, бытованием.

Она стерла пятно, укрепила корешок. Книга снова обрела целостность, но её история – горечь, страх, суп – осталась при ней. Роза откинулась на спинку старого кожаного кресла, сняла перчатки и потёрла переносицу. Головная боль, тупая и знакомая, начинала пульсировать в висках. Цена за один сеанс «чтения». Невысокая, в общем-то.

На столе, в стороне от инструментов, лежал официальный бланк с угловым штампом. Срочное предписание. «Экспертиза, установление природы повреждений. ОП-Праксис. Уровень доступа: А». Подпись – неразборчивая, но печать была знакомой по слухам: стилизованная буква «Л» в круге. Проект «Лилит».

Их уже вызывали в библиотеку в прошлый раз, после того инцидента со стажером. Шёпот в коридорах, запечатанный сектор, а потом – ничего. Как будто ничего и не было. Теперь они стучались прямо в дверь её мастерской.

Роза посмотрела на свои руки. Бледные, с тонкими пальцами, идеальными для ювелирной работы. Руки, которые могли почувствовать страх поэтессы и горечь хозяйки, пролившей обед. Что они почувствуют, прикоснувшись к тому, что превратило живого человека в пустую оболочку?

Она не хотела знать. Но бланк с печатью «Лилит» не спрашивал, чего она хочет. Он констатировал факт.

За дверью послышались шаги. Твёрдые, размеренные, не библиотечные. Их было двое.

Роза сделала глубокий вдох, втягивая знакомый запах старой бумаги, клея и времени. Последний глоток обычной жизни.

– Войдите, – сказала она, и её голос прозвучал удивительно спокойно в тишине мастерской.

Дверь открылась без стука. Вошли двое. Мужчина и женщина. В гражданском, но с такой выправкой, что даже библиотечный воздух, казалось, сгустился и выстроился по стойке «смирно».

Женщина шла первой. Средних лет, с гладкой, собранной в тугой пучок каштановой косой. Лицо – не резкое, но лишённое мягкости, будто высеченное из гранита, которому незнакомы понятия сомнения или улыбки. Её глаза, серые и плоские, как галька, обошли комнату, мгновенно занеся в каталог: инструменты, книги, Розу. Оценили. Присвоили категорию.

– Роза Мортель? – Голос был ровным, без тембра, как чтение инструкции. – Я майор Елена Сорокина. Проект «Лилит». Это мой коллега, капитан Кирилл Соколов.

Мужчина – Соколов – остался чуть позади. Высокий, подтянутый, но в его позе читалась не столько готовность к действию, сколько усталость, вросшая в кости. Лицо скуластое, замкнутое. Глаза цвета мокрого асфальта скользнули по Розе, по столу с отреставрированной Ахматовой, и в них мелькнуло что-то – не интерес, не подозрение. Скорее, узнавание. Как будто он видел таких, как она, раньше. И ничего хорошего из этого не вышло.

– Майор, капитан, – кивнула Роза, не вставая. Её спокойствие было щитом. Внутри всё сжалось. – Чем могу служить?

Сорокина жестом, не требующим согласия, указала на грузчика за её спиной, который вкатил в мастерскую тележку со свинцовым кейсом. Тот самый. Кейс размером с небольшую папку, но, судя по тому, как напряглись мышцы у грузчика, весил он непозволительно много для своего объёма.

– Предмет «ОП-Праксис», – сказала Сорокина. – Вам предстоит провести первичный визуальный и тактильный анализ. Зафиксировать все наблюдения. Мы предоставим оборудование.

– Протоколы реставрации запрещают любые манипуляции с артефактом неизвестной природы без предварительной экспертизы в контролируемой среде, – автоматически возразила Роза. Голос её звучал чуть хрипло. – Особенно после… инцидента.

– Ваша «контролируемая среда» – вот эта комната, мисс Мортель, – парировала Сорокина. Её тон не изменился ни на йоту. – А протоколы «Лилит» предписывают немедленное установление контакта с носителем аномальных свойств через специалиста с соответствующей сенситивностью. Коим, согласно нашим данным, вы и являетесь. – Она сделала паузу, давая словам осесть, как приговору. – Вы не подозреваемая. Вы – ключевой актив. Ваша безопасность гарантирована.

Роза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ключевой актив. Не человек. Не специалист. Инструмент. Она перевела взгляд на Соколова. Он смотрел не на неё, а на кейс. Его челюсть была слегка напряжена.

– Гарантирована, – повторила она без интонации. – Хорошо. Показывайте.

Сорокина кивнула грузчику. Тот, надев усиленные перчатки, щёлкнул замками. Звук был металлическим, сухим, окончательным. Крышка откинулась.

Из кейса не хлынул свет. Не вырвался запах. Наоборот, казалось, пространство над ним сжалось, стало плотнее. В бархатном ложементе лежала книга.

Роза ожидала чего-то монструозного, покрытого шипами или рунами. Но «ОП-Праксис» выглядел… обыденно. Средневековый фолиант в потертом кожаном переплете с потускневшими металлическими застежками. Ничего особенного.

Пока она не посмотрела на разворот.

Там, где должны были быть строки, зияла уже знакомая по протоколам чернота. Но вживую это было в тысячу раз хуже. Это не был цвет. Это было отсутствие. Дыра в реальности. Взор не мог зацепиться за неё, скользил, пытаясь найти край, и не находил. От неё исходила та самая, едва уловимая вибрация, которую она почувствовала кожей, еще не прикоснувшись. И запах. Сладковато-горький, как полынь, смешанная с мёдом из забытых, тёмных ульев. Он заполнил носоглотку, вызвав лёгкий спазм.

– Вам нужно прикоснуться, – сказала Сорокина. Это не было просьбой. – Без перчаток. Для чистоты эксперимента.

Роза медленно сняла хлопковые перчатки. Её пальцы внезапно показались ей голыми, уязвимыми, детскими. Она знала, что это ловушка. Их привели сюда, чтобы посмотреть, что будет. И отказаться она не могла.

Она протянула руку. Воздух вокруг книги казался холоднее.

Перед тем как коснуться, её взгляд встретился со взглядом Соколова. Он по-прежнему молчал. Но в его глазах, в глубине этой асфальтовой усталости, она прочитала предупреждение. И что-то ещё. Почти… извинение.

Кончик её указательного пальца коснулся поверхности черноты.

Мир взорвался тишиной.

Это не было похоже ни на что из того, что она испытывала прежде.

Обычный её дар был пассивным – тихим впитыванием эха, оставленного жизнью. Это было вторжение. Чернота не была поверхностью. Она была входом. И её сознание провалилось туда, как в колодец без дна. Звуки мастерской – дыхание Сорокиной, скрип паркета – исчезли, заглушённые оглушительным, всепоглощающим гулом. Но это был не звук. Это было значение, обрушившееся на неё сокрушительным валом. Не слова. Чистые, острые, как осколки стекла, концепции:

ЖАЖДА.

КЛЯТВА, ВПИСАННАЯ В КОСТЬ.

СТРАХ ПРЕВРАЩЕНИЯ В НИЧТО.

СЛАДКИЙ УЖАС ОТКРЫТОЙ ДВЕРИ

Они вонзались в её мозг, оставляя кровавые борозды понимания. За ними поплыли обрывки, тени образов: бесконечные коридоры, сложенные из кристаллизующихся символов; лица, вспыхивающие и гаснущие, как звёзды в чёрной галактике; и везде – монотонная, неумолимая работа гигантского, невидимого механизма, перемалывающего эти лица в белый, беззвучный шум.

Из носа хлынула кровь. Тёплая, солёная струйка залила верхнюю губу, капнула с подбородка прямо в центр бездны на развороте.

И чернота схлопнулась.

Будто вселенная, сжатая в точку, рождала новую. На том месте, куда упала кровь, чернота отступила, проступил пергаментный фон. И на нём проявились строки. Не чернилами. Словно тенью от отсутствующего света. Буквы складывались в латынь, которую она знала инстинктивно, как знала названия костей в собственном теле.

«Initium absconditum quaerit sanguinem memoriae. Clavis non aperit. Clavis… absolvit.»

(«Сокровенное начало ищет кровь памяти. Ключ не открывает. Ключ… освобождает.»)

Роза отдернула руку, как от раскалённого железа. Её отбросило назад, она едва не упала, ухватившись за край стола. В ушах звенело, мир качался. Голова раскалывалась. Она чувствовала, как что-то перестроилось внутри её черепа. Не физически. Информационно. Будто в её операционную систему загрузили несовместимый, чудовищный драйвер.

Она пыталась вытереть кровь рукавом, но взгляд её был прикован к книге. Строки уже таяли, растворяясь, возвращаясь в совершенную черноту. Но их смысл горел в её сознании раскалённым шрамом. Кровь памяти. Ключ освобождает.

– Контакт установлен, – констатировала Сорокина. В её голосе не было ни удивления, ни тревоги. Только удовлетворение от подтверждения гипотезы. Она жестом приказала грузчику закрыть кейс. – Фиксация реакции: носовое кровотечение, временная дезориентация, вербальная реакция на неизвестный стимул. Капитан, протокол.

Соколов, не отрывая взгляда от Розы, достал планшет и начал что-то вносить. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы сжимали стилус чуть слишком сильно.

– Что… что это было? – хрипло выдохнула Роза, опираясь на стол.

Каждый удар сердца отдавался болью в висках.

– Это была активация, мисс Мортель, – ответила Сорокина. – Артефакт откликнулся на ваш уникальный психофизический профиль.

Вы подтвердили свою ценность для проекта.

– Ценность? – Роза закашлялась, в горле стоял привкус крови и той самой, сладкой полыни. – Он… оно хотело меня съесть. Стереть. Как того стажера.

– Стажер был неподготовленным рецептором, – холодно парировала Сорокина. – Вы – нет. Вы выдержали. Более того, вы извлекли информацию. «Ключ освобождает». Это больше, чем кто-либо получал за всё время наблюдения. – Она сделала шаг вперёред. – Теперь вопрос в вашей дальнейшей кооперации. Вы можете сделать это здесь, в вашей мастерской, под нашим наблюдением. Или в более… контролируемых условиях.

Угроза витала в воздухе, гуще запаха крови. Контролируемые условия. Камера. Лаборатория. Клетка.

Роза посмотрела на Соколова. Он закончил вносить данные и поднял на неё взгляд. Никакой подсказки. Никакого одобрения. Только та же тяжесть, что и раньше. Но теперь она понимала её причину. Он видел это раньше. Видел, чем это кончается.

– Мне… нужно время, – прошептала она, сжимая дрожащие руки в кулаки. – Чтобы прийти в себя. Чтобы понять, что со мной произошло.

– Разумеется, – кивнула Сорокина, и это было страшнее, чем если бы она настаивала. – У вас есть ночь. Завтра в 08:00 за вами заедет капитан Соколов. Он обеспечит ваш переход в наши временные исследовательские мощности. Считайте это… приглашением на сотрудничество. – Она повернулась к выходу, но на пороге обернулась. – И, мисс Мортель? Не пытайтесь ни с кем связаться. Не говорите о том, что видели. Проект «Лилит» охраняет не только государственные секреты. Он охраняет саму ткань реальности от таких, как вы. И от таких, как эта книга. Спокойной ночи.

Они ушли, забрав с собой свинцовый кейс и оставив после себя запах озона, угрозы и невысказанного ужаса.

Роза осталась одна в своей мастерской, залитой теперь не уютным светом лампы, а враждебной, режущей тишиной. Кровь на губах засохла. Головная боль утихла до тупого, фонового гула. Но внутри, в самой сердцевине её сознания, теперь жило что-то новое. Чужое. Ключ.

Она подошла к раковине, умыла лицо ледяной водой. В зеркале над раковиной на неё смотрела бледная, испуганная женщина с тёмными кругами под глазами. И в этих глазах, в самой их глубине, горел крошечный, едва уловимый серебристый отсвет – отблеск той черноты, которой она коснулась.

Она не просто увидела книгу. Она позволила ей вписать в себя первую строчку.

И как всякий текст, однажды написанный, его уже нельзя было просто стереть. Можно было только продолжить. Или быть стёртым самому.

За окном сгущались сумерки. У неё была ночь. Одна ночь свободы перед тем, как её поглотят контролируемые условия.

Роза Мортель вытерла лицо жёстким полотенцем, погасила свет и села в кресло в темноте, глядя на то место на столе, где лежал кейс. Она не знала, что делать. Но она знала, что теперь и книга, и «Лилит» будут ждать от неё следующего хода.

И оба этих ожидания были одинаково опасны.

ГЛАВА 2

ПОСЛАНЦЫ «ЛИЛИТ»

Роза не спала.

Ночь прошла в лихорадочном полусне, где обрывки кошмаров о пожирающей черноте смешивались с ледяной ясностью: у неё не было выбора. Бежать? Куда?

«Лилит» нашла её здесь, в её крепости. Они будут искать везде. И что она сможет рассказать – полиции, матери?

Что её преследуют за то, что она видит вкус страха в старых книгах? Её сочтут сумасшедшей. Или, что хуже, отвезут обратно к Сорокиной. Она собрала небольшой саквояж. Не по приказу, а по инстинкту. Чистая одежда, туалетные принадлежности, личный скальпель для реставрации (абсурдный, но успокаивающий талисман), томик Мандельштама в карманном формате – корешок целый, история тихая. Последний кусочек нормальности. Ровно в восемь утра под окном мастерской, выходившим в глухой библиотечный двор, остановился чёрный микроавтобус без опознавательных знаков. Из него вышел капитан Соколов, один. Он был в той же гражданской одежде, но сегодня она сидела на нём ещё более неловко, как маскарадный костюм. Он не вошёл в здание, а просто поднял голову, встретился с её взглядом в окне и кивнул. Жди. Процесс был лишён даже видимости вежливости. Никаких документов на подпись, никаких объяснений. Она вышла, села на заднее сиденье. Соколов за рулём. Они тронулись. Молчание в салоне было густым, как смог.

–Надолго? – спросила она наконец, глядя ему в спину.

–Зависит от вас, – ответил он, не поворачиваясь. Голос был низким, без эмоций, но в нём не было ледяной бесчеловечности Сорокиной.

Была усталая констатация факта.

– От чего именно?

– От того, как быстро вы сломаетесь. Или как быстро они решат, что вы слишком опасны, чтобы оставаться в сознании.

Он сказал это так просто, будто обсуждал прогноз погоды.

Роза почувствовала, как желудок сжался в холодный комок.

– А что обычно бывает быстрее?

– По-разному. – Он на секунду встретился с её взглядом в зеркале заднего вида. – Держитесь подальше от майора Сорокиной. Отвечайте на вопросы профессора Волхова, но не всё. И главное – не пытайтесь использовать ваш дар на территории объекта без разрешения. Чем меньше волн, тем дольше продержитесь.

Это не была забота. Это была инструкция по технике безопасности для расходного материала. Но в условиях тотальной угрозы и это было чем-то.

Они не уезжали далеко. Микроавтобус нырнул в неприметный въезд в подземный гараж какого-то административного здания, спустился на несколько уровней вниз, а затем въехал в длинный, слабо освещённый тоннель. Воздух изменился – стал стерильным, с примесью озона и бетонной пыли. Запах подземелья. Запах власти.

Бункер «Лилит» не был похож на фантастический командный центр. Он напоминал гибрид сверхсекретного архива, патологоанатомического института и тюрьмы строгого режима. Бесконечные белые коридоры с люминесцентными лампами, не оставляющими свет. Полы – линолеум стального цвета. Двери – матовый металл с кодовыми панелями. Ни окон, ни картин, ни намёка на то, что за этими стенами существует солнце, небо, дождь.

И тишина. Не библиотечная, насыщенная смыслом. А глухая. Подавленная. Будто сам воздух здесь был прослушан и приглушён.

Соколов провёл её через пост охраны (двойная проверка, сканирование сетчатки, её саквояж ушёл на досмотр), затем по длинному коридору к лифту. В лифте он набрал код, и кабина поехала вниз. Не вверх, к кабинетам. Вниз, к корням.

– Профессор Волхов хочет увидеть вас первым, – сказал Соколов, когда лифт остановился. – Он отвечает за научную часть. С ним… проще. Он видит в вас явление, а не угрозу. Пока.

Он привёл её в лабораторию. Это была комната, заставленная приборами, мониторами, но в центре стоял обычный стол и два стула. За одним из них сидел Игорь Волхов.

Увидев его, Роза на мгновение растерялась. Она ожидала сухого, щуплого учёного в халате. Волхов же был мужчиной за пятьдесят, с проседью у висков, уложенной с безупречной аккуратностью. Он был в безукоризненном тёмно-сером костюме, но поверх него – белый лабораторный халат, расстёгнутый. В его позе читалась не нервозность захватчика, а сосредоточенное любопытство хирурга, готовящегося к вскрытию.

– Мисс Мортель! – он поднялся, и его лицо осветилось улыбкой, которая показалась Розе почти искренней. – Наконец-то. Прошу, садитесь. Капитан, спасибо, я справлюсь.

Соколов кивнул и вышел, заняв позицию за стеклянной перегородкой, откуда было видно всё помещение. Наблюдатель.

– Не обращайте внимания на обстановку, – Волхов махнул рукой, усаживаясь напротив. – Всё это бутафория для отчётности. Меня интересует только то, что произошло здесь. – Он ткнул пальцем себе в висок. – Между вами и «ОП-Праксис». Вы совершили то, что мы называем «осмысленным контактом». Вы не просто ощутили аномалию. Вы прочли её. Буквально.

Он смотрел на неё не как на человека, а как на невероятно сложный и красивый прибор, только что выдавший уникальные данные.

– Я… увидела строки. На латыни, – осторожно сказала Роза.

– «Clavis absolvit», – тут же сказал Волхов, и его глаза загорелись. – Да, мы расшифровали аудиозапись с ваших губ. Ключ освобождает. Потрясающе! Это не просто метафора. Это, я убеждён, функциональное описание. Артефакт – не книга. Это устройство. А эта фраза – его интерфейсная строка. Вы, со своим даром, нажали «Enter».

Его энтузиазм был заразительным и от этого ещё более пугающим.

Он говорил о ней как о части эксперимента.

– Что оно освобождает? – спросила Роза.

– Вопрос на миллион, – Волхов откинулся на спинку стула. – По нашей рабочей гипотезе – потенциал. Спящие отделы мозга, доступ к иным слоям реальности… или к её исходному коду. «Праксис» может быть своего рода компилятором, переводящим намерение, подкреплённое определённой психофизикой, в изменения физического мира. Ваш стажер… его сознание не выдержало попытки «скомпилировать» запрос. Оно было стёрто ошибкой. А вы… вы, похоже, просто прочли файл с инструкцией. Без запуска. Это великолепно!

Он говорил страстно, его руки летали в воздухе, рисуя невидимые схемы. Роза слушала, и часть её, учёная, жаждущая понимания, отзывалась на этот азарт. Но другая часть, выживающая, слышала в его словах страшную вещь: для него она была ключом к двери, за которой лежала величайшая тайна. И он не задумывался, что будет с ключом, когда дверь откроется.

– Майор Сорокина считает иначе, – заметила Роза.

Волхов поморщился, как от неприятного запаха.

– Майор Сорокина отвечает за безопасность. Её задача – обезвредить угрозу. Моя задача – понять её. Наши методы… разнятся. – Он посмотрел на неё оценивающе. – Я могу предложить вам сделку, мисс Мортель. Вы помогаете мне понять механизм «Праксиса». Делитесь своими ощущениями, позволяете проводить неинвазивные тесты. А я, в свою очередь, буду вашим адвокатом перед майором. Гарантирую вам максимально комфортные условия, отсрочку от более… агрессивных методов изучения. Вы получите доступ к нашей библиотеке аномалий. Вы сможете, наконец, понять что вы такое.

Это было ловко. Он предлагал ей именно то, чего она хотела всегда: знания. Ценой стала бы она сама.

– А если я откажусь?

– Тогда, – Волхов вздохнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сожаление, – вы переходите в исключительную юрисдикцию майора Сорокиной. И её методы не предполагают диалога.

Роза посмотрела на Соколова за стеклом. Он стоял, прислонившись к стене, его лицо было скрыто в тени. Но он смотрел прямо на неё.

– Мне нужно подумать, – сказала она.

– Конечно, – Волхов кивнул. – У вас будет время в ваших новых апартаментах. Капитан Соколов проводит вас.

«Апартаменты» оказались комнатой, очень похожей на больничную палату или камеру в дорогой клинике: кровать, стол, стул, душ, полка с книгами (беллетристика, никаких древних текстов). Всё белое, чистое, безличное. Единственное зеркало было, двусторонним.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком магнитного замка.

Роза осталась одна. В тишине, нарушаемой лишь едва слышным гудением вентиляции. Она подошла к стене, прислонилась к холодному бетону лбом и закрыла глаза.

У неё не было союзников. Были только враги: один – в погоне за контролем, другой – в погоне за истиной. Оба готовы были разобрать её на части ради своих целей.

Но был ещё капитан Кирилл Соколов. Солдат системы, который дал ей совет. Который смотрел на неё с узнаванием, а не с вожделением или страхом. В его усталости была история. И, возможно, ключ к чему-то.

Роза открыла глаза. В зеркале на неё смотрело бледное отражение с серебристыми искорками глубоко в зрачках. Она была в ловушке. Но ловушки, как и книги, можно было читать. И, если очень повезёт, переписывать.

Первая ночь в «Лилит» обещала быть долгой. Но теперь у неё была не только угроза. У неё была задача: выжить, понять правила этой безумной игры и найти в стане врага слабое звено.

А за стеклом, в коридоре, капитан Соколов, закуривая у поста охраны, смотрел на монитор с изображением её камеры. Он видел не ведьму и не угрозу. Он видел признак. Такой же, как у его сестры десять лет назад. Перед тем, как та навсегда замолчала, уставившись в пустоту. Он взял эту работу в «Лилит» не для того, чтобы служить. А чтобы найти ответ. И, возможно, Роза Мортель была тем самым ключом, который он искал все эти годы. Даже если этот ключ мог открыть двери, закрывать которые было куда безопаснее.

ГЛАВА 3

ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

Сон не шёл. Он наползал.

Как только Роза закрывала глаза, стерильная белизна камеры растворялась, замещаясь другими образами. Не чёткими, а обрывчатыми, как страницы, вырванные из контекста и подкинутые в сознание.

Первое воспоминание: запах. Не озон и бетон. Тяжёлый, сладковатый аромат сушёных трав, смолы и пчелиного воска. Запах дома. Запах материнского кабинета – той комнаты на чердаке старого дома в Переделкине, куда детям вход был воспрещён. Роза, тогда ещё девочка лет десяти, стояла на пороге, заворожённая. Полки, заставленные склянками с мутными жидкостями и высушенными корешками. Пучки растений, висящие вниз головой, как маленькие повешенные. А в центре – большой дубовый стол, заваленный свитками, кристаллами и чёрным бархатом.

И она. Аглая Мортель. Сидящая в кресле с прямой, как клинок, спиной. Её длинные, чёрные, как смоль, волосы были распущены по плечам, а пальцы с длинными, острыми ногтями перебирали янтарные чётки. Она не читала. Она внушала. Шёпот, струящийся с её губ, был не на каком-либо языке, а потоком чистого намерения, от которого воздух в комнате густел, а пламя свечи на столе гнулось в такт, не мигая.

– Мама? – прошептала тогда Роза.

Аглая обернулась. Её глаза, такие же зелёные, как у дочери, но бездонные и холодные, как лесное озеро в ноябре, уставились на неё. В них не было ни гнева, ни ласки. Была проверка.

– Ты почувствовала зов, дитя? – её голос был низким, музыкальным, и каждое слово казалось вырезанным изо льда. – Кровь не лжёт. Подойди.

Роза сделала шаг, потом ещё один. Её маленькая рука потянулась к столу, к одному из свитков. И в тот миг, когда её пальцы были в сантиметре от старинной кожи, в голове щёлкнуло. Яркая, как удар молнии, но беззвучная вспышка: образ повешенной вороны, крик боли, вкус железа и предательства. Она дёрнула руку назад, как от огня.

Аглая наблюдала за ней. И впервые за многие месяцы в её глазах что-то шевельнулось. Не радость. Интерес. Как у учёного, обнаружившего у лабораторной мыши неожиданную мутацию.

– Так, – протянула она. – Не просто чувствуешь. Читаешь. Слишком рано. Слишком… прямо. – Она встала, и её тень накрыла Розу целиком. – Это дар, дщерь. И клеймо. Мир за этими стенами не поймёт его. Они назовут тебя уродом. Сожгут на костре страха. Ты должна научиться скрывать. Зарывать это глубоко. Или оно сожрёт тебя первой.

Второе воспоминание: звук. Не гул вентиляции. Гул голосов. Низких, ворчливых, переплетающихся в диссонансный хор. Заседание «Совета Теней». Розе шестнадцать. Её впервые допустили на окраину круга, не как участницу, а как наблюдаемую. Она стояла у стены, чувствуя на себе тяжёлые, оценивающие взгляды старейшин – мужчин и женщин с лицами, хранящими молчание камней. Они спорили о каком-то нарушении границ, о «новых бездушных методиках» (уже тогда она слышала намёки на что-то вроде «Лилит»). И тогда один из них, дядя Лука, с седой бородой лопатой, указал на неё костлявым пальцем.

– Аглая! Твоя кровь уже заражена любопытством к их мертвым знакам! – прошипел он. – Она проводит дни в их храмах-библиотеках, копается в их сухих буквах! Наша сила – в крови, в траве, в шепоте ветра! Не в чернилах!

Аглая, сидевшая во главе стола, даже не пошевелилась.

– Моя дочь изучает язык врага, Лука, – её голос резал тишину, как сталь. – Чтобы знать, как его обойти. Или сломать. Её дар… уникален. Он требует уникальной подготовки.

– Подготовки к чему? К предательству? – вскрикнула другая женщина, тётка Варя, и её глаза, маленькие и злые, как у птицы, впились в Розу. – Она видит не суть, а оболочку! Она читает слова, а не потоки силы! Это ущербно!

Роза чувствовала, как жар стыда и ярости поднимается к её лицу. Она не сказала ни слова. Но в тот вечер, вернувшись в свою комнату, она взяла с полки не гримуар с травами, а томик Хлебникова, подаренный школьным учителем. И, прижав его к груди, поклялась себе, что сбежит. От этого тесного, душного мира, где сила измерялась древностью крови и умением шептать страху в ухо.

Третье воспоминание: последний разговор. Уже здесь, в этой самой библиотеке, пять лет назад. Роза только защитила диплом по реставрации. Аглая приехала без предупреждения. Они стояли в пустом читальном зале после закрытия, и между ними висела та самая тишина, что теперь была в камере «Лилит», – тишина после взрыва.

– Ты выбираешь пыль вместо корней, – сказала Аглая. В её голосе не было крика. Была ледяная, окончательная ярость. – Ты променяла живое знание, переданное через поколения, на мёртвые буквы в книгах, написанных трусами и еретиками.

– Я выбираю понимание, а не страх! – выдохнула Роза, впервые за много лет позволив голосу дрогнуть от гнева. – Вы боитесь всего нового! Вы хороните свои силы, как клад, и охраняете могилу! Я хочу знать, почему это работает!

– «Почему»? – Аглая усмехнулась, и это было страшнее любой угрозы. – «Почему» падает дождь? «Почему» дует ветер? Сила – это данность. Это дар и проклятие. Его не разбирают на части, как твои книжки. Ему служат. Или он уничтожает тебя. Твой путь, дитя, ведёт в никуда. К одиночеству. К тому, что однажды ты останешься наедине с чем-то, что не сможешь ни прочесть, ни понять. И тогда ты вспомнишь мои слова. И будет уже поздно.

Она развернулась и ушла, не оглянувшись. Её чёрное пальто скрылось в сумерках за дверью. Больше они не виделись.

________________________________________________________________

Роза резко открыла глаза, отрываясь от холодной стены. Она дышала прерывисто, как после бега. По щекам текли слёзы – ярости, тоски, непрощённой боли. Призрачный запах полыни и воска всё ещё стоял в ноздрях, смешиваясь со стерильным воздухом камеры.

Мать была права. Она оказалась в ловушке. Наедине с чем-то, что она не могла до конца понять. «Праксис» был воплощением того самого слепого, безличного принципа, против которого бунтовал «Совет» – только в тысячу раз страшнее. И «Лилит» с её холодной наукой была не спасением, а всего лишь другим видом тюрьмы.

Но в одном мать ошиблась. Роза была не одна.

Она подошла к двери, к тому месту, где, как она знала, с другой стороны был глазок камеры наблюдения. Она не знала, смотрит ли сейчас Кирилл Соколов. Но она посмотрела прямо в чёрную точку стекла, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. В её глазах, помимо серебристых искр, теперь горел новый огонь – не страх перед прошлым, а ярость от того, что прошлое снова оказалось право. И решимость доказать ему обратное.

Она не вернётся в тот тёмный, душный дом на чердаке. Даже если путь вперёд вёл сквозь свинцовые двери «Лилит» и бездну «Праксиса».

Она отойдёт от двери, сядет на кровать, закроет глаза. Но на этот раз не чтобы спать. Чтобы готовиться. Готовиться к утру, к тестам, к игре, в которой она была и пешкой, и, возможно, единственным игроком, понимавшим истинные правила.

А в далёком доме в Переделкине Аглая Мортель, сидя перед потухшим камином, вдруг резко подняла голову, будто услышав далёкий крик. Она потянулась к стоявшей на столе чаше с водой, провела над ней рукой. Вода помутнела, а затем на её поверхности проступило смутное, искажённое отражение – лицо дочери, за решёткой невидимой клетки, с глазами, полными непокорного серебристого огня. Аглая стиснула зубы. Боль, острая и ясная, кольнула её в грудь. Не зов крови. Предупреждение.

Её дочь не просто в беде. Она в эпицентре. И то, что приближается, угрожает не только ей. Оно угрожает самим основам всего, во что верил «Совет».

ГЛАВА 4

ТАКТИЛЬНАЯ ЛЕКСИКОГРАФИЯ

Её пришли забирать на рассвете. Не Соколов, а два бесстрастных санитара в белых халатах. Они без слов помогли ей встать, надели на запястья мягкие, но прочные браслеты с датчиками и повели по белым, безликим коридорам. Роза шла молча, отмечая про себя каждую развилку, каждый номер на двери. Картография плена.

Её привели не в ту же лабораторию, где был Волхов. Это было больше похоже на операционную или помещение для МРТ. В центре стояло кресло, похожее на стоматологическое, опутанное проводами и гибкими шлангами. Вокруг – мониторы, мерцающие холодным синим светом. И везде – стекло. Стеклянные перегородки, за которыми маячили тени людей в халатах.

Волхов был уже там. Он стоял перед главным экраном, изучая какие-то графики, и при её появлении обернулся. На нём был полный комплект: халат, маска, перчатки. Он выглядел как хирург, готовящийся к рискованной операции. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

– Роза! Прекрасно, вы хорошо отдохнули, – его голос звучал приглушённо через стекло и динамик. – Сегодня мы проведём базовое сканирование. Без стимулов. Нам нужно зафиксировать фоновую активность вашего… э-э, нейросемиотического поля после контакта с артефактом.

Санитары усадили её в кресло, пристегнули мягкими ремнями за грудь и запястья. Не слишком туго, чтобы не пугать, но достаточно, чтобы исключить резкие движения. На голову опустили лёгкий шлем с десятками холодных присосок-электродов. Роза сглотнула, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Она ненавидела замкнутые пространства. А эта комната, со всеми своими приборами, была самой изощрённой клеткой.

– Не волнуйтесь, это абсолютно безболезненно, – сказал Волхов, словно угадав её мысли. – Мы лишь будем считывать энцефалограмму, кожно-гальваническую реакцию, тепловое излучение. Стандартный набор.

Она знала, что это ложь. Ничего «стандартного» в ней не было. И она чувствовала, как её собственный, изменившийся после «Праксиса» дар, встревоженный и загнанный внутрь, начинает зудеть под кожей, реагируя на самую настоящую магию этого места – магию тотального наблюдения, сжатых в числа жизненных показателей, безличного анализа.

– Начинаем калибровку, – раздался голос техника.

Свет в помещении притушился. На мониторах ожили зелёные, жёлтые и красные линии, заплясали цифры. Роза закрыла глаза, пытаясь отключиться. Но чем больше она старалась ни о чём не думать, тем ярче в голове всплывали вчерашние воспоминания: лицо матери, запах трав, ледяные слова. И сквозь них – фраза, выжженная «Праксисом»: «Clavis absolvit».

Она почувствовала не просто зуд. Она почувствовала давление. Будто все эти датчики, все эти считывающие устройства были не пассивными приборами, а щупальцами, которые пытались нащупать, вытянуть наружу то серебристое, чужеродное что-то, что теперь жило в ней.

И её дар, защищаясь, ответил.

Она не видела код, как тогда с книгой. Она ощутила его. Не глазами, а кожей, как статическое электричество. Буквы и цифры на ближайшем мониторе перестали быть просто символами. Они обрели ауру. Цифра «8» излучала ощущение бесконечного цикла, замкнутого и удушающего. Буква «А» в логотипе «Лилит» на экране дышала холодной, абсолютной властью. Это был тот же механизм, что и всегда, но усиленный в тысячу раз, доведённый до боли. Её сознание автоматически начало «читать» окружающую среду, и среда эта была агрессивно-информационной, напичканной техногенными смыслами.

На главном экране у Волхова взметнулись графики. Запищал сигнал тревоги.

– Фантастически! – воскликнул он, не скрывая восторга. – Смотрите! Активность в зонах, отвечающих за синестезию и семантическую обработку, зашкаливает! Идёт спонтанная эмиссия! Тело не источник, оно… проводник!

– Профессор, – вмешался техник, – мы также фиксируем слабое электромагнитное поле вокруг субъекта. Оно… искажает показания соседнего оборудования.

– Прекратите тест! – раздался новый, резкий голос из динамика.

Роза открыла глаза. За стеклом, в соседней комнате, появилась майор Сорокина. Она не была в халате. Она была в своей обычной форме, и её лицо было напряжённым.

– Активность вышла за рамки безопасного протокола. Мы не можем рисковать оборудованием.

– Елена, мы на пороге открытия! – парировал Волхов. – Она неконтролируемо взаимодействует с информационной средой на базовом уровне! Это то, о чём я говорил!

– Именно поэтому нужно остановиться, – холодно сказала Сорокина. – Мы не понимаем механизма. Нельзя позволять непредсказуемому фактору влиять на критическую инфраструктуру объекта. Отключите датчики. Верните её в камеру.

Волхов выглядел так, будто ему предложили отрубить собственную руку. Но он был учёным. И приказ был отчётливо формулирован в категориях безопасности. Он кивнул, разочарованный.

Санитары двинулись к Розе, чтобы отстегнуть её. Но в этот момент она поняла кое-что важное. Она была не «непредсказуемым фактором». Она была сенсором. И её реакция была предсказуема. Она реагировала на давление, на вторжение. Так же, как «Праксис» отреагировал на её кровь.

Она подняла голову и, глядя прямо на Сорокину через стекло, сказала чётко и громко:

– Это не я влияю на ваше оборудование, майор. Это оно влияет на меня. Ваша «критическая инфраструктура» – это агрессивный информационный шум. Мой дар пытается его прочесть. И он не справляется. Если вы хотите стабильных показаний, вам нужно не изолировать меня. Вам нужно изолировать всё остальное.

Она произнесла это с ледяным спокойствием, в котором не было ни капли страха. Только констатация факта, как вчера Волхову. Она видела, как на лице Сорокиной мелькнуло нечто – не гнев, а расчёт. Оценка.

Волхов же замер, глядя на неё с новым, ещё более острым интересом.

– Вы слышите? – обратился он к Сорокиной. – Она не просто субъект. Она диагност. Она может чувствовать сбои в системе, которые не фиксируют наши приборы!

– Или создавать их, – парировала Сорокина, но её тон уже был менее категоричным. Она изучала Розу, как изучала бы новое, сложное оружие с неизвестной областью поражения. – Достаточно на сегодня. Верните её. Но, профессор, я хочу ваш анализ этих… «взаимодействий» на столе к 18:00.

Розу отстегнули и повели обратно. Когда они проходили мимо поста охраны, она увидела Кирилла Соколова. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на процедуру отстраненно. Их взгляды встретились на секунду. И в его глазах, в этой глубине усталого асфальта, она прочла нечто новое – не извинение и не предупреждение. Одобрение. Он видел, как она дала отпор. И это ему понравилось.

Вернувшись в свою камеру, Роза села на кровать. Её руки слегка дрожали от выброса адреналина, но внутри царила странная, холодная ясность. Она только что сделала два открытия:

1. Её изменённый дар делал её гиперчувствительной не только к древним текстам, но и к современному информационному полю, особенно к тому, что было насыщенно намерением (контроль, наблюдение, анализ).

2. Она может использовать это не как слабость, а как аргумент. Как рычаг.

Волхов видел в ней ключ к тайне. Сорокина – угрозу стабильности. А она… она начинала видеть в себе нечто третье. Интерфейс. Точку пересечения двух враждующих парадигм – магии и науки, хаоса и контроля.

За дверью послышались шаги санитаров, не тяжёлые. Лёгкие, быстрые. Остановились у её двери. Щёлкнул замок, и в камеру вошёл Кирилл Соколов. В руках у него был планшет.

– Допрос по инциденту, – сухо сказал он, но дверь за ним закрылась не до конца. – Нужно зафиксировать вашу субъективную оценку произошедшего.

Он сел на единственный стул, отведя взгляд от камеры наблюдения в углу. И, пока он формально спрашивал о её ощущениях во время теста, его палец незаметно провёл по экрану планшета, показывая ей не отчёт, а простую схему бункера. На ней был отмечен один коридор и комната. Подпись: «Архив. Дело Соколовой А.К.».

Он ничего не сказал. Просто показал. И посмотрел на неё. Вопрос висел в воздухе, густом от невысказанного.

Роза медленно кивнула. Она поняла. Его «допрос» был ширмой. А карта – первым шагом в их тайную сделку. Она отдала ему свою кровь и боль как доказательство своих способностей. Теперь он показывал ей свою цель. И предлагал путь.

Тень прошлого отступила перед лицом опасного, но ясного будущего. Игра по-настоящему началась.

ГЛАВА 5

БУНКЕР

План был хрупким, как паутина, и держался на двух столпах: распорядке «Лилит» и человеческой беспечности.

Кирилл объяснил ей всё за те пять минут «допроса», пока его тело блокировало обзор камере, а палец рисовал схемы на планшете.

– Архив уровня «Дельта» – цифровой. Физические дела, если они есть, в хранилище на уровне минус семь. Доступ – по двум ключам: биометрика дежурного архивариуса и одноразовый код с планшета Сорокиной или Волхова. Дежурный – старый контуженый прапорщик Михалыч. Он засыпает с 03:15 до 03:45. Ровно. Каждую ночь. У него на шее – чип-пропуск. – Он посмотрел на Розу. – Твоя задача – получить у него этот чип на пятнадцать минут. Без насилия. Он не должен ничего заподозрить.

– Как? – спросила Роза. – Я не агент-призрак.

– Ты – аномалия, – без тени иронии сказал Кирилл. – И Михалыч… он любит поговорить. Особенно о старых делах. О «феноменах». Он считает это сказками для новичков. Развесели его. Заинтересуй. А я в это время подменю запись с камеры в его секторе на петлю. У нас будет окно.

Это было безумием. Но альтернативой было сидеть в камере и ждать, пока её либо разберут на части, либо её изменённый дар выйдет из-под контроля и сделает это за них.

Операцию назначили на следующую ночь. Розу «по протоколу» должны были выводить на прогулку по круговому маршруту в жилом секторе в 03:30. Под предлогом «стабилизации циркадных ритмов». Этим должен был заниматься дежурный медик. Им оказался молодой, вечно невыспавшийся парень, который вёл её, уткнувшись в планшет с игрой.

Когда они проходили мимо коридора, ведущего в архивный блок, Роза внезапно остановилась, прижав руку к виску.

– Всё в порядке? – неохотно оторвался медик от экрана.

– Голова… странный шум, – прошептала она, делая вид, что вот-вот упадёт. – Как… старый телевизор. Идёт отсюда. – Она показала на архивный коридор.

Медик поморщился. «Шум в голове» у аномалий был в списке потенциальных тревожных симптомов, которые нужно было проверять.

– Там только старый Михалыч и его пыльные серверы. Ничего особенного.

– Пожалуйста, – выдавила Роза, делая глаза максимально большими и беспомощными (она тренировалась перед зеркалом). – На минуту. Может, источник… Я должна понять.

Медик вздохнул, поколебался, затем махнул рукой.

– Ладно. Быстро. Но только до поста.

Он проводил её до тяжёлой бронированной двери с табличкой «Архив 7-Д». За пультом сидел тот самый Михалыч – мужчина лет шестидесяти, с обветренным лицом и добродушно-хитрыми глазами старого служаки. Он что-то жевал, глядя в монитор с черно-белым изображением какого-то коридора.

– Михалыч, – сказал медик. – Объект жалуется на помехи. Говорит, отсюда идёт. Разреши на минуту заглянуть, а?

Михалыч обернулся, оценивающе оглядел Розу.

– Объект, говоришь? Новая? – Он хмыкнул. – У нас тут помех не бывает. Экранировано всё. Наверное, у неё в башке своя радиостанция. – Он засмеялся собственному старому, как мир, армейскому юмору.

Роза сделала шаг вперёд, позволяя свету лампы упасть ей прямо в лицо.

– Это не радио, – тихо сказала она. – Это… как эхо. От старых стен. Они много видели. Много помнят.

Михалыч перестал жевать. Его взгляд заинтересованно задержался на ней.

– Эхо, говоришь? – он медленно потёр подбородок. – Ну, насчёт «много видели» – это ты верно подметила. В этих стенах таких, как ты, побывало… – он сделал паузу для драматизма, – штук пять, не меньше. И все со своими «эхами».

Медик заерзал.

– Михалыч, нам нельзя…

– Отставить! – отмахнулся старик. – Дело-то на две минуты. Садись, девочка. Расскажи, что за эхо слышишь.

Это был её шанс. Роза села на краешек стула напротив. Медик, видя, что его не слушают, вздохнул и отошёл к двери, снова уткнувшись в планшет.

– Это не просто звук, – начала Роза, глядя куда-то поверх плеча Михалыча, будто вслушиваясь. – Это… обрывки. Чужая боль. Страх такой густой, что им можно дышать. И тишина после. Пустая, мёртвая тишина. – Она говорила мягко, гипнотически, используя весь свой опыт чтения эмоциональных отпечатков и добавляя к нему то, что почувствовала от «Праксиса». – Как будто кто-то взял и… выключил свет в душе. Навсегда.

Михалыч слушал, и его добродушное выражение медленно сползало с лица, сменяясь чем-то похожим на суеверный трепет. Он видел этих людей – тех, кто «выключился». Он подписывал бумаги на их передачу в другие отделы. Или в морг.

– Была тут одна… – пробормотал он, почти неосознанно. – Девчонка. Лет двадцать назад. Аннушкой звали. Тихая такая. Говорила, чувствует «боль камней». Её сюда привезли после контакта с какой-то шумерской штуковиной. Через два дня… погасла. Как лампочка. – Он покачал головой и, словно чтобы сбросить мрачные мысли, потянулся за термосом с чаем. Шнурок с чипом-пропуском на его шее натянулся, и пластиковая карточка выскользнула из-под рубашки, повиснув на груди.

Сердце Розы екнуло. Цель была в сантиметрах.

– А что с ней стало? – спросила она ещё тише, наклоняясь ближе, будто делясь секретом.

– А кто её знает, – Михалыч махнул рукой, откручивая крышку термоса. Чип болтался прямо перед её лицом. – В спецхранилище, наверное. Где все такие… – Он вдруг зевнул, широко, по-медвежьи. Его биологические часы, отточенные годами, сработали безотказно. 03:17. – Ох, прости, девочка… старик, силы нет. Ты уж иди… погуляй. У нас тут эха нет. Одна пыль да старые бумаги.

Он потянулся, чтобы убрать чип обратно за воротник. И в этот миг Роза, будто невзначай, протянула руку, чтобы поправить сползшую с плеча хлопковую накидку. Её пальцы, тонкие и быстрые, чиркнули по краю пластиковой карточки. Не чтобы сорвать. Просто коснулись.

И её мир сузился до точки.

Не было видений. Был шквал. Не связных мыслей, а вырванных из контекста клочьев: армейская задержка, скука, страх перед начальством (Сорокиной), горькая обида на «этих учёных типов», которые смотрят сквозь тебя, и… глубокое, тоскливое чувство вины. Вины за ту самую Аннушку. За то, что он тогда, двадцать лет назад, молодой охранник, видел, как она плакала в своей камере, и не сказал ни слова. Просто выполнял приказ.

Этот клубок старой, прогорклой боли ударил по Розе с силой физического толчка. Она едва не вскрикнула, с силой вжав ногти в ладони. Её дар, уже обострённый и нестабильный, среагировал на прямой контакт с живым носителем сильных, вытесненных эмоций.

– Ты чего побелела вся? – нахмурился Михалыч, убирая чип.

– Голова… резко, – выдавила она, вставая. Её шатало. – Спасибо. Я… пойду.

Медик, наконец оторвавшись от игры, подхватил её под руку.

– Я же говорил, нечего тут! Всё, Михалыч, мы пошли.

Они вышли в коридор. Дверь закрылась. Роза, шатаясь, шла рядом с медиком, но её разум был далеко. Она концентрировалась не на боли, а на образе. На том самом, что выхватила из потока: стеллаж в глубине архива, серый коробок с номером «СКЛ-А-47» и смутная, бледная фотография девушки на папке. Анна.

Она это видела. Не глазами Михалыча сейчас, а как эхо его памяти, самое яркое и болезненное. Архивный шифр отпечатался в её сознании.

Когда их проводили обратно в жилой сектор, она на секунду задержалась у развилки. Из тени отделилась фигура Кирилла. Он молча протянул руку. На его ладони лежал дубликат чипа-пропуска – матовый, тёплый от тела. Он успел. Пока она отвлекала Михалыча, пока камеры показывали петлю, он сделал слепок с чипа за секунды.

– Номер? – тихо спросил он, не глядя на неё.

– СКЛ-А-47, – так же тихо выдохнула она.

Он кивнул, и его пальцы сомкнулись над чипом.

– Возвращайся. Жди.

Розу отвели в камеру. Она рухнула на кровать, дрожа от пост-адреналиновой слабости и остаточного шока от чужой вины. Она не просто получила информацию. Она украла чужую боль. И часть этой боли теперь была в ней.

Прошёл час. Два. Рассвет должен был быть ещё не скоро.

Внезапно свет в камере мигнул и погас на долю секунды. Когда он вернулся, на столе у стены лежал сложенный листок бумаги. Его там не было секунду назад.

Роза подошла, развернула. Это была распечатка – единственная страница из дела «СКЛ-А-47. Соколова Анна Кирилловна».

Не полное дело. Выдержка. Заключение комиссии: «Необратимый информационно-психологический коллапс. Сознание не отвечает. Тело – стабильно. Переведена на постоянное содержание в блоке паллиативной помощи «Гармония», сектор 12-Г.»

И ниже, от руки, другим почерком (усталым, угловатым – почерком Кирилла) была приписана одна фраза:

«Они называют это "Гармонией". Там нет окон. И ветра.»

Роза сжала листок в кулаке. Они сделали первый шаг. Они нашли Анну. Не просто в архивах. Они нашли место.

Теперь они знали, куда идти. И знали, что такое место существует – блок, где хранят пустые оболочки тех, кто столкнулся с тем же, с чем столкнулась она. Окончательное, бесчеловечное подтверждение всех её страхов.

Победа горчила во рту, как пепел. Но это была победа. И теперь у них с Кириллом была не просто сделка. У них была общая цель. И общая тень – та самая «мёртвая тишина», которая ждала и её, если они проиграют.

ГЛАВА 6

ПРОФЕССОР ВОЛХОВ

План созревал медленно, как яд. Проникнуть в блок «Гармония» было в тысячу раз сложнее, чем в архив. Это был медицинский изолятор максимального уровня, вход в который требовал не только чипа, но и ежедневно меняющегося цифрового кода, известного только дежурному врачу и Сорокиной. Физический обход охраны был невозможен.

Но у них было оружие, которого не было у «Лилит»: гиперчувствительность Розы.

Идею подал Кирилл. Он принёс ей сенсорный планшет с картой внутренней сети «Лилит» – той самой, что она мельком видела во время теста.

– Ты чувствуешь информационные потоки, да? – спросил он, указывая на схему. – «Гармония» – это не просто палаты. Это герметичный модуль с собственной системой жизнеобеспечения и мониторинга. Всё завязано на центральный узел управления. Данные идут отсюда, – он ткнул в точку на схеме, – через защищённый канал. Никаких внешних подключений.

– И что? – спросила Роза, уже догадываясь.

– А что, если создать в этом канале… «помеху»? Не взлом. Нечто, что система не распознает как угрозу, но что заставит её на мгновение переключиться на резервный протокол диагностики. На три, максимум пять минут отключатся автоматические замки на дверях модуля. Ручное управление останется, но охрана на постах будет занята выяснением причины сбоя.

– И как мы создадим эту помеху?

– Ты, – просто сказал Кирилл. – Во время следующего «теста» у Волхова. Он будет снова подключать тебя к сканерам, пытаться вызвать контролируемую эмиссию. В пиковый момент, когда все датчики будут на тебе сфокусированы, тебе нужно будет… перенаправить сигнал. Не наружу, а внутрь. Не в приборы, а в сеть. Создать резонансный всплеск именно на той частоте, что используется для управления «Гармонией».

Он говорил о том, чего она не умела. О сознательном контроле над даром, который всегда был для неё стихией.

– Я не умею, – честно призналась она.

– Тогда мы проиграли, – так же честно ответил он. – И Анна останется там навсегда. И ты, скорее всего, присоединишься к ней.

Это был ультиматум. И мотивация.

Они репетировали. Вернее, пытались. Кирилл приносил ей отключённый терминал, имитирующий интерфейс системы. Роза клала на него руки и пыталась не «читать» холодный пластик и кремний, а почувствовать сам поток данных – не содержание, а его ритм, его «пульс». Это было мучительно. Это было как пытаться услышать биение сердца у камня. Но понемногу, сквозь головную боль и носовые кровотечения, она начала различать слабую, монотонную вибрацию – фоновый гул цифрового организма «Лилит».

Тест у Волхова был назначен через три дня. Этого едва хватило.

_______________________________________________________________

Лаборатория. Та же операционная. Те же датчики. Волхов был взволнован.

– Сегодня мы попробуем направить ваш фокус, Роза! – объяснял он, пока её пристёгивали. – Я буду показывать вам различные символы – от древних рун до математических формул. Вы должны будете не просто чувствовать их, а… сконцентрироваться на одном аспекте. Например, на понятии «замок» или «барьер». Мы посмотрим, изменит ли это картину эмиссии!