Читать книгу Как проиграть в политике - Группа авторов - Страница 1

Б.Н. Шапталов

Как проиграть в политике?

2025

О Г Л А В Л Е Н И Е

Введение

Роковая политика

От Бисмарка к Вильгельму II: путь к катастрофе

Англия и Франция: ошибка в дебюте

«Польский вопрос»

Гитлер: просчет имени Наполеона

Пакт Молотова-Риббентропа: ужас!ужас!ужас!

Япония: курс на заход солнца

Современная Европа: желание суицида?

История Россия как цепь малопонятных деяний ее правителей

Иван Грозный: начало борьбы со своей страной

Алексей Михайлович: как бороться с удачей

Петр I – зачинатель негативной традиции

Александр I – «интернационалист»

Николай I в роли провокатора

Как проиграть выигранную войну?

Николай II – «организатор революции»

Цена империи

Как проиграли Советский Союз

Загадка Сталина

Что не надо было делать, но целеустремленно делалось

Как создать дефицит, а потом совершить харакири

Почему погиб социализм?

Псевдоимперская политика

Афганистан как пример политической глупости

Горбачевская перестройка – квинтэссенция негатива

Как запутаться в национальном вопросе

Из СССР в «латинскую америку»

Как обескровить экономику

Как проиграть современную Россию

Современная политика: смысл малопонятного

Грузинский конфликт 2008

Очередная конфронтация с Западом. Зачем?

Украинский узел: как его завязали (часть 1)

Операция в Сирии: кому она была выгодна?

Евразийский проект: формирование православно-исламского государства?

Украинский узел: как его завязали (часть 2)

Что же получается?

Теория искусственных трудностей

Как подставить страну через политику искусственных трудностей

Когда государства гибнут

Политики в политике

Типология особенностей

Правящая элита и государство

Социопаты в политике

Иррационализм в политике

Заключение

Приложение. Теория, погубившая СССР

– 4

–11

–11

–15

–19

–24

–27

–30

–35

–46

–48

–63

–67

–72

–79

–84

–95

–125

–129

–129

–144

–146

–155

–157

–159

–160

–166

–167

–170

–174

–174

–174

–175

–183

–188

–192

–198

–199

–201

–204

–207

–212

–217

–219

–221

–228

–230

–231

–234

«…основное представление о мире у (древних) греков какое? Мир есть театральная сцена! А люди – актеры, которые появляются на этой сцене, играют свою роль и уходят. Откуда они приходят – неизвестно, куда они уходят, неизвестно, но они играют свою роль».

А.Ф.Лосев, историк культуры

Введение

Известный в XIX веке критик Н. Добролюбов писал: «История занимается… великими, только потому, что они имели важное значение для народа и человечества. Следовательно, главная задача истории великого человека состоит в том, чтобы показать, как умел он воспользоваться теми средствами, какие представлялись ему в то время: как выразились в нем те элементы живого развития, какие мог он найти в народе» (Добролюбов Н. А. Первые годы царствования Петра Великого).

А если «великие» наносили вред своей стране и государству, разве их деятельность переставала иметь важное значение? Нет, конечно. Вот этой стороне дела посвящена данная книга.

Власть оказывает на свой народ огромное влияние. Так немцы на протяжении долгого времени выступали как спокойный монархически настроенный этнос, а вот при Гитлере – как жестокая, обуреваемая захватами нация, зато в последующие годы показали себя приверженцами демократии. То же происходило с японским народом. Австрийцы в начале ХХ века – это наступательный народ, а в конце ХХ века – миролюбивый, не желающий вмешиваться в конфликты. Та же эволюция произошла со шведами, испанцами, португальцами… И таких примеров множество.

Правители, используя вверенную им страну как объект своих действий, наполняют народ самым разнообразным содержанием. Они способны как вознести его на вершину, так и низвергнуть в бездну. Ничего не поделаешь – «роль личности в истории»! А раз так, то стоит присмотреться к этим «личностям» и стилю их поведения. И присматриваются – историки, политологи, психологи, писатели… Несть числа книгам с описанием биографий и политических действий правителей и правящих кланов. И о чем пишут?

О том, как выигрывают в политике, написано много книг. Биографии великих государственных деятелей популярны среди читателей, потому что они являются вдохновляющим примером для последующих поколений. А о том, как можно проигрывать, что для этого необходимо сделать, какие меры предпринять? – такого исследования, кажется, нет. И дело не в том, что поражения не менее поучительнее побед. Как раз о поражениях литература не менее обширна, чем о победах. Но почти нет исследований о механизмах проигрыша. А зря. Это только кажется, что проиграть легко, а выигрывать трудно. Отнюдь! Для того чтобы проиграть надо тоже приложить много сил и выдумки. Ведь проигрывают не только из-за ошибок. Случайные просчеты – самый простой и извинительный вид проигрыша. Однако нередко ямы в политике роются долго, глубоко и основательно, чтобы страна свалилась туда с гарантированными переломами, после чего кости срастались бы долго, и процесс был максимально болезненным. История знает подлинных виртуозов своего дела. Такие государственные деятели не просто проигрывали, а профукивали государство талантливо, мастерски, повергая современников в прострацию, а историков в изумление. Последний пример – незабвенный М.С. Горбачев со товарищами.

Данной книге можно дать более развернутое название: «Как проиграть в политике и прослыть выдающимся государственным деятелем». Но так как не все правители, упомянутые далее, получили такой статус, пришлось укоротить название. Но суть второй части возможного названия все равно следует иметь в виду. Навлекший на страну бедствия политик совершенно не обязательно считается современниками и запоминается потомками как плохой государственный деятель. Нередко бывает так, что правитель, навлекший бедствия, попадает в анналы как «великий». О многих проигравшихся государственных деятелях извинительно пишут, что они «хотели, как лучше», а потому могут быть причислены к рангу выдающихся. Иван Грозный очередной тому пример. Именно поэтому есть смысл задуматься не только над поражениями политиков, но и особенностями оценочной общественной психологии.

Итак, откуда берутся проигрыши в политике? В данном исследовании речь пойдет не об обычных поражениях, когда «сила солому ломит», когда сильный берет верх над слабым, когда внешний враг оказывается сильнее, – а об искусственных провалах. Это когда правители делают все, чтобы обречь свои государства на гибель, изыскивая все мыслимые способы, чтобы подставиться и подвести страну к пропасти. Странное, парадоксальное явление, но таких случаев в истории множество. На этом пути политики демонстрировали чудеса комбинационной игры, чтобы вопреки здравому смыслу и имеющимся силам прийти к нелогичному поражению. Историкам оставалось ломать голову: зачем правитель совершал эти абсурдные действия?

А вправду: зачем? И в этом пункте проступает другая, возможно самая важная тема – иррационализм.

Как правило, историки рассматривают деятельность политика как цепь рациональных действий, хотя, разумеется, у тех бывают ошибки и даже глупости. Но тот факт, что в деяниях политиков есть иррациональная сторона, не поддающаяся логическому объяснению, обычно остается без должного внимания, ибо нет инструментария для анализа. А иррационализм в жизни (в том числе простых людей) не просто есть, а порой играет роковую роль для государства. Желательно понять феномен самопоражения, ибо мир (точнее «Запад») ныне опять ярко демонстрирует эту способность, и немало государств вновь стоит на грани ближайшего по историческим мерках краха. Причем исторический опыт показывает, что общество бессильно противостоять разрушительным действиям высших политэкономических сфер, ибо не только часто не понимает сути происходящего, но даже посильно помогает саморазрушению. К тому же логические ответы на абсурдные поступки получить практически невозможно. Можно лишь строить более или менее внятные гипотезы-предположения, но раз эта ситуационная задача существует, над ней стоит задуматься. В науке это называется «поставить проблему». Пусть ее сходу решить во всей полноте не удастся, но ее формулирование и обоснование даст возможность привлечь интеллектуальные силы других в надежде вскрыть незамеченные нюансы и подходы к ее решению. Да просто само знание о существовании болота, которое может засосать, и нанесение его на карту позволяет обойти препятствие. Тем более что правители на наших глазах, в наше время продолжают толкать свои государства к разрушению, исповедуя малопонятный общественности алгоритм самоуничтожения.

И тут необходимо коснуться сферы, в рамках которой описываются события, – Ее величества Истории.

* * *

Что такое история?

История как предмет исследования и осмысления – это не спор о том, революция 1917 года – это хорошо или плохо? Для профессиональных историков случившее – не повод давать вкусовые оценки, а событие, требующее детального описания. На этом работа историка не кончается. Нужно еще понять, почему произошло данное событие. В этом случае исследователи пытаются найти внутренние взаимосвязи (закономерности) между фактами, которые определяют ход событий. И здесь начинается самое сложное, хотя издавна пытались найти ключ (методологию) к пониманию свершившихся деяний. Потребность в этом объясняется тем, что наша сегодняшняя жизнь во многом определяется предыдущими событиями. То есть сегодняшние действия часто есть продолжение вчерашних, а значит, обязательно скажутся на будущих. Хорошо, если это успехи во внешней и внутренней политике, тогда люди, даже далекие от истории, с оптимизмом смотрят вперед. И тревожатся, когда на глазах творится нечто неудобоваримое, так как смутно понимают – в будущем им придется завариваемую кашу расхлебывать. Отсюда так важно понять источники исторических провалов, ибо это означает теоретическую возможность противодействовать подобным поползновениям в последующем.

Обычный историк устанавливает «как было?», затем исследователь-аналитик пытается ответить на вопрос: «что это было?» и «почему было именно так?» Последнее – самое сложное. Разгадать поведение обычного человека бывает не просто, а тут необходимо понять действия политиков, которым приходится иметь дело с куда большим числом разнообразных факторов, влияющих на их поведение и решения.

Время от времени появляются теоретики, объявляющие, что нашли «золотой ключ» к загадкам истории. В советское время доминировал классовый подход. Исследователям предлагалось оценивать действия политиков через призму служения определенному классу. Этот метод дискредитировал себя по итогам правления Сталина, Брежнева, Горбачева. Объяснить их деятельность с точки зрения служения делу рабочего класса оказалось невозможным. Правда, марксисты находили выход, объясняя происшедшее искажением «генеральной линии», мелкобуржуазным влиянием и даже предательством дела социализма. Доходчиво, конечно, но углубление в материал показало, – слишком упрощенно. Пришлось призывать западные теории элит. Что-то прояснилось, но далеко не все…

Сбой давала и обычная логика. Описание типа: «этот политик сделал то-то, потому что так решил», снимало многие вопросы, но далеко не все, а лишь те, когда речь шла об ошибках. Они становились очевидными по завершении процесса подобно тому, как человек, купивший лотерейный билет, узнает, что ошибся с выбором после розыгрыша тиража. Но в политике есть деяния, которые «ошибками» не объяснить. Например, сумасбродства плеяды римских императоров, таких как Тиберий, Калигула, Нерон, Галиобал, которые своими несуразностями сотрясали здание римского государства. Их «беспричинные» казни, издевательства над символами государства, вроде объявления Калигулой своего коня сенатором и прочие поступки такого рода ставят в тупик историков. Почему они вели себя как психопаты, не будучи таковыми? Если бы их было один-два, то и загадки б не существовало. У власти вполне может оказаться индивид с психическим расстройством. Но когда их набирается целая группа, и она делает все, чтобы расшатать основы государства, их свергают, а на их место приходят новые с той же разрушительной «программой», и так продолжается до тех пор, пока общество не отказывается от услуг своей элиты в пользу пришельцев со стороны. Такой феномен предполагает нетривиальное осмысление.

Одно время популярным было определение острого политического кризиса Лениным. Он считал, что революционный кризис возникает, когда верхи не могут управлять, а низы не хотят жить по-старому, и эти факторы действуют на фоне обострения социальных противоречий. Жизнь лишь отчасти подтвердила эту формулу. Выяснилось, что для взрыва далеко не обязательно требуется резкое ухудшение материального положения народа, и что верхи могут управлять по-старому чрезвычайно долго, неспешно приспосабливаясь к новому. Так бы оно и тянулось, однако на каком-то этапе правители начинают буквально провоцировать население, стимулируя его недовольство. Падению царского режима помогло такое явление как распутинщина, а поздний советский социализм оказался тесно связан с превращением Политбюро в «дом престарелых» и наградоманией Брежнева, дискредитировавших режим больше, чем критика диссидентов. Чтобы произошел социальный взрыв верхи должны самооплевать себя, наделать глупостей, да и то не факт, что народ удастся раскачать, потому далеко не каждая революционная ситуация перерастает в революцию. Но по любому революция без помощи верхов произойти не может. Именно верхи дискредитируют режим и провоцируют народ. Революционеры лишь пользуются ситуацией, после чего совместными усилиями правящей «элиты» и оппозиции удается вывести толпы на улицы и направить накопившиеся возмущение против существующей власти. Поэтому правящая верхушка и господствующий класс в целом такой же соучастник революционного переворота, как и сами революционеры.

Вот эта удивительная странность – выкопать себе яму, чтобы с чувством исполненного долга упасть туда и утянуть с собой как можно больше народа – нередко находится вне внимания исследователей. Уж слишком парадоксальна ситуация, непонятна, фантастична, чтобы поверить в нее, потому ищутся другие причины, а то просто «анализ» сводится к описанию происшедших событий с небольшими дозами посильных размышлений. Но политика самоубийства – финальный этап каких-то подспудных процессов в жизни правящего класса. Для того чтобы впасть в политический маразм необходима долгая предварительная «работа» по саморазложению в виде отрицательного кадрового подбора, когда у плохого чиновника больше шансов попасть наверх, чем у талантливого, у недобросовестного – чем у добросовестного. Далее следует этап выбора из имеющихся вариантов неэффективных управленческих решений, а потом и просто обрекающих страну на бедствия.

Механизм «отрицательной обратной связи» малоисследован и малопонятен, возможно, в немалой степени оттого, что его наличие плохо осознается историками и политологами. События чаще всего воспринимаются как факты, имевшие место, а не как психологическая загадка. А загадка существует, выводя смысл и цель человеческой цивилизации в некий туман, развеять который пытается философская и религиозная мысль, и практическая деятельность политиков есть лишь сполохи странностей бытия.

Люди творят историю, но, оказывается, что предвидеть последствия, за редким исключением, они не в состоянии. Но почему? Столетиями интеллектуалы старались разработать методологию познания и прогнозирования исторических событий. Одна титаническая попытка марксизма чего стоит! Но все попытки закончились неудачей. Это означает, что человечество толком не знает, по каким закономерностям оно развивается (или деградирует), и есть ли они вообще. Не выводятся ли «закономерности» задним числом, чтобы объяснить непонятное? Так же никто толком не знает: деятельность людей целиком зависит от них или в их жизнь вмешиваются «небесные» силы?

Сама же история наиболее ярко проявляется через деятельность политиков, военачальников, ученых, изобретателей и деятелей искусства. Но в каких внешних рамках, в свою очередь, заключена их работа?

Человеческое общество закручено вокруг двух противоположностей – экспансии и деградации. Экспансия – это способ концентрации энергии, мобилизации социальных возможностей. Экспансия – движитель прогресса. Деградация же то, что в физике называют энтропией, когда расходование сил (энергии) превышает ее воспроизводство, и общество начинает терять ранее приобретенные качества, становящиеся для дряхлеющего организма обременительными. Древний Рим или постсоветская «отреформированная» Россия тому примеры. И если с механизмами первого и второго еще можно вполне научно разобраться, то с их носителями – много сложнее. А носителями их являются люди. Человек – самый сложный объект в мире, ибо, как специально отмечено в Библии, он создан по образу и подобию Бога. А что может сложнее во Вселенной, чем Бог (или те силы, с которыми Он олицетворяется у землян)? Поэтому, когда начинается анализ действий политиков, то исследователь выходит на деяния, которые плохо поддаются земному логическому объяснению, и ему остается либо проходить мимо них, описывая события как данность, или изобретать версию, выглядящую правдоподобной, пока ее не оспорит другой исследователь с не менее вескими доводами, а у того – третий…

Попутный пример. По идее политики по мере накопления опыта должны преобразовывать его в разумные действия. Однако в реальности нередко почему-то происходит ровно наоборот: чем дольше правители находятся у власти, тем большие глупости готовы совершить. Опыт часто преобразуется не в мудрость, а в набор шаблонов, в самоуверенность и нерасчетливость. Демократия нашла противоядие против таких политиков через принудительную ротацию (смену) кадров в эшелонах власти путем перевыборов. Там, где это не происходит, начинаются крупные проблемы. Возьмем нацистскую Германию.

Гитлер в 1939-41 годах пошел ва-банк, поставив на кон судьбу Германии, – и проиграл. Баловень судьбы, на протяжении 1933-1938 годов выигрывавший все партии, получивший без единого выстрела Саар, Австрию, Судеты и Чехию, аннулировавший Версальский договор с его репарациями и многочисленными ограничениями, восстановивший мощь государства, затем увлекся, засуетился и, как водится в казино – обычном или политическом, проигрался в пух и прах. Получился противоречивый опыт. И как он сказался на заключительном этапе существования нацистской империи? Поняли ли главари рейха, почему надвигается катастрофа? Какую мудрость из начавшейся полосы поражений они извлекли? Лучшим свидетельством состояния умов правителей нацистской Германии является дневник Геббельса, которого многие исследователи обоснованно считают одним из наиболее умных соратников Гитлера.

Показательно кредо автора дневника в записи от 25 февраля 1945 года. Оно выражено следующими словами: «Однако, несмотря ни на что, наша задача – до конца выполнить долг» (Геббельс Й. Последние записи. – Смоленск. 1993. С.50). В общем, похвальное желание, но ведь руководство рейха – не врачи или пожарники. Тем и впрямь отступать некуда. Уйти со своих постов в критической ситуации они не могут. А политики не только могут, но нередко для них отставка является наиболее правильным решением. Однако Гитлер и Геббельс были далеки от такого подхода к делу. Геббельс постоянно искал надежду на сохранения своей власти. А кто ищет, тот находит. Вот и Геббельс видит перспективы.

Запись от 1 марта 1945 г. «В США сейчас проходят крупные забастовки, причем они дают себя знать в военной промышленности. Такие факты стоят теперь на повестки дня, как в Англии, так и в Америке. Они симптоматичны для того глубокого кризиса, который царит в западных вражеских странах» (С.56).

«В лагере противника несколько более скептически оценивают теперь возможности и шансы англо-американского наступления на западе. Прежде всего там крайне удивлены упорным сопротивлением, оказываемым нашими войсками…» (С.63).

А «советские солдаты захватывают прежде всего имеющиеся в восточных немецких областях запасы водки, до бесчувствия напиваются, надевают гражданскую одежду, шляпу или цилиндр и едут на велосипедах на восток» (С.66).

Интересно, как можно, допившись до бесчувствия, переодеться и вполне трезво ехать на велосипеде? Не говоря уже о том, что в таком случае на восточный фронт германскому командованию надо было посылать не танки, а как можно больше алкоголя и велосипедов. Ну и шляпы с цилиндрами, чтоб советским солдатам было в чем предстать перед родными. И Красная Армия повернула бы назад! Однако ни Геббельс, ни генералы о такой хитрости не догадались. И проиграли войну. А ведь, по мнению Геббельса, «среди толп пехотинцев царит довольно подавленное настроение. Советский солдат устал от войны» (С.73).

Наличествовали и другие точки опоры. Вот запись от 1 марта 1945 г.:

«…у меня была обстоятельная беседа с генералом Власовым… Он считает, что Россия может быть спасена только в том случае, если будет освобождена от большевистской идеологии и усвоит идеологию вроде той, которую имеет немецкий народ в виде национал-социализма… Беседа с генералом Власовым подействовала на меня очень ободряюще. Я узнал из нее, что Советский Союз оказывался в точно таких же критических положениях, в каком оказались теперь мы, и что из этих критических положений всегда существует выход, если ты полон решимости и не падаешь духом» (С.57-58).

А признаки коренного поворота в войне, по мнению умного Геббельса, все множились.

«Последняя речь де Голля во французском Национальном собрании была сплошным стоном. Он возлагал на союзников вину за отчаянное положение, в котором в настоящее время находится Франция. По его словам, Франция не может жить и не может умереть… То же самое происходит в Бельгии. Страна голодает. Бельгийское правительство тоже разразилось тяжелейшими обвинениями в адрес западных союзников…» (С.81-82).

«…важно отметить забастовки рабочих, непрерывно возникающие и в Англии, и в США. Они позволяют сделать вывод о серьезном ослаблении морального духа… этих западных государств» (С.89). «Большие надежды я возлагаю на удручающие условия в англо-американском тылу» (С.102). «Что касается положения в самом Советском Союзе, то и здесь, пожалуй, преобладает очень сильная усталость от войны. Собственно говоря, с войной хотели покончить уже после успешного наступления на Баранов…» (С.102).

Все эти раздутые факты, вроде «наступления на Баранов» настраивали на оптимистический лад и наводили вождей рейха на «глубокие» политологические размышления:

«Фюрер убежден, что если какая-то держава в лагере противника и захочет вступить первой в переговоры с нами, то при любых обстоятельствах это будет Советский Союз. …настанет день, когда ему надоедят вечные споры с англо-американцами и он будет искать другие возможности» (С.95).

«Гиммлер правильно обрисовал ситуацию: разум подсказывает ему, что у нас мало шансов выиграть войну в военном отношении, но инстинкт говорит, что рано или поздно откроется политическая возможность, которую еще можно будет употребить в нашу пользу» (С.125).

«Но предпосылка для наших переговоров с той или другой стороны – военный успех. Сталину тоже надо пострадать, прежде чем он захочет иметь с нами дело», – мудро заключает Геббельс (С.95). И пишется это 5 марта 1945 года!

Если не знать фамилий этих умников, то сложилось бы впечатление о глупцах, рассуждающих на темы для них малопонятные. Как иначе трактовать запись Геббельса от 13 марта 1945 года:

«Итак, наша цель должна была бы заключаться в том, чтобы погнать Советы на восток, нанося им самые тяжелые потери в живой силе и технике. Тогда Кремль, возможно, проявил бы больше уступчивости по отношению к нам. Сепаратный мир с ним, конечно, радикально изменил бы военное положение. …фюрер все же надеется добиться раздела Польши, присоединить к сфере германского влияния Венгрию и Хорватию и получить свободу рук для проведения операций на западе… Закончить войну на востоке и освободить руки для развертывания операций на западе – какая прекрасная идея! …программа, изложенная мне здесь фюрером, грандиозна и убедительна» (С.163-164).

Ну прямо задержавшиеся в умственном развитии дети от политики. И такие управляли Германией, причем первые годы более чем успешно.

Чего достигли эти правители, в конечном счете, за 12 лет своего господства? Во-первых, привели иностранные войска на территорию Германии. Во-вторых, «в результате войны, особенно воздушной, к настоящему времени в рейхе полностью разрушено около шести миллионов квартир. При общем количестве квартир, составляющем в рейхе в 1939 году 23 миллиона, это ужасный процент» (С.74). «…эвакуировано на данный момент около 17 миллионов человек… В рейхе стало довольно тесно» (С.83).

С такими итогами и перспективой неминуемого разгрома, казалось бы, остается лишь один вариант – оставить в покое немецкий народ и спасать свои жизни. Подводные лодки могли доставить их в любую точку мира, чтобы там провести оставшиеся годы за написанием оправдательных мемуаров. Но вожди рейха гробили Германию до последней возможности. Получается, политический и государственный опыт не сделал их умнее и ответственнее. А ведь глупцами они не были, раз сумели за семь лет своего правления из униженной, слабой Германии сделать могущественную империю. Только потом начались промахи, которые низвели их до уровня идиотов, подтверждением чему являются страницы дневника Геббельса.

Как же это случилось? И как такое вообще случается с политиками?

Роковая политика

Историческая практика показывает: если руководством страны выбран неправильный курс, то возникает своеобразная гравитация глупости. Она засасывает правящий класс в воронку. И чем дальше, тем тяжелее ошибки, после чего они перетекают в вакханалию глупостей, противоречащих здравому смыслу и не поддающихся логическому объяснению.

Подобное движение обычно сравнивают с падением в пропасть. Сначала делается неверный шаг, после чего начинается скольжение, перерастающее в скоростное падение. Но вначале процесса – ошибочный выбор, просчет, неверное определение курса. Как это происходит?

От Бисмарка к Вильгельму II: путь к катастрофе

Пруссия, а затем единая Германия географически занимали неплохое место – в самом центре Европы, что давало определенные преимущества в сфере торговли, однако в военном отношении было минусом – напасть могли со всех сторон. Это колоссальное неудобство проявилось в Семилетней войне (1756-1763 гг.), когда великий военачальник Фридрих II с трудом отбивался от армий Франции, России и Австрии. И хотя по мастерству он на голову превосходил своих противников, был разбит ими. Лишь смена власти в Петербурге спасла прусского короля от полного поражения: новый российский император Петр III – страстный поклонник полководца – немедля заключил с ним союз и вернул все завоевания русского оружия. В тот раз повезло, но могло не повезти в следующий раз. С тех пор недопущение войны на два фронта стало насущной задачей германской политики. И что удивительно, усилия политиков привели в 1914 году именно к войне на два фронта с соответствующими катастрофическими последствиями! Как такое могло случиться? Это все равно, если бы разумному человеку сказали: «Тут глубокая яма. Смотрите, не упадите». Человек ответил бы, что он прекрасно понимает опасность. После чего подошел бы к краю ямы и свалился в нее. Случай для психолога.

А в 1941 году, будто для проверки, ситуацию повторили, Даже США войну объявили.

Чтобы удавиться, сначала надо свить веревку.

Отто фон Бисмарк был, безусловно, великим политиком. Это признается всеми историками. И что кайзер Вильгельм II – политик посредственный, тоже никем не оспаривается. Но этих людей связывает одно обстоятельство: один заложил основы будущего крушения Германской империи, другой – реализовал этот необязательный исторический вариант.

Как это произошло?

Германия объединилась благодаря благожелательному нейтралитету русского царя Александра II. Его войска стояли в 200 километрах от Берлина, и, если бы он не захотел, Пруссии пришлось бы отказаться от многих плодов своих побед над Австрией (1866 год) и Францией (1870 год). Но давить на Берлин царь не стал, и Пруссия возглавила германские государства. Разумеется, Александра II хотел политической взаимности. И когда после разгрома Османской империи в 1878 году, обеспокоенные Англия, Австро-Венгрия и Франция предложили провести мирный согласительный конгресс, то Александр II и его правая рука во внешнеполитических вопросах князь Горчаков выбрали местом проведения Берлин, а в качестве посредника – Бисмарка. И получили за свою недавнюю помощь в деле объединения Германии «благодарность» по полной.

Бисмарк неожиданно для царской дипломатии принял сторону противников России и помог лишить ее главных плодов победы. Бисмарк боялся усиления Российской империи, а потому занял естественную для всех великих держав позицию противодействия. Но тем самым он показал, что надо было делать Петербургу в отношении самой Пруссии в период ее победоносных войн с Австрией и Францией – потребовать провести всеевропейскую конференцию и заставить пока еще слабую относительно Российской империи Пруссию отказаться от объединения Германии. Ведь России было выгодно не иметь на своих границах сильные государства, недаром она веками вела упорные войны со Швецией и Османской империей, чтобы добиться благополучия на своих южном и северном рубежах. В итоге в первой половине XIX века для России сложилась настолько благоприятная геополитическая ситуация, что цари дали процессу… обратный ход! Сначала Николай I спас Османскую и Австрийскую империи от распада (в 1833 и 1849 гг.), затем Александр II помог появиться Германской империи. Тем самым, они изменили благоприятную ситуацию на российских границах на негативную.

Зачем? Непонятно.

Началось же все с Александра I, который упорно отказывался поддержать восстание греков и тем ослабить Османскую империю. В 1815 году он провозгласил верховенство монархического принципа: священном праве монархов на свободу своих подданных. В это число правителей вошел и турецкий султан. Тем самым Царь фактически провозгласил верховенство мусульманского правителя над православными. И даже когда исламские фанатики убили константинопольского патриарха – пальцем не шевельнул, чтобы наказать султана. Лишь после его смерти молодой Николай I внял просьбам Англии и Франции помочь восставшим и в 1828 году присоединился к их коалиции против Турции. Греция получила независимость (правда с сильно урезанной территорией). После чего, будто испугавшись, что Россия может лишиться сильного противника на юге, Николай I стал усиленно поддерживать султана. В середине 1830-х годов Османское государство оказалось на грани развала. Правитель Египта Мухаммед Али разбил турецкие войска и вторгся в Малую Азию. Царь пригрозил тому войной и отстоял целостность Османской империи. А в 1849 году спас от разрушения Австрийскую империю, подавив восстание венгров, пожелавших создать отдельное государство. Ту же политику продолжили его преемники. Александр II и министр иностранных дел Горчаков допустили появление на границах своего государства Германии – могущественной силы, которая в итоге угробила империю и династию Романовых. Ничего не поделаешь: правители России почему-то считали, что страна обязана обслуживать интересы других государств по принципу: «Мы поможем вам сейчас, чтобы вы навредили нам потом». Это нерушимая традиция, с которой мы с чувством напрасного удивления будет сталкиваться вновь и вновь.

Французский посол Морис Палеолог в своем дневнике записал характерный разговор с Николаем II, состоявшийся 21 ноября 1914 года, то есть в разгар войны с Германией. Царь заявил: «Самое главное, что мы должны установить это – уничтожение германского милитаризма, конец того кошмара, в котором Германия нас держит вот уже больше сорока лет» (Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. – М., 1991. С.28). Однако Николай II не сказал, какую роль сыграл его дедушка в становлении сего кошмара.

(Интересна и такая деталь: фамилия французского посла совпала с именем последней династии Византии – династии Палеологов. Оказывается, Судьба-то намекала…).

Но если Петербург продемонстрировал детскую недальновидность, то Бисмарк, вроде бы, имел дар предвидения, потому и стал великим канцлером. На Берлинском конгрессе он постарался не дать усилиться России за счет Османов и преуспел. Россия потеряла влияние над ключевым балканским государством – Болгарией, которое сама и создала. И та в последующих двух мировых войнах воевала на стороне Германии – сначала кайзеровской, потом гитлеровской. Для этого Германии не пришлось тратить ни денег, ни жизни своих солдат. Все сделали правители России…

Однако триумф бисмарковской политики, обернулся в последующем тотальным поражением, ибо он оттолкнул Россию, и та перешла на сторону Франции. Болгария в будущей войне спасти от поражения Германию, естественно, не могла. Вильгельм II в своих мемуарах признал гибельные последствия Берлинского конгресса на будущее германской империи: «Берлинский Конгресс 1878 г., по моему мнению, был ошибкой… Это породило в русской армии неугасимую ненависть к нам», – записал он. И привел в доказательство слова одного русского генерала: «Всему виной этот гнусный Берлинский конгресс! Это была тяжелая ошибка канцлера. Он разрушил старую дружбу между нами, посеял недоверие в сердцах людей двора и правительства и породил убеждение, что русской армии после кровавого похода в 1877 году нанесена тяжелая несправедливость, за которую она хочет реванша. И вот мы теперь идем вместе с этой проклятой Французской республикой, полной ненависти к вам…» (Вильгельм Гогенцоллерн. Мемуары. – Петроград. 1923. С. 5, 12-13).

Завершая свои размышления о причинах гибели Германской империи, бывший кайзер вновь вспомнил злополучный Берлинский конгресс: «Я считаю… Берлинский конгресс, о чем я уже говорил, ошибкой, ибо он ухудшил наши отношения с Россией. Конгресс этот явился победой Дизраэли, англо-австрийской победой над русским государством, вызвавшей озлобление России к Германии. Но чего только не сделала в дальнейшем Германия, чтобы помириться с Россией!» (Вильгельм Гогенцоллерн. Мемуары. С. 158). Не получилось: оба государства, в конечном итоге, предпочли взаимное дуэльное убийство…

Без этого конгресса Александру III и Николаю II было бы намного труднее разорвать традиционные дружественные связи между государствами. Но черная неблагодарность сделала свое дело. В 1887 году один из руководящих работников министерства иностранных дел России Ламздорф записал в дневнике: «Его величество высказывается не только против Тройственного союза (с участием Австро-Венгрии), но даже союза с Германией. Ему будто бы известно, что союз этот непопулярен и идет вразрез с национальным чувством всей России; он признается, что боится не считаться с этими чувствами…» (Ламздорф В.Н. Дневник 1894-1896. – М., 1991. С.34-35).

Конечно, были и другие причины охлаждения отношений с Германией и перерастание их во вражду. Не сразу забылось и то обстоятельство, что королевство Пруссия долгое время рассматривалось царями в качестве младшего партнера. Особенно при Николае I, хорошо помнившим, что именно Россия спасла Пруссию после того, как Наполеон уничтожил ее армию в 1806 году. Сначала Александр I настоял, чтобы за прусским королем сохранили часть бывшего королевства, а затем в 1814 году способствовал восстановлению Пруссии во всем ее величии, в том числе путем присоединения к ней больших кусков германских земель, в частности на Рейне. Но вот Пруссия превратилась в Германскую империю, и пришлось признать равенство. К тому же Германия быстро развивалась, и становилось ясно, что уже и равенство уходит в прошлое. Это показал Берлинский конгресс, где российская делегация во главе с канцлером Горчаковым выступала перед Берлином в качестве просителя за победы русского оружия. И тут Бисмарк показал, кто теперь главный. Однако признавать политическое лидерство Германии российским императорам было невмоготу. Уж лучше пойти на союз с республиканской Францией! Та потерпела поражение, была унижена той же Германией, так что ни о каком возвышении над Россией со стороны Парижа не могло идти речи. А тут еще вмешались деньги. Французские займы появились после того, как в них отказал Берлин, недовольный позицией Петербурга по поводу проекта торгового договора с Германией. Если бы не парижские банкиры пришлось бы смиренно пойти навстречу германским требованиям. А так можно было занять внешне гордую позицию: «Не даете? Ну и не надо, возьмем в другом месте».

Дело кончилось заключением в 1891 году военного союза с Францией. Статья первая военной конвенции гласила: «Если Франция подвергнется нападению Германии.., Россия употребит все свои наличные силы для нападения на Германию».

После этой даты союзнические отношения с Парижем лишь набирали обороты, пока процесс не пришел к логическому концу – войне. Вот только насколько оправдан был такой «логический конец»?

Царь и его окружение здорово сглупили, начав войну в 1914 году раньше времени, но здорово навредила себе и Германия. Когда грянул кризис 1914 года и встал вопрос о военных действиях, германский генеральный штаб решил сначала ударить по Франции, а только затем по России. Выбор оказался роковым. По плану генштаба вторжение во Францию должно было проходить через территорию нейтральной Бельгии, что стало поводом для вступления в войну Великобритании со своими обширными колониями и доминионами (Канадой, Австралией, Южно-Африканским Союзом, Индией), а главное – с самым сильным в мире флотом, который отрезал Германию от большей части мира, а значит, от жизненно необходимых поставок сырья. Если бы германская армия сначала атаковала Россию, огородившись от французских войск своими сильными крепостями на границе, то она одержала бы победу в духе 1905 года, и, заключив с Россией мир, могла затем спокойно раздавить Францию, которой уже не смогла бы помочь даже Англия. Но Берлин выбрал войну на два активных фронта – и проиграл.

Но даже после неверного выбора не все было потеряно. Наступление германской армии в 1915 году выявило фундаментальные слабости царских вооруженных сил. Только пленными было взято 1 миллион солдат. Неслыханная по тем временам цифра. Казалось бы, надо дожать противника, тем более что все попытки англо-французских войск перейти в наступление на Западном фронте провалились. Фронт там стоял непоколебимо. Однако верховное командование Германии решило дать передышку России и перенести главный удар во Францию. Наступление там закончилось ничем. Огромные потери оказались напрасными. Зато царская армия сумела оправиться и нанести тяжелый удар по австро-венгерской армии (брусиловский прорыв). Правда, все это не спасло царизм от разложения и свержения в феврале 1917 года. После чего начался распад старых вооруженных сил. Это свидетельствует о том, что Российская империя могла быть выведена из строя много раньше 1918 года. Но верховное командование Германии эту возможность упустило.

Хотя нет. Дух германских солдат и искусство немецкого офицерского корпуса были столь велики, что Германия могла выиграть войну даже в таких неблагоприятных условиях. Ведь в руках правящего класса Германии был мощнейший инструмент – немецкий солдат. Ничего лучшего со времен Наполеона Европа не знала. Но в отличие от Бонапарта, она не сумела с умом распорядиться этой силой. Более того, предала ее.

Чтобы окончательно испортить дело, требовалось дать Антанте последний козырь. Этакий джокер в рукаве. Таким ходом могло быть только маловероятное событие – втягивание в войну страны с вековым нейтралитетом – экономически мощных Соединенных Штатов. Для этого пришлось придумать невероятную как по глупости, так и виртуозности комбинацию.

19 января 1917 г. министр иностранных дел Альфред фон Циммерман послал секретную телеграмму германскому послу в Мексике, где говорилось, что «с щедрой германской финансовой помощью» Мексика сможет возвратить себе потерянные территории – Техас, Аризону, Нью‑Мексико. Германия и Мексика «будут вести войну вместе и вместе заключат мир».

Глупость обращения очевидна. Мексика в то время находилась в состоянии гражданской войны, и ее правительство даже если б сошло с ума, все равно не смогло бы выставить армию против Соединенных Штатов.

Может быть, все обошлось бы, но пьеса уже была написана, и последовал второй акт. Английские дешифровальщики сумели прочесть послание. Текст немедленно был передан в Вашингтон и 1 марта телеграмма Циммермана была опубликована в американской прессе. Сторонники Германии (а в США проживали миллионы немцев) пытались спасти положение, заявив о подделке. Однако через два дня честный Циммерман признал свое авторство. В апреле Конгресс Соединенных Штатов объявил войну Германии. Свыше миллиона американских солдат отправились воевать в Европу, склонив чашу весов на сторону Антанты.

Если бы США не вступили в сражение, то после выхода России из войны, шансы англо-французской армии удержать фронт были невелики и, вероятнее всего, Англии и Франции пришлось пойти на мир с Германией. Пусть Германия не смогла бы получить вознаграждения на Западе, но она с лихвой компенсировала бы свои аппетиты на Востоке, не говоря уже о том, что германская империя в таком случае уцелела бы. Но кайзер и его ближайшие сотрудники, вроде Циммермана, из всех вариантов для рейха предпочли одно – самоубийство.

Так политиками и иже с ними был написан вариант истории, который в канун событий – в 1913 году – считался объективно совершенно невероятным.

И сколько раз в ХХ веке будет посрамлена «объективная реальность» субъективными, нелогичными действиями правителей и прочих политиков.

Англия и Франция: ошибка в дебюте

В 1919 году был заключен Версальский договор, подведший итог самой тяжелой войне в Европе. Считалось, что после миллионных жертв на континенте надолго наступит мир. Но тогда же раздались голоса скептиков, считавших, что Версальский договор эту задачу не решил. Главнокомандующий союзными силами маршал Фош заявил: «Это не мир. Это перемирие на двадцать лет». Так оно и оказалось.

Экономическую сторону Версальской системы подверг критике будущая звезда политэкономии Дж. Кейнс. Свидетель тех событий – выдающийся политик Уинстон Черчилль в своих мемуарах охарактеризовал их следующими словами: «Экономические статьи договора были злобны и глупы до такой степени, что становились явно бессмысленными» (Черчилль У. Вторая мировая война. – М., 1991. Т.1-2. С.22). Он же назвал просчеты, предопределившие будущее тяжелое положение Франции и Великобритании после прихода Гитлера к власти. Прежде всего, это отказ желанию Франции провести границу по Рейну как наиболее удобной для обороны. Вместо этого союзники посулили «во-первых, совместную англо-американскую гарантию обороны Франции, во-вторых, демилитаризованную зону и, в-третьих, полное и длительное разоружение Германии». Однако «Сенат Соединенных Штатов отказался ратифицировать договор» (Черчилль. Там же С.24). Такая непредусмотренная неожиданность лишила Францию надежной обороны и возможности США принять участие в войне ради нее. Получилось, что Францию, пусть и не специально, но обманули.

Далее, по требованию США Англия аннулировала союзный договор с Японией. «Этот акт произвел глубокое впечатление на Японию и был расценен как пощечина азиатской державе со стороны западного мира» (Черчилль. Там же. С.25).

И наконец, опять же под давлением США, в 1921 году была проведена Вашингтонская конференция по морскому разоружению. «…английское и американское правительства рьяно начали топить свои линкоры и разрушать свои военные базы. Все это делалось на основе довольно странной логики, согласно которой аморально разоружать побежденных, если победители в свою очередь не лишат себя оружия… Таким образом, как в Европе, так и в Азии победоносные союзники быстро создавали обстановку, при которой во имя мира расчищался путь для новой войны» (Черчилль. Там же. С.25. 26).

О чем собственно вел речь Черчилль? О недальновидности и ненужном благородстве в сфере внешней политики. С недальновидностью, вроде бы, все понятно: не всем же быть Фошами. Но с другой стороны, а почему нет? Из чего исходил маршал Ф. Фош в своих представлениях о скорой войне, не к гадалке же он ходил? Он исходил из той очевидной вещи, что Германия никуда не делась. Как и ее промышленный и прочий потенциал, а значит, она полностью сохранила способность восстановить вооруженные силы. Учитывая еще, что население Германии в полтора раза превосходило население Франции, соответственно, она в будущем вновь могла выставить мощную армию, превосходящую французскую, и помочь Франции в свете событий в России (революция) уже будет некому. Потому была желательна оборонительная линия, каким был полноводный и широкий Рейн. Но не только.

Были и другие вполне весомые возможности. Вместо того чтобы взваливать на немецкий народ неподъемные репарации, тем самым озлобляя его, надо было поступить иначе – распустить Германский союз, сформированный Пруссией в 1871 году. После войны в ряде областей Германии вспыхнули сепаратистские настроения. Там не забыли о своей былой независимости. Особенно сильны и активны сепаратисты были в Баварии и промышленном сердце Германии – Руре (на Рур приходилось половина выплавки стали и 70 процентов добычи угля Германии).

Французское правительство даже попыталось сыграть на этих настроениях. Был установлен контакт со сторонниками независимости Баварии в лице католической баварской народной партии во главе с О. Каром. Обсуждался план, выдвинутый в 1919 году, о создании Рейнской республики. Сепаратисты хотели избавиться от зависимости «пруссаков», втравивших союзные области Германии в Мировую войну, но главное – избавиться от репараций и вновь обрести нормальные политические и экономические права на мировой арене.

21 октября 1923 года сепаратисты провозгласили Рейнскую республику. В это время Кар пришел к власти в Баварии и фактически отделился от Германии. 4 ноября 1923 г. в Париже заявили, что уважают «священный принцип самоопределения наций» и не могут «противодействовать очевидному желанию населения учредить автономное государство». Казалось, Франция была близка к успеху – устранить своего потенциального врага в лице единой Германии. Но карты смешали Англия и США. Они в союзе с Италией выступили с резкой критикой политики поощрения немецких независимцев, и французы отступили. Сепаратисты тут же потеряли власть, целостность германской империи была восстановлена в полном объеме. Так был открыт путь ко Второй мировой войне. В ином случае – с независимой Баварией и Рейнской республикой Гитлеру было бы намного труднее начать войну, а тем более одерживать победы.

Вывод: если хотите «навечно» нейтрализовать противника, так нейтрализуйте его, а не пользуйтесь паллиативными (временными) мерами. Какой крупной ни была бы контрибуция, и какие б военные ограничения ни вводились – это меры ограниченны по времени. А вот ликвидация источника могущества – самого государства – это «навсегда». Так затем поступили с Советским Союзом…

Особое место в цепи ошибок занимает благородство в политике. Казалось бы, «благородство» – категория моральная и должна приветствоваться, тем более в такой сфере человеческой деятельности как политика, считающейся циничной и потому неблагородной. Скрестить мораль и политику – мечта многих интеллигентов, и они правы, ибо политиканство наносит вред обществу. Но, оказывается, необходимо различать «политику» как средство обеспечения безопасности своей страны и благородное «политиканство», которое фактически выступает средством торговли ее интересами ради выгоды отдельных политических групп или фантазий правителя.

Благородство в политике чаще всего означает поступление интересами своего государства ради интересов другого, и это оказывается проигрышем в ведущейся политической игре. Причем крупным, и, самое главное, в последующем практически не отыгрываемым. Примеры.

В 1967 году израильская армия разгромила противостоящие ей вооруженные силы арабских государств и заняла территории вдоль реки Иордан – Галилею. Эта библейская область исторически тесно связана с еврейским народом. В то время на правом берегу Иордана проживало 800 тысяч арабов. Они массово стали переселяться в другой берег – на территорию современной Иордании. В европейской прессе поднялся шум. Подчиняясь международному давлению и собственным взглядам на гуманизм, руководство Израиля стало звать арабов назад. Сам министр обороны и герой «шестидневной войны» Моше Даян с громкоговорителем прибыл на берег реки, уговаривая беженцев вернуться. Те вернулись. Затем высокая рождаемость арабов вынудила израильтян покинуть завоеванные ими земли и отойти к прежним рубежам, а западный берег Иордана вновь стал враждебным анклавом – плацдармом для будущего отвоевывания Палестины арабами. И никакой благодарности – только ненависть. Причина: арабы и евреи принципиально разные этносы и никогда не станут дружественны друг другу. Однако это противоречит марксистским и либеральным взглядам, распространенным в тогдашнем Израиле, потому данное суждение отвергалось. Ныне в Израиле идут нескончаемые споры о том, что делать с анклавом, но эта проблема неразрешима и будет существовать до тех пор, пока существует само государство Израиль. А на очереди оформление палестинской автономии в полноценное государство. Тогда оно может создать регулярную армию и закупать самое современное оружие (кроме ядерного).

Аналогичная ситуация произошла в секторе Газа – пустынном клочке земли на 1967 год, населенном преимущественно малочисленными кочевниками. Потом случился «компромисс» и по данной территории. Арабы вернулись, включая тех, кто жил некогда в Палестине, и появилось «государство» с 2 миллионами человек, враждебно настроенных к Израилю. И завертелось… Президент США Д. Трамп даже предложил в своей экстравагантной манере расселить арабов Газы. Поздно! Никакого нормального выхода нет и уже не будет.

В 1991 году в Беловежской Пуще свежеиспеченный президент Российской Федерации Б. Ельцин без всяких условий и оговорок согласился на роспуск Советского Союза. Рассказывают, что президент Украины Кравчук дважды спрашивал Ельцина о судьбе Крыма и тот упорно отвечал, что Крым принадлежит Украине. В ходе последующих переговоров Ельцин пошел много дальше – он согласился платить за пребывание в русском городе Севастополе российского флота арендную плату. Кроме того, Россия приняла на себя валютные долги СССР. А также не поднимать вопрос об имуществе российских предприятий и организаций (санаториев, домов отдыха) на территориях бывших союзных республик. Ошарашенные уступками, готовые ранее самим идти на уступки, чтобы мирно выйти из СССР, бывшие советские республики, ставшие независимыми государствами, призадумались: а не обманула ли их Россия? Уж больно легко они получили все, что хотели и еще то, о чем только мечталось. И после недолгих размышлений страницы газет и волны телерадио эфира в большинстве новообразованных государств заполнились криками на тему: «Афоня нам рубль должен! Нет – два!..»

Аппетит приходит во время успешного торга. И очень быстро выяснилось, что беспрецедентные уступки Кремля вызваны тем, что Москвы «зажала» два приграничных района у Эстонии, Белгородчину и Кубань у Украины плюс огромные суммы денег, которые должна была заплатить за советскую оккупацию. Миллиарды долларов. Нет десятки миллиардов! В общем, так сразу не сосчитать…

Дорого обошлось благородство и Англии. Черчилль с возмущением перечислил ненужные уступки Германии. Лондон добровольно наложил на себя обязательство не строить военные корабли с водоизмещением свыше 35 тысяч тонн, тогда как Германия таких обязательств не принимала, и Гитлер приказал строить линкоры тоннажом более 45 тысяч тонн. И когда их строительство было закончено, они «оказались самими мощными кораблями в мире» (Черчилль. Там же. С.73). Примерно та же история произошла с подводными лодками. Вопреки запрету по Версальскому договору Лондон разрешил их строительство в обмен на заверение, что в случае войны они не будут использоваться против гражданских судов. «Для чего же в таком случае они предназначались?» – возмущался Черчилль. Через несколько лет подлодки Германии чуть было не довели Англию до голода.

* * *

Мечты – дело хорошее, если являются стимулом к действию, но можно стать заложником своей мечты. Англия так хотела убрать торгово-промышленного конкурента в лице Германии, а Франция так страстно мечтала о реванше за поражение 1870 года, что когда цели были достигнуты, то новой мобилизующей идеи выработать не удалось. И когда единая Германия вновь стала возрождать свою силу, то правящий класс Англии и Франции решил уклониться от драки, надеясь, что и немцам она не нужна, ведь их потери в войне 1914-1918 годов были еще большими, чем у них. Поэтому все, что нужно сделать, посчитали в Париже и Лондоне, – это удовлетворить их национальное самолюбие. Тем самым де-факто была признана несправедливость Версальского договора. Германии возвратили левый берег Рейна, разрешили возродить вооруженные силы, перестали требовать репарации. Никто из видных деятелей правящих классов Великобритании и Франции (за исключением Черчилля) не предполагал, что Гитлеру нужно все, а не какая там справедливость. Западные политики фатально ошиблись в природе гитлеризма, хотя к их услугам была книга «Майн кампф» и германская партийная пресса, где мечты и вытекающие из нее цели не скрывались, но и всячески обосновывались. Однако английский король Эдуард VIII, бывший премьер-министр Ллойд Джордж и такие аристократы, как лорд Галифакс и лорд Астор открыто заявляли о своих симпатиях к Гитлеру.

К счастью, фюрер все порушил своими руками. Если бы он не приказал оккупировать Чехию, а занял Данциг в 1939 году – город с преобладанием немецкого населения, то и войны бы не было. В Лондоне и Париже стали бы рассматривать такой акт как продолжение судетской политики – объединения всех немцев в рамках одного государства. Отобрал же Гитлер в марте 1939 года у Литвы город Мемель (ныне Клайпеда) и никто не возразил. Но оккупация не немецкого государства – совсем иное. Это уже чистой воды агрессия. Пришлось заговорить о войне…

Но и Великобритания с Францией сделали все, чтобы катастрофа в виде Второй мировой войны произошла. Их политика в 1930-е годы потеряла последовательность и, сделав шаг правой ногой, правительства не могли решиться на шаг левой. Вместо целевого движения их государства описывали странные фигуры. Если бы в Париже и Лондоне четко придерживались Версальского договора, то в 1935 году ультимативно потребовали бы отказаться от создания армии сверх версальского лимита (в тот год Гитлер объявил об увеличении своих вооруженных сил со 100 тысяч до 550 тысяч). Ну а если уж решили похоронить Версальский договор и согласиться с программой объединения германского народа, то не надо было препятствовать вхождению в Германию Данцига с его немецким большинством. Тогда бы у Гитлера не было повода для открытия боевых действий против Польши. А вермахт вторгся после отказа пойти на уступки в вопросе «польского коридора» между Померанией и В. Пруссией, посередине которого лежал почти полностью населенный немцами Данциг с прилегающим районом.

Точно так же с объявлением войны 3 сентября 1939 года. Объявили – так ведите войну по-настоящему, пока польская армия отвлекала большую часть вермахта. Получилась же какая-то чепуха – ни войны, ни мира в духе Троцкого с его провальным опытом в 1918 году. Вместо этого – надежда, что все как-нибудь рассосется…

Если бы западные союзники вторглись на территорию Германии, то есть начали полномасштабные боевые действия, Сталин вполне мог воздержаться от операции по воссоединению польских частей Украины и Белоруссии, чтобы не оказаться в роли помощника Германии в деле ликвидации польского фронта. А так… К 16 сентября стало ясно, что руководству Англии и Франции плевать на своего союзника. Их армии заняли позиции вдоль германской границы с желанием отсидеться за укреплениями линии Мажино. Естественно, Сталин стал думать об интересах того государства, которое возглавлял. А интересы требовали, чтобы линия будущей войны была отодвинута как можно дальше на запад от Киева, Минска и промышленных районов Украины.

Кстати, в Польше полно любителей во всем обвинять Россию (даже не СССР, а именно Россию). Но в самых тяжких грехах можно обвинить и Польшу. Ведь именно из-за нее началась Вторая мировая война! Германия требовала лишь вернуть себе Данциг, основанным немцами чуть ли не за тысячу лет до развернувшихся событий. В обмен предлагалось заключить договор о мире и ненападении. Польские власти отвергли компромисс. Мало того, антигерманские настроения вылились в гонения на немецкое население в ряде польских городов, вроде Торунь (ныне Быдгощ). Тысячи немцев кинулись спасаться в близлежащий Данциг. Война стала неизбежной. Мало того, что Польша не пошла на соглашение, она втянула в свои разборки великие державы, что обернулось гибелью нескольких десятков миллионов людей.

Можно возразить, мол, Гитлер лишь использовал данцигский вопрос и все равно развязал бы войну. Может и так. Но если бы соглашение по Данцигу было достигнуто, ему было бы значительно труднее начать ее. Немцы ведь не забыли тяготы предыдущей войны, чтобы сломя голову лезть в очередную кровавую мясорубку, да еще получить 20 миллионов поляков в придачу в оккупированной Польше. А так получилось, что их настроили и спровоцировали. И немецкие солдаты с воодушевлением ринулись на защиту своего населения на Балтийском побережье.

Кстати, и сегодня польские общественные деятели пытаются столкнуть лбами великие державы, разыгрывая на этот раз «русскую карту». Тот же почерк, могущий обернуться глобальной катастрофой. Налицо «польский вопрос», который имеет многовековую историю и имеет потенциал к продолжению вплоть до реанимации нового варианта «Речи Посполитой» в качестве ответа на кризис Евросоюза. Вот только всякий раз польские державные тенденции почему-то оборачивались большими проблемами и для самой Польши.

«Польский вопрос»

Польша – одно из самых своеобразных государств Восточной Европы. Такая своеобычная, что влияла и будет влиять на политические силовые линии Европы минимум до следующего – XXII – века. Но в так называемом «польском вопросе» много парадоксального. Например.

В Польше очень обижены на Сталина. Пожалуй, любой поляк припомнит ему «раздел Польши» сделает вывод, что Сталин был заклятым врагом его государства. Посудите сами. По соглашению с Германией 1939 года он вернул Украине, Белоруссии и Литве их земли с центрами во Львове, Бресте и Вильнюсе. Взамен по разделу Германии в 1945 году Польша получила Силезию, Померанию, побережье Балтийского моря с Данцигом и часть Восточной Пруссии (хотя СССР и самой она бы целиком не помешала). Причем для приобретения поляками этих ухоженных земель оттуда было изгнано более 10 миллионов немцев. За эти территории свои жизни отдали всего несколько тысяч солдат из состава 1-й польской армии, в то время как сама Красная Армия только убитыми потеряла в боях за Польшу и германские земли, отошедшие к полякам, около полумиллиона человек.

Благодаря разделам 1939 и 1945 годов Польша стала мононациональной страной. Это означало, что с появлением таких независимых государств, как Украина, Белоруссия и Литва, национально-территориальных споров с Польшей у них не возникло, что дало ей право войти в Европейский Союз. Как члену Евросоюза Польше скостили огромный внешний долг и предоставили разного рода субсидий на многие десятки миллиардов долларов, что позволило превратиться стране в витрину ЕС для восточной Европы и прежде всего для Украины, которая теперь завистливо смотрит на своего благополучного соседа. А если бы Сталин не произвел раздел польского государства в 1939 году, если бы оставил восточные земли в его составе, то ныне Польшу раздирали бы межнациональные противоречия. Украинский и литовский сепаратизм сделал бы сомнительным ее вступление в ЕС, и тогда страна по своему экономическому и политическому положению недалеко ушла бы от Украины. Однако почему-то такое будущее полякам более привлекательно, потому Сталин (и Россия в целом) для них – объект постоянных попреков. Почему-то вышеприведенный логический ряд там не осознается, ибо требует аналитического, а не эмоционального подхода. Естественно возникают недоуменные вопросы по поводу национального видения истории поляками, а также их национального менталитета.

Но это не единичный пример. Украинский национализм тоже базируется на яростном неприятии России, чьи правители сформировали комфортные границы Украины, включив в ее состав земли, отвоеванные Россией у Турции, Румынии, Венгрии и Польши. В советское время на ее территории была построена мощная промышленность, созданы научные центры мирового уровня. Все эти богатейшие дармовые ресурсы сегодня иссякают, ибо умения поддерживать их в надлежащем положении нет. И вместо понимания того, что сделала для них Россия, украинские националисты страстно и от всей души ее ненавидят. Налицо кажущийся парадокс и проблема, которую он скрывает. И проблема эта – условия исторического существования народа, ставшего генетическим грузом, который он отныне несет в себе и на себе. С этой точки зрения польский этнос и Польша как государство (а вслед и Украина) – чрезвычайно интересные феномены истории. Они совместили в себе чрезвычайную удачливость и отсюда капризную избалованность ребенка. Это горючее сочетание и составило суть истории Польши, а также ее настоящее и будущее.

До XIV века Польша представляла собой среднее по размерам и не самое сильное государство Европы. Однако брак между польской королевой и великим литовским князем в 1385 году кардинально изменил судьбу Польши. Произошло объединение двух государств. Причем Великое княжество Литовское охватывало территорию не только современной Литвы, но и будущих Белоруссии и Украины (без завоеванных потом Россией побережья Черного моря и Донбасса, тогда части Великой Степи).

В 1569 году государственный конгломерат был окончательно оформлен в виде так называемой Речи Посполитой (переводится как «Общее дело»). На географической карте появилось одно из самых больших европейских государств. На этом династические успехи не закончились. Королями Речи Посполитой становился правитель Трансильвании Стефан Баторий, а значит, на время его царствования Трансильвания (часть современной Румынии) входила в состав Речи Посполитой. Затем на трон выбирались шведские короли и саксонские курфюрсты. А в 1611 году царем Московского царства был избран наследник польского короля Владислав. Речь Посполитая могла вырасти до мировых масштабов – от Одера до Тихого океана и от Балтийского до Черного морей. Могла, но… выигрыши в династические лотереи неизменно проигрывались. Менялись иностранные короли на польском троне, но конвертировать удачу в сильное, сплоченное государство польский правящий класс не сумел. Многонациональной России это долгое время удавалось, а Польше – нет. Почти сразу же восстали против поляков русские, изгнав Владислава из Москвы в 1612 году. В 1646 году восстало днепровское (украинское) казачество. Не удалось удержать ни Трансильванию, ни тем более Швецию с Саксонией.

Помимо неудачной национальной политики новое федеративное государство оказалось крайне слабым субъектом истории. Речь Посполитая могла закончить свое существование уже в 1650-е годы, после того как ее территории заняли войска шведского короля Карла X и московского царя Алексея Михайловича. Но победители не поделили захваченное и начали борьбу между собой, что позволило полякам изгнать иностранные войска. Однако угроза ликвидации Речи Посполитой не исчезла. Раздел, а фактически распад Речи Посполитой мог случиться и в другие периоды: при шведском короле Карле XII, который захватил большую часть Польши (1700-е годы), и в 1730-е годы, когда бушевала гражданская война, но каждый раз ее спасало соперничество великих держав. Чтобы не усиливать другую сторону, они предпочитали иметь под боком слабое государство. Но неизбежное когда-нибудь свершается.

В период с 1772 по 1795 годы Речь Посполитая была все-таки поделена между Пруссией, Австрией и Россией. На этот раз между сильными игроками царило согласие и у Польши не оказалось ни малейшего шанса выжить. С тех пор так и повелось: судьбу польского государства решала внешняя сила. В очередной раз это произошло в 1939 году, затем в 1945-м и, наконец, в 1990-е годы. В первом случае от нее отступились Англия и Франция, что позволило Германии оккупировать Польшу, а Москве вернуть украинско-белорусские земли. Во втором – противоборство между СССР и западным блоком закончилось победой Кремля и установлением в Польше социалистического строя. В третьем случае, после ухода из Восточной Европы России, ей экономически здорово помог западный блок. В отличие от соседней Украины стране сильно повезло. Ныне Польше – благополучная и самодовольная страна с надеждами в будущем вновь стать региональным лидером и возродить подобие Речи Посполитой (концепция силы «от моря до моря»). Вот только куда деть генетический груз? Вся польская история, начиная со времен Болеслава Храброго (XI в.), когда польский орел впервые расправил крылья, безуспешно попытавшись овладеть Чехией и посадить своего вассала в Киеве, свидетельствует о том, что лидерство – не польская стезя.

Почему Речь Посполитая – самое большое государство в Европе (более 800 тыс. кв. км), обладавшее немалыми ресурсами, где почти безраздельно главенствовала Польша и поляки, оказалось столь слабым?

Польское государство заимело одно разрушительное обстоятельство – демократию!

Казалось бы, демократия – прогрессивное явление, пример тому тогдашняя Англия, Голландия и затем Соединенные Штаты, однако с Польшей демократия сыграла злую шутку, став причиной крайней слабости государства, чем воспользовались ее недемократичные соседи.

С виду все обстояло более чем прогрессивно. Кругом сплошная выборность. Выбирались местные и общегосударственные парламенты (сеймы), на которых решались все важные вопросы жизни страны. Выбирался даже король, чего не было в Англии! Для того времени это была самая либеральная конституция в мире. Однако у поляков почему-то вместо подлинной демократии получилась анархия, которая не стала матерью порядка. Это дало право главному в Польше автору исторических романов Генрику Сенкевичу написать: «Горе тем народам, что свободу ставят выше отчизны!»

Причина неудачного эксперимента со свободой проста. В Речи Посполитой ввели свободы без обязанностей, права без ответственности.

Власть принадлежала, как и полагается в феодальный период, аристократии (земельным магнатам) и дворянству (шляхте). Они избирались в парламенты всех уровней, где фактически представляли не нацию, а самих себя. Для защиты своих групповых интересов и была написана конституция и прочие законы. Они противились созданию сильной королевской армии, видя в этом угрозу себе. Поэтому огромное по территории и с большим населением государство всегда было слабым в военном отношении. А с появлением абсолютистских государств (Австрии, Пруссии, Швеции, России) с их мощными армиями, Польша стала просто беспомощной перед внешней силой.

Шляхта и магнаты (олигархия по-современному) не только имели огромные привилегии, но по закону (!) могли создавать вооруженные союзы («конфедерации») и даже восставать против центральной власти в лице короля (это право называлась «рокош»). А очередной избранный король обязан был подписать акт, гарантирующий привилегии шляхты, в частности не вмешиваться в их местные дела, и тем самым расписывался в собственной слабости. Но и сеймы были ослаблены правом «вето», – каждый депутат мог наложить запрет на принятое большинством решение. Такое государственное устройство гарантировало стране управленческий разброд. Это породило польскую пословицу: «Польска непоржадкем стои» – «Польша на беспорядке стоит», что имело самые печальные последствия. Так, Богдан Хмельницкий обратился с жалобой королю на явное беззаконие местного владетельного магната, отобравшего у него поместье и запоровшего насмерть сына. Король согласился с правотой Хмельницкого, но ничем помочь не мог. Тогда, вернувшись на родину, Богдан Хмельницкий поднял восстание украинских казаков…

Помимо анархических свобод на польский национальный менталитет наложилось и другое обстоятельство. Привыкшие получать земли легко, без особых усилий, поляки не закалили характер и уступили по-настоящему «железным» государствам с тяжелой военной историей. Но, потеряв все, польские националисты взвалили вину на сильных, представив себя напрасно обиженными. С превеликим удовольствием беря все, что плохо лежит, они с крайней степенью резкости осуждали другие государства, что забирали у них «нажитое непосильным трудом».

Данную сторону менталитета польского национализма характеризует следующий анекдотичный случай. В 1830 году в русской части Польши вспыхнуло восстание. Временным диктатором был назначен генерал Хлопицкий. Он немедля откомандировал в Петербург делегата с условиями мира, куда входило требование включить в состав Царства Польского Украину до Днепра, Белоруссию и Литву. По существу, не выиграв ни одного сражения, повстанцы требовали капитуляции России. Естественно, Николаю I ничего не оставалось, как послать войска. Дело кончилось полным разгромом восстания и вместо присоединения к Царству Польскому территорий, превышающих его размеры, упразднением самого Царства. Но эта черта – обличать «русский империализм» и при этом мечтать захватить чужое, которое видится своим – вошло в генотип польского национализма. Оно проявилось в 1919 году, когда, воспользовавшись гражданской войной, захватили западно-украинские и западно-белорусские земли, часть Литвы с Вильнюсом, а в 1938 году, когда Польша поучаствовала в разделе Чехословакии, «откусив» Тешинскую область. Черчилль описал сей акт следующими словами: «Однако немцы были не единственными хищниками, терзавшими труп Чехословакии. Немедленно после заключения Мюнхенского соглашения 30 сентября польское правительство… потребовало немедленной передачи ему пограничного района Тешин. Не было никакой возможности оказать сопротивление этому грубому требованию… …они поспешили захватить свою долю при разграблении и разорении Чехословакии» (Черчилль У. Вторая мировая война. – М., 1991. Т.1-2. С.146, 147). И это было не в первый и последний раз. Именно так действовал польский правящий класс при дележе наследства Российской империи в 1919-20 годах и затем в 1945 года при расчленении Германии. Всегда Польша не упускала возможность захватить чужое, при этом выражая массу искреннего недовольства, когда у нее отнимали добычу другие. По-видимому, эти и подобные обстоятельства подвигли Черчилля написать суровые строчки: «Нужно считать тайной и трагедией европейской истории тот факт, что народ, способный на любой героизм, отдельные представители которого талантливы, доблестны, обаятельны, постоянно проявляет такие недостатки почти во всех аспектах своей государственной жизни… Храбрейшими из храбрых слишком часто руководили гнуснейшие из гнусных!» (Черчилль У. Вторая мировая война. Т.1-2. С.147).

Кстати, Польское Царство появилось в ответ на просьбу польских аристократов не возвращать Польшу Пруссии, которой та принадлежала по третьему разделу. Александр I внял мольбе и на Венском конгрессе стал требовать долю России за победу над Наполеоном в виде прусской Польши. Один из видных дореволюционных философов России Владимир Соловьев в книге «Национальный вопрос в России» писал: «В 1814 г. Россия сохранила Польшу от неизбежного онемечения. Если бы на Венском конгрессе полновластный тогда император Александр I думал более о русских, нежели о польских интересах, то присоединил бы к России русскую Галицию, а коренную Польшу возвратил бы Пруссии…».

Поляки вряд ли согласятся, что народу грозило неизбежное онемечивание, но с дистанции времени видно, что лучше бы Александр I настаивал на возвращение к границам Киевской Руси и не влезал в польские дела. Но он купился на призывы помочь «братьям». Для решения этой задачи требовалось найти какой-то компромисс. Пруссия и Австрия, владевшие крупными кусками польских земель, не допустили бы возникновения на своих границах независимого польского государства. А чисто механическое присоединение польской территории к России не входило в намерения Александра I, озабоченного национальными чаяниями поляков, и он создал отдельную автономию, подобно тому, что сделал для финнов, которые, не имея прежде своего государства, получили «княжество Финляндское». Позже поляки о необходимости компромисса забыли и до сих пор пеняют Россию за «империализм».

В ходе переговоров на Венском конгрессе союзники выделили из прусской части кусок Польши. Александр I сразу наделил эту часть конституцией и объявил ее полностью автономной частью Российской империи – Царством Польским. Царство имела не только свою национальную администрацию, парламент (Сейм), но и армию численностью в 35 тысяч человек. Удивительно, но в число высших польских администраторов были назначены бывшие противники России. Так наместником с титулом вице-короля назначили Юзефа Зайончека (1815-1826). Впервые он сражался против русских войск в 1794 году (восстание Т. Костюшко), затем участвовал в походе Наполеона 1812 года, и был взят в плен.

Зайончек не был исключением. Бывшие наполеоновские офицеры получили разные посты в армии и администрации. Например, военный глава восставших Хлопицкий был генералом наполеоновской армии и участником похода 1812 года. Александр I благородно решил начать историю с чистого листа, отсюда политика всепрощенчества. Тем самым бывшие враги России имели полную свободу готовить восстание. Закончилась все восстанием 1830 года. Умерший к тому времени Александр I, так и не узнал, что добро в политике наказуемо.

После подавления восстания Николай I рассмотрел предложение одного из приближенных вернуть польские владения Пруссии. Но здравая мысль избавиться от головной боли, переадресовав ее другому государству, была отклонена из соображений державного престижа.

Поляки обижаются, что у них отняли западно-украинские и западно-белорусские земли. Но отняли потому, что они оказались недостойны их контролировать. Только и всего. Мало что-то хапнуть по случаю, надо еще захваченное удержать, развивать, интегрировать. При этом польские националисты не понимают, насколько повезло Польше, что она не стала великой державой с необходимостью тащить на своих плечах политический огромный груз, и общество не мучается национальными проблемами. Польше не пришлось вкладывать огромные средства в чужие земли, которые все равно пришлось бы потерять (вряд ли бы ей удалось ассимилировать Украину и Литву), как это произошло с Россией. Теперь польское государство имеет возможность жить комфортно, тратя свои капиталы только на свое развитие. Но мечта о державном величии не дает покоя иным умам и время от времени вновь реанимируются идеи о федерации «Общего Дела».

Польские и украинские публицисты буквально стенают по поводу русского империализма и русских захватов. Но что получается? Пока одни народы сидели на печи, другие в это время прокладывали пути в тайге и морях, степях и горах. Воевали, строили там города и заводы, открывали новые источники полезных ископаемых, изобретали и развивали науку. И те, кто отсиделся, получил от агрессоров земли, города, заводы, после чего принялись усиленно изобличать супостатов. А, казалось бы, раз вам так претят захваты, отдайте земли прежним владельцам – немцам, венграм, туркам, и живите в ладу со своей совестью. Так нет, и чужим пользуются и недовольны теми, кто по-братски поделился. Некрасиво получается. Но такова психология халявщиков. Тут уж ничего не поделаешь.

Гитлер: просчет имени Наполеона

«Еще хорошо, что вы старушонку только убили. А выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, еще и сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали!» – говорил следователь Порфирий Петрович Раскольникову. Раскольников такую теорию не придумал, за него это сделал Гитлер. Хотя Раскольников в романе Достоевского, рассуждая о двух разрядах людей – высшем и низшем – был близок к расовой теории. Но не успел додумать. И он не понял главного: «Наполеоны» убивают не сами, а чужими руками. Желательно руками народа. В этом суть нацизма (все едины, все солидарны в преступлениях во имя высшего блага). Достоевский это понял и позже написал «Бесов», где на примере идеологической секты рассмотрел и эту ситуацию.

Гитлер пошел дальше. Он преодолел сектантство и сделал то, чего в ХIХ веке еще не было, – создал массовое идеологическое движение. Правда, до него идеологическую партию создали большевики, а затем Муссолини. Но все-таки даже в повторении Гитлер создал великое творение. Чтобы понять насколько великое – надо посмотреть фильм «Триумф воли» режиссера Лени Рифеншталь. Ну, а кто не любит идеологическое кино, тому достаточно вспомнить результаты гитлеровской Германии за десять лет (до 1943 года). Они грандиозны! В кратчайшие сроки униженная страна, замученная кризисом, не имеющая серьезных вооруженных сил, расколотая по классовому признаку, обрела такую мощь, что, если бы не роковые просчеты Гитлера, не известно еще кто б победил во Второй мировой войне. Один из фатальных просчетов состоял в том, что Гитлер слепо прошел дорогой Наполеона, ничего не поняв в опыте великого корсиканца. Недаром кто-то составил остроумную математическую параллель этих государственных деятелей.

Наполеон стал императором в 1804 году. Гитлер стал властителем Германии в 1933. Разница 129 лет.

Наполеон вошел в Вену в 1809 году, Гитлер – в 1938 году. Разница 129 лет.

Наполеон напал на Россию в 1812 году, Гитлер – в 1941. Разница 129 лет.

Оба лишились власти в 56 лет.

Бонапарт разбил своих противников на континенте и установил блокаду Англии.

Гитлер разбил своих противников в Европе и установил блокаду Англии.

Наполеон заключил дружественный договор с Россией в лице Александра I (1809 год), Гитлер заключил дружественный пакт с СССР в лице Сталина (1939 года). Наполеон способствовал присоединению Финляндии и части Галиции (Тарнопольский округ) к России. Гитлер согласился на присоединение к СССР Галиции и Финляндии (только у Сталина не получилось, хотя было создано финское правительство в Териоках).

Наполеон посчитал: чтобы решить английскую проблему надо идти на Москву. Гитлер решил, что без разгрома СССР Англия не пойдет на мир. Для обоих это решение стало роковым.

Получается, Гитлер не смог извлечь уроков из стратегических решений Наполеона равно как из другого опыта – Первой мировой войны.

Война 1914-1918 годов показала, что масштабы войны стали настолько большими, что необходимы огромные материальные резервы, для чего требуется тотальная мобилизация всего народного хозяйства. Однако Гитлер понадеялся на блицкриг и отложил тотальную мобилизацию до 1943 года, когда уже было поздно. (Сталин же с подачи Тухачевского начал подготовку к тотальной войне с первой половины 30-х годов).

Далее. Первая мировая война показала, что германский надводный флот малоэффективен в условиях превосходства флотов противника, зато подводные лодки являются грозным оружием, способным нанести Великобритании настоящий ущерб. Гитлер же сделал ставку на строительство огромных линкоров, которые, как и в предыдущую войну, простояли в портах, а те корабли, что осмелились сунуться в открытое море, как линкор «Бисмарк», были вскоре потоплены. В вот подводные лодки вновь показали свою чрезвычайную эффективность, поэтому в Берлине с 1942 года стали делать ставку на них. Но было уже поздно.

Гитлер либо запаздывал, как запоздал он с введением в бой реактивной авиации (реактивные истребители были готовы уже в 1943 году, но Гитлер настоял на их переделке в бомбардировщики), либо торопился без меры.

Непонятно, зачем Гитлер так спешил в 1939 году? Зачем по договору от 23 августа 1939 года отдал Советскому Союзу территории почти вдвое больше, чем приобрел в ходе войны с Польшей? И такие уступки были сделаны в момент, когда Красная Армия вела боевые действия с японской армией в Монголии. Конфликт на Халхин-Голе мог перерасти в полномасштабную войну с союзницей Германии. Однако Гитлер даже не попытался шантажировать Кремль. Может, Гитлер боялся заключения договора о совместной помощи СССР с Францией и Великобританией? В Москве с конца июля 1939 года сидела англо-французская военная делегация, однако Гитлер не мог не знать, что руководство Франции и Англии на деле не собиралось заключать подобное соглашение и послали делегацию исключительно ради давления на Берлин. О действительном положении дел он мог узнать через друзей рейха в Париже и особенно в Лондоне. Их было б куда больше, если б не торопливая оккупация Чехии всего через полгода после принципиальных уступок Франции и Англии в Мюнхене. Гитлер опрометчиво потоптался на репутации великих держав, отрезая лояльных к нему западных политиков от дальнейшей помощи Германии (а среди них были экс-король Великобритании Эдуард VIII и лорд Галифакс, а бывший премьер-министр Ллойд Джордж публично восхищался Гитлером и т.д.).

Гитлер спешил украсть яблоки в чужом саду, до которых мог дотянуться на глазах у сторожей. Так до конца осталось непонятным, какие собственно цели он преследовал, нападая на Польшу, одновременно придвигая границы СССР к Германии? Официально речь шла о возвращении рейху Данцига – порта на Балтийском море, населенного преимущественно немцами. Но со временем он все равно отошел бы к Германии после соответствующего референдума. Воевать из-за него желающих в Англии и Франции было немного. Другое дело – нападение на Польшу. Тут уже после сдачи Австрии и Чехии отступать западным державам было некуда, иначе Франция и Великобритания потеряли бы уважение в мире.

Непонятно также, что приобретала Германия, заимев 20 миллионов поляков? Вместе с 6 миллионами чехов образовался солидный недружественный этнический балласт. Правда, Гитлер получал плацдарм для нападения на Советский Союз и возможность реализовать идеи, изложенные в «Майн кампф» (завоевание «жизненного пространства» на востоке), но опять же, спешить было некуда, так как германская армия не была готова на тот момент к столь масштабной войне. И вместо того, чтобы сладкими миролюбивыми речами убаюкивать будущие жертвы, Гитлер делал все, чтобы они начали активно вооружаться. Ему повезло, что правящая элита Англии и Франции не смогла организовать серьезного сопротивления в 1940 году, а с Советским Союзом случилось престранное «внезапное нападение» 22 июня 1941 года, иначе карьера Гитлера закончилась бы раньше. Фюреру здорово повезло, что не повторился сценарий августа 1914 года. Тогда германской армии пришлось воевать на два фронта, из-за чего провалился запланированный блицкриг. В сентябре 1939 года англо-французские войска не шелохнулись, дав возможность вермахту без помех раздавить польские вооруженные силы. В 1939 году Гитлер вывернулся, а в 1940 году получил триумф, какой германская армия не знала с 1870 года. Отмобилизованные, оснащенные современным оружием англо-французские войска не оказали серьезного сопротивления. Выяснилось, что героический дух 1914 года выветрился, почивавшие на лаврах державы-победительницы впустую растратили свое историческое время. Гитлер мог бы гордо заявить: интуиция важнее расчета! С этой формулировкой как знаменем, он въехал в войну с СССР и Соединенными Штатами. Вот тогда выяснилось прямо обратное: расчет в итоге – главное! А он, как оказалось, к этому был не способен.

Гитлер действовал напористо и чисто интуитивно по принципу – пан или пропал. Так он поступил в ноябре 1923 года, когда организовал мятеж в Мюнхене. Все закончилось провалом за несколько часов. Гитлер оказался в тюрьме. Но ему повезло: вместо того, что задавить нацистское движение, власти расслабленной Веймарской республики выпустили Гитлера из заключения. То было прямое поощрение движения нацистов, и Гитлер продолжил действовать напролом. В 1933 году всего за месяц стал диктатором, а во внешней политике безбоязненно бросил вызов Англии и Франции. И ему постоянно уступали, ему постоянно везло в игре в политическую рулетку, и он возомнил себя любимцем судьбы. Она ему и вправду благоволила. До поры до времени, пока объем делаемых им глупостей не превысил мыслимые размеры.

Гитлер приказал выпустить английские войска из ловушки в Дюнкерке, посчитав, что этого миролюбивого жеста достаточно для заключения мира с Англией.

Он потерял полгода – осень-зиму 1940-41 гг., когда немецкие войска могли достаточно легко захватить Ближний Восток. В этом деле ему здорово помог изрядно поглупевший Муссолини, чей былой природный ум заменило чванство и самолюбование («великий вождь», черт возьми!).

Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, развязав Рузвельту руки в деле помощи Англии и СССР.

Последний точкой в цепи ошибок стал отказ организовать гражданскую войну в СССР, к чему были все предпосылки (в том числе наличие таких организаторов, как генерал Власов, атаман Краснов и т.д.). То есть, Гитлер отказался от операции, подобно той, что провело руководство Германии в 1917 году. Он – и слава богу! – предпочел самоубийство.

Можно играть в любые игры, в том числе и в политике. Главное, не заиграться. Тем более в политике.

Цепь просчетов, начатых в 1923 году, наконец-то завершилась, правда, унеся десятки миллионов жизней. Ошибки правителей всегда камнями падают на головы народа, и не так часто, как хотелось бы, заканчиваются возмездием для разбрасывателей камней. А главное, мало кто обратил внимание на то странное обстоятельство, что долгое время просчеты не только не вредили Гитлеру, но и помогали ему «раскрутиться». Действуй он осторожно, сообразуясь здравым смыслом, он не смог бы сделать и половину успехов. А может, и вообще не оказаться у власти. Так что же получается: отсутствие здравого смысла может стать путем к успеху? Получается, что так. Есть, над чем подумать…

Но чтобы такое могло состояться, надо чтобы общество оказалось в стрессовой ситуации. В таком случае единичное сумасшествие (а Гитлера режиссер М. Ромм в своем фильме «Обыкновенный фашизм» метко назвал «городским сумасшедшим») должно сопрягаться с «коллективным идиотизмом». И если первое явление, в общем-то, понятно, то второе требует осмысления. Понятно, что правящий класс Германии оказался после войны в тяжелой ситуации. Ему никак не удавалось решить комплекс социальных и экономических проблем, а тяжелейший экономический 1929-1933 годов вообще загнал страну в тупик. Одновременно с этим усиливалась коммунистическая партия Германии, вдохновляемая успехом большевиков. Поэтому решено был прибегнуть к услугам дьявола. Тот помог, в считанные годы, решив проблемы, которыми, словно мигренью, мучилась господствующая элита рейха. Только затем дьявол стал играть в свою игру и получилось, то что получилось. Такое было время – диктаторские режимы воцарялись по всей Европе – от Португалии (Салазар) до СССР, захватывая своим примером Японию и Китай, и далее Америку. Он закончился лишь в 1989 году свержением Чаушеску в Румынии. В конце 1930-х годов за европейским карточным политическим столом остались три серьезных игрока: Муссолини, но прежде всего Гитлер и Сталин.

Пакт Молотова-Риббентропа: ужас! ужас! ужас!

«23 августа 1939 года, нацистская Германия под руководством Гитлера и Советский Союз под руководством Сталина подписали пакт, изменивший историю и положивший начало самой безжалостной войне в истории человечества».

(Еврокомиссар по вопросам юстиции Вивьен Рединг)

«Пакт Риббентропа-Молотова от 23 августа 1939 года, заключенный между двумя тоталитарными режимами – коммунистическим Советским Союзом и нацистской Германией, привел к взрыву 1 сентября Второй мировой войны».

(Совместная Декларация Памяти и Солидарности Сейма Республики Польша и Верховной Рады Украины).

«Этой войны, этой страшнейшей драмы не было бы, если бы не пакт Молотова-Риббентропа … если бы решение Сталина было иным, Гитлер вообще не начал бы войну» (Антони Мачеревич, министр обороны Польши).

Короче, если б не пакт, то Гитлер умер бы пацифистом, а Европа пребывала в мире и довольстве. Вот до чего Сталин фюрера довел! Понятно, что вышеприведенные высказывания рассчитаны на людей с дошкольным мышлением. И авторы таких заявлений это прекрасно понимают. Но работа есть работа. Тогда в чем суть данного варианта политического проигрыша?

Споры о договоре между Германией и СССР, заключенном 23 августа 1939 года, продолжаются до сих пор с таким жаром, будто он заключен совсем недавно, причем даже порой раздаются требования «покаяться» за него, будто нынешнее поколение имеет какое-то отношение к стародавнему событию. Отчего так, ведь то было вполне ситуативное соглашение, вызванное расстановкой сил на определенный исторический момент? Его действие продолжалось меньше двух лет. Нечто подобное Россия заключала с Наполеоном (Тильзитский мир), да и немало других государств в своей истории имели подобного рода ситуативные соглашения, тот же «мюнхенский сговор», например. Но тут особый случай. Просто ужасный…

Западные историки и политологи вместе с нашими доблестными либералами объясняют это «разделом Польши» и всей Восточной Европы. По договору СССР получал право на доминирование в Прибалтике, Молдавии, Финляндии и на присоединение западной части Украины и Белоруссии. Чем Сталин и воспользовался. К Советскому Союзу были присоединены эти территории за исключением Финляндии, которая сумела отбиться в ходе войны 1939-40-х годов. Подобного соглашения Россия не заключала со времен разделов Речи Посполитой (тогда контрагентом также выступал Берлин).

Тогда и вправду произошло нечто ужасное? Нет, потому что критики пакта «забывают», что соглашению Риббентропа предшествовал Мюнхенский договор 1938 года о разделе Чехословакии. Не уведомляя Москву, Англия и Франция решили «улучшить» границы в Центральной Европе и разделить сферы влияния с той же Германией. Москву не стали уведомлять несмотря на то, что с ней велись переговоры о создании системы коллективной безопасности, направленной против нацистской Германии. И вот, совершенно неожиданно, эту «коллективную безопасность» послали куда подальше и отобрали у союзной Франции Чехословакии Судеты и Тешиский район (аннексированный Польшей). Взамен правящая элита Франции и Великобритании думала, что их государства оставят в покое. Однако Гитлер, закусив удила, немедля двинулся дальше. Пришлось вновь обращаться к Сталину, и он согласился на возобновление переговоров по реанимированию системы взаимной безопасности. В августе 1939 года в Москву прибыла военная делегация Франции и Великобритании. После десятидневных переговоров выяснилось, что главы делегаций не имеют полномочий на заключение какого-либо соглашения. Попросту говоря, то был блеф, нацеленный на то, чтобы давить на Берлин. С СССР и Сталиным вторично обошлись более чем некрасиво. К удивлению наших либералов, Сталин почему-то такое отношение терпеть не стал. Да и Гитлер не поддался на игру и сам прислал своего министра иностранных дел напрямую договариваться с Кремлем. Причем, в отличие от англо-французских делегаций, полномочия на заключение соглашения Риббентроп имел.

Перед Сталиным была альтернатива: продолжать играть по правилам Парижа и Лондона или начать собственную игру. Удивительно, но он решил сделать то, что не осмеливались делать цари – сыграть в свой покер. Ведь что предложил Берлин: включить в сферу влияния Москвы те территории, которые входили в состав российского государства раньше. Так почему бы не принять предложение? Да тем самым рушились переговоры о коллективной безопасности, но они давно зашли в тупик. Польское руководство не хотело принимать помощь от своего исторического врага – России. И в Кремле решили: не хотят – не надо, пусть воюют сами. Франция и Англия тоже тянули с восстановлением Антанты времен 1914 года. После чего последовал тот же ответ: тогда ведите войну сами.

И война состоялась, и мир увидел, что было бы, если в 1914-м года русская армия не пришла на помощь Франции в ходе поспешного наступления в Восточной Пруссии. Потому в 1941 году пришлось союзнические отношения восстанавливать в полном объеме. Если летом 1939 года вести переговоры послали никому не известных второразрядных деятелей, вроде адмирала в отставке Дракса, то в августе 1941 года премьер-министр Великобритании прибыл в Москву лично. Время валяния дурака закончилось.

Так почему договор 1939 года до сих пор воспринимается на Западе крайне болезненно? Потому что он стал принципиальным рубежом в отношениях между Западом и Россией в лице СССР. Традиционно ведущими державами и главными делателями мировой политики были Франция и Англия. Но 23 августа 1939 года Москва сама сыграла свою партию, столкнув лбами западные державы. Такого никогда ранее не было. Россия всегда была подыгрывающей стороной в карточной политике европейских государств. Ее всегда использовали, что в войнах с Фридрихом II, Наполеоном или кайзеровской Германией… И когда Россия В.В. Путина попыталась сыграть по своим нотам, это вызвало искреннее возмущение в западных столицах и в среде московского (компрадорского по духу) либералитета. Они искренне считают, что право творить мировую политику имеют только избранные в лице нескольких западных держав. Остальные должны быть на подхвате. И, казалось, у западных держав в отношение СССР были к тому основания.

После революции новое государство воспринималось как проигравшее войну (Брестский мир) и едва вылезшее из потрясений гражданской смуты, то есть политическим аутсайдером (так же воспринимали постсоветскую Россию в 2000-е годы). И оклемавшись, оно сделало привычное: руководство СССР предложило свои войска в деле спасения мира в Европе. Так было в XVIII веке, когда баланс сил грозил нарушить Фридрих II, так было в XIX веке при Наполеоне с его политикой гегемонизма, так же произошло с кайзеровской Германией, которая осмелилась оспорить доминирование Великобритании на море… И вот опять привычное – предложение спасти Европу от очередного «проказника» теперь в лице Гитлера. Когда тот нацелился на Чехословакию, Кремль предложил свое плечо. На этот раз в Париже и Лондоне отказались. Затем возник польский кризис, и вновь Москва предложила использовать свою армию. И вновь в западных столицах по-хозяйски думали, как поступить: утилизировать эту силу или пока отставить? Решили до времени повременить (уж больно не хотелось пускать советские войска в Европу). Да и куда Кремль денется? И вдруг Сталин использовал их! Провел, не спросясь, свою комбинацию. Одной подписью Москва стала хозяйкой на пространствах в сотни тысяч километров. Подставили их, а не они Россию! Такого проигрыша западные державы от России еще не испытывали. Поневоле возмутишься!

Западные державы привыкли играть с другими (раздел Чехословакии – мелочь, один из многих эпизодов на эту тему; континенты не раз делили, а не то, что отдельное маленькое государство), но тут поделили другие и история пошла по совершенно иному, не зависящему от них руслу. Спустя всего несколько лет, в том числе как следствие пакта Молотова-Риббентропа, на мировой арене главными игроками остались США и СССР. Соединенные Штаты – ладно, но Советский Союз, то есть фактически Россия! Это же нонсенс! Нарушение многовековой политической традиции. Более того, если раньше в войнах российская армия помогала западным державам, то во Второй мировой войне западные государства помогали Красной Армии как ведущей силе! Они совершенно неожиданно оказались на подхвате у Москвы. Не только главе правительства Великобритании, но даже США пришлось ехать в Тегеран и Ялту, чтобы договариваться с этой силой. Как такое могло случиться? Непонятно. А началось все с пакта Молотова-Риббентропа. Так как могут относиться на Западе и, соответственно, российские либералы, у которых лакейское отношение к Западу выработалось на генетическом уровне, к этому соглашению даже спустя много десятилетий? Только как к чему-то неправильному и роковому!

Одним словом – ужас!

Более того, кажется, Совет Европы (или подобная организация-отстойник для политических болтунов) в 2019 году принял резолюцию, возлагавшую развязывание Второй мировой войны на Советский Союз. Сделано это было ради одной цели: отвести вину с Запада.

Ведь ясно, что не Сталин привел Гитлера к власти, не он аннулировал военные статьи Версальского договора и разрешил воссоздать германскую армию в 1936 году. Не он согласился с объединением Австрии и Германии, затем с ликвидацией Чехословакии, что коренным образом изменило соотношение сил в Европе. Не он раздул конфликт с Польшей до уровня мировой войны.

Как было дело?

Весной 1939 года произошли столкновения поляков с немецким населением северных польских городов. Беженцы устремились в Данциг. Гитлер потребовал решения проблемы с немецким меньшинством Польши и присоединение Данцига к Германии. Однако его план урегулирования проблемы был отвергнут. Тогда решено было начать войну. Причем 20 миллионов поляков рейху были совершенно без надобности. По окончании военных действий предполагалось подписать мирный договор и на том все закончить. Чтобы Польша в будущем не думала о реванше, решено было вернуть украинско-белорусские земли СССР. Без глубокого тыла польское государство было не способно к наступательным военным действиям. Однако в конфликт вмешались Франция и Великобритания. Они объявили Германии войну. Причем вслед за Англией в войну вступили ее союзники-доминионы – Австралия и Новая Зеландия (3 сентября), Южно-Африканский Союз (6 сентября), Канада (10 сентября). Так локальный конфликт по воле Лондона перерос в мировой.

Так что по факту именно Лондон и Париж развязали мировую войну. А дальше все пошло своим чередом. Германия вынуждена была сохранить оккупацию Польши, затем начать наступление на западном фронте и т.д. в духе «падающего домино».

Ненужная на тот момент Германии мировая война стала фактом. И как тут не попытаться свалить вину на другого?

Япония: курс на заход солнца

В политике тоже действует «инстинкт самоубийства», это когда субъект (человек, правящая элита, руководитель государства) поступает как саморазрушитель, загоняя себя в тупик. Один из примеров – Япония 1930-х годов. После нападения на Китай в 1937 году, правящая элита страны будто решила провести эксперимент на тему: «Как и при каких условиях можно погубить государство?» Для этого мало было вести нескончаемую войну с Китаем, который Япония не могла проглотить – слишком большой кусок, еще параллельно потребовалось открыть боевые действия против других серьезных противников. Одно время казалось, что им будет СССР. Однако с точки зрения стремления к самоуничтожению курс на войну с Советским Союзом был слишком мелкотравчатым. Предположим, удалось бы захватить Дальний Восток, а дальше что? Нет, нужно было предпринять нечто более масштабное и неперспективное. Таковым явилось решение начать войну с Соединенными Штатами, Англией и несколькими малыми государствами – Нидерландами, Австралией, Новой Зеландией разом. Театр военных действий с размером в Тихий океан при сохранении полномасштабной войны в Китае достаточно уверенно гарантировал поражение Японии. Ну как ни опробовать такой вариант?

Как это происходило?

В августе 1931 года в Маньчжурии были убиты два японских военнослужащих, одетых в гражданскую одежду. В Японии сразу же развернулась антикитайская кампания, после чего японские войска начали масштабное наступление. Причем, сделано это было без согласия кабинета министров. Для дисциплинированных японцев, строящих государство по европейским канонам, несанкционированное выступление являлось более чем странным поступком. То был симптом начавшейся болезни под названием «милитаризм».

Легко, почти не встречая сопротивления, войска стали продвигаться вглубь рассыпавшейся страны. Премьер-министру пришлось задним числом согласиться на неожиданную акцию военных. После оккупации Маньчжурии на ее территории было создано зависимое от Японии государство Маньчжоу-Го.

Затраты на эту операцию оказались столь небольшими, что у военных возник соблазн повторить нечто подобное еще раз. Вот только гражданские политики мешали им своими сомнениями и предосторожностями. Успех в Маньчжурии стал катализатором изменения расстановки внутриполитических сил Японии. Вплоть до 1932 г. правительства формировались в основном по партийно-парламентскому принципу. Тем самым соблюдался баланс сил между гражданским обществом и вооруженными силами. Хотя уже тогда в системе противовесов наблюдался определенный дефект: военного и военно-морского министров назначали сами военные. Силовые министры практически не подчинялись премьер-министру (отсюда своеволие командования в Маньчжурии). Обычно государство использует армию как инструмент реализации своих внешнеполитических целей. В Японии же успехи военных способствовали росту влияния военных кругов на внутреннюю и внешнюю политику. И незаметно хвост стал вертеть собакой. Японская государственная система 1930-х гг. утратила единую волю в принятии внешнеполитических решений. Они стали приниматься и в правительстве, и в вооруженных силах. А так как вооруженные силы по центрам влияния делились на армию и флот, которые соперничали друг с другом, то число центров выработки решений увеличилось. Правительство, с учетом разнородных группировок, формировалось коалиционным и менялось чуть ли не ежегодно. На капитанском мостике Страны Восходящего Солнца воцарился «порядок», опасный для корабля и его пассажиров.

Возрастание военной составляющей в политике – типичная ошибка набирающего мощь лидера. Почувствовавшие державную силу, в правящем классе складывались группы, готовые спрямлять углы и «экономить время». В мае 1932 г. военные заговорщики убили главу правительства. Молодые офицеры, осуществившие этот акт, считали премьер-министра и вообще гражданских политиков слишком нерешительными в достижении экспансионистских целей в Китае. В феврале 1936 г. они отважились на открытое восстание. Группой военных был захвачен центр Токио с рядом правительственных учреждений. В ходе силовой акции было убито несколько высокопоставленных чиновников. Премьер-министру удалось спрятаться и тем самым избежать неминуемой смерти. Путч был подавлен, но давление в националистическом котле не упало. Военные в своем большинстве жаждали подвигов не меньших, чем их отцы в 1905 году.

В июле 1937 г. японское командование, использовав очередное столкновение с китайскими военнослужащими, начало боевые действия против центрального правительства Китая. Кабинет министров опять вынужден был одобрить действия военных постфактум. Только на этот раз быстротечной кампании не получилось. Война приняла затяжной характер.

Китай манил японский генералитет как слабый противник. Предыдущие легкие победы создали впечатление, что с такой же легкостью можно двигаться и дальше, вплоть до Тибета. Однако вторжение в глубинные районы Китая вызвало упорное сопротивление китайских войск и самого народа. Японскому командованию казалось, что это временное явление, надо лишь поднажать, а для этого перебросить на фронт еще несколько дивизий, еще корпус, еще одну армию… Постепенно «китайский инцидент» перерос в полномасштабную войну, продлившуюся восемь лет. Если в сентябре 1937 г. общая численность действующей японской армии в Китае составляла 350 тыс. человек, то в 1940 г. перевалила за миллион. Глобальная задача подчинения всего Китая оказалась несоразмерной возможностям Японии. «Рыба» была крупнее «акулы». Гражданские политики понимали это, потому предпочитали откусывать кусочками и долго пережевывать добычу, дабы не подавиться. Но такие тонкости совершенно не осознавались милитаристскими кругами. Впрочем, это характерно для милитаристов всех стран. Отсутствие политико-дипломатического видения проблемы и элементарное нетерпение вело военных дальше. Не закончив с Китаем, они взялись за новые комбинации.

28 июля 1938 г. командир 19-й дивизии самовольно начал боевые действия у озера Хасан. Его поддержало командование Квантунской армии. Однако вмешательство гражданских политиков позволило урегулировать пограничный конфликт. Правда, этому способствовало поражение японских сил, отброшенных советскими частями на маньчжурскую территорию. Однако в августе 1939 г. командование вновь самочинно организовало очередную пограничную операцию, теперь в Монголии на реке Халхин-Гол. Однако и она закончилась полным провалом. Ошибка в оценке сил северного соседа не рассеяла мираж. Воспоминания об успехе 1904-05 гг. сохраняли свою притягательность, только теперь в отношении других государств. И на то были основания. Война в Европе, капитуляция в 1940 г. Франции и Нидерландов, тяжелое положение Великобритании открывали перед Японией захватывающие перспективы. У японской военной верхушки появилась возможность ударить по очередному слабому противнику и захватить, как минимум, Индокитай и Индонезию. В обоснование аппетитов была срочно выработана доктрина построения «великой восточноазиатской сферы совместного процветания». За образец гражданским политикам было предложено взять Маньчжоу-Го. Военные незамедлительно предприняли шаги в этом направлении. 30 марта 1940 г. бывший председатель центрального политсовета гоминдана Ван Цзивэй в оккупированном Нанкине возглавил марионеточное «центральное правительство Китая». Еще раньше во Внутренней Монголии было сформировано правительство во главе с князем Дэваном. Создание государств под полным военным, политическим и экономическим контролем Токио, казалось, открывало возможности для формирования новой политической системы, новой политической «вселенной» с Японией-солнцем в центре. Дух захватывало от открывшихся перспектив. Но были и помехи…

Главным камнем преткновения на этом пути к вершинам лидерского могущества оказались Соединенные Штаты. Они не участвовали в войне в Европе, а значит, имели свободу рук. Располагая сильным военно-морским флотом, мощной экономикой, владениями близ «районов стратегических интересов Японии» (Филиппины, острова Гуам и Уэйк), они, кроме того, имели такой рычаг давления, как экспорт в Японию жизненно важных товаров, вроде нефтепродуктов, черных и цветных металлов, заводского оборудования. Причем доля США в ввозе стратегических товаров превышала 50% и потому была трудно заменимой. Вашингтон, прекрасно осознавая свою силу, угрожал эмбарго в случае распространения экспансии на Южную Азию. Это вынудило правительство Японии отказаться от немедленного захвата Индокитая и «бесхозной» после германской оккупации Нидерландов Индонезии. Требовалось провести военную и политическую перегруппировку. Сами планы создания «восточно-азиатской империи» подталкивали к структурной перестройке политической и отчасти экономической системы Японии. Требовалось мобилизовать ресурсы для развертывания экспансии. Вывод страны в лидеры Тихоокеанского региона не мог обойтись без определенных жертв, и политики это понимали. В итоге была выдвинута концепция «сильного обороноспособного государства» путем создания «новой политической структуры для органического объединения всех сфер государственной политики». Как видим, звучало красиво…

23 июля 1940 г. премьер-министр Коноэ выступил по радио с обоснованием нового курса. Он заявил, что необходимо обеспечить «сотрудничество и единство действий власти и народа» и «самоотверженное служение государству каждого подданного на своем рабочем месте», поэтому «разобщенные политические течения уже несовместимы с новой государственной структурой». Повинуясь «высшим интересам», политические партии одна за другой стали заявлять о самороспуске. Их заменило «Общество содействия трону» – организация, представлявшая собой союз националистов всех оттенков. Таким образом, вместе с усилением государственного регулирования экономикой стала оформляться система, сходная с тоталитаризмом. И все потому, что манила легкая добыча.

Решив внутренние вопросы, власти принялись решать проблему дипломатического обеспечения будущего «великого похода». 27 сентября 1940 г. был подписан военно-политический союз с Германией и Италией. Союзники брали на себя обязательство выступить против США в случае военного конфликта с Японией. 13 апреля 1941 г. в Москве министр иностранных дел Е. Мацуока подписал с Советским Союзом договор о ненападении. Теперь можно было приступать к реализации планов создания «восточно-азиатской империи».

В июле 1941 года японское правительство заставило главу французской администрации Петэна согласиться на ввод японских войск в южную часть французского Индокитая (на севере японские подразделения находились с 1940 г.). Реакция Соединенных Штатов последовала незамедлительно. Был введен полный запрет на ввоз в Японию всех товаров, кроме хлопка и продовольствия. Для страны, не имеющей своей сырьевой базы, это был тяжелый удар. Перед правящими кругами Японии встала нелегкая проблема выбора: или сделать несколько шагов назад и выждать, или достать необходимое через войну. Гражданские политики продолжали колебаться. Готовность страны к Большой войне оставляла желать лучшего. Совещания политиков, высших чиновников и генералитета следовали одно за другим. На них военные твердо высказались за открытие полномасштабных боевых действий. Их точка зрения опять перевесила чашу весов. 17 октября 1941 г. правительство возглавил генерал Х. Тодзио. «Несмелые» гражданские остались не у дел. Новое руководство незамедлительно решило начать войну с Соединенными Штатами, а заодно, не мелочась, с Великобританией, Голландией, Австралией, Новой Зеландией.

7 декабря 1941 г. японские вооруженные силы атаковали очередную великую державу – США.

Худший вариант придумать было невозможно. Ничего близкого к ситуации 1904 и 1914 гг. не было. Япония уже вела войну с Китаем, где были задействованы ее основные сухопутные силы. Территория США находилась вне даже теоретической досягаемости японских вооруженных сил. Под удар попадали лишь ее колонии. Экономическая мощь США, их сырьевые и людские ресурсы были просто несоизмеримы с японскими. Получалась война на два фронта, а с учетом борьбы с Австралией и английскими владениями в Индокитае – на три! В случае затяжной войны такой расклад становился фатальным. Выиграть такую войну можно было лишь при одном главном условии – отсутствии воли у противника, который спасует после нескольких поражений, как это произошло в 1905 году с царской Россией. Однако осталось непонятным, каким образом японский генералитет хотел добраться до основных сил американской армии. Ни на Аляске, ни на Филиппинах, ни на островах Океании таковых не было, и развернуть крупные группировки там не представлялось возможным. У японской армии просто не было своей «Маньчжурии», где бы можно было организовать очередной «Мукден». Даже американский флот не могли поймать и гонялись за ним, пока сами не попали в ловушку у Мидуэя. Это означало, что американское командование могло использовать свои силы по своему усмотрению, нападая там, где им было выгодно и, уклоняясь в тех точках, где было мало шансов на победу. И получилось, что самое крупное сражение между американскими и японскими сухопутными войсками в первой фазе войны произошло на острове Гуадалканал в нескольких тысячах километров от Японии. В то же время остров находился недалеко от Австралии – союзника и тыловой базы США. Это означало, что обеспечить превосходство над американцами японское командование не могло, но и уйти из этого района Тихого океана тоже не хотелось. Оно попало на крючок, которое само закинуло в эти воды.

Сражение за Гуадалканал длилось с августа 1942 г. по февраль 1943 г. С обеих сторон в нем приняло участие примерно по 100 тысяч человек. Относительно немного, но давно не воевавшие американцы получили возможность приобрести необходимый опыт, ничем при этом не рискуя, ибо потеря очередного острова на исход войны никак не влияла.

На море желание Японии выиграть войну у США свелось к попыткам найти и затопить отдельные американские корабли. Стоило ли с такими возможностями затевать конфликт с Америкой? Да и что могли потерять США в случае поражения? Максимум – владения в Тихом океане, а Япония – если ошибались ее верхи – рисковала всем, что удалось достичь за предыдущие десятилетия. Японская элита повела себя не как лидер, наработавший солидную мощь и приступающий к реализации накопившейся нерастраченной энергии, а как человек, пришедший в игорный дом с последними деньгами, в надежде уйти богатым и счастливым. Кончилось тем, чем обычно и кончается у тех, кто безрассудно рискует. Японский флот в ходе ряда сражений потерял большинство своих авианосцев и вынужден был перейти к глухой обороне. Зато американские вооруженные силы получили возможность нападать там, где они хотели, постепенно по кусочкам перемалывая японскую армию.

Почему правящий класс Японии, показавший свой выдающийся ум в прошлом, оказался в столь несуразном положении? Дело в инерции движения. Раз правящий класс в свое время выбрал территориальную экспансию в качестве главного вида приращения державной силы, и запасных вариантов не было, пришлось идти по этому пути до конца, даже вопреки здравому смыслу. Алгоритм определялся выбором курса, а дальше страна шла по единственному коридору к единственно возможному финалу. Ситуация распространенная. Так же поступали римляне и монголы, Наполеон и Гитлер. Однажды выбрав путь военно-идеологического лидерства, руководство Советского Союза доведет страну до последней черты … Чтобы свернуть на какую-то иную дорогу, и тем самым изменить судьбу государства, необходимо «перемонтировать» сложившийся механизм экспансии, сломив сопротивление определенных заинтересованных групп в правящей элите. Без этого преодолеть сложившуюся «идеологию успеха» – главную инерционную составляющую стереотипного политического мышления – невозможно. Логика: «раз на этом пути мы достигли успеха в прошлом, то будем иметь успехи и дальше» – самая железная, но отнюдь не верная.

Итак, вступление Японии в войну явилось верхом государственного безрассудства, однако вполне закономерным, ибо остановиться правящая элита не могла и не хотела. Естественно, исход войны решило соотношение сил, хотя начало для Японии было более чем удачным. В Пёрл-Харборе был выведены из строя почти все линейные корабли американского Тихоокеанского флота – 8 линкоров. Великолепно показали себя сухопутные войска. Им понадобилось всего несколько месяцев (с декабрь 1941 – по май 1942 гг.), чтобы захватить Гонконг, Малайю, Сингапур, Индонезию, Бирму, Филиппины… Были оккупированы территории в 3,8 млн. кв. км (при территории Японии всего 372 тыс. кв. км). Однако выяснилось, что количество целей не уменьшилось. Более того, их стало во много раз больше, чем имеющихся сил. Можно (и нужно было) наступать на Индию, высаживаться на Цейлоне (благо эскадра адмирала Нагано разгромила английский флот в Индийском океане), завоевывать Новую Гвинею и Соломоновы острова, разбить противника хотя бы на севере Австралии, одновременно крепив оборону на десятках островов Тихого океана, биться за Алеутские острова у Аляски, продолжать наступать в Китае и держать на всякий случай специальную – Квантунскую – армию против СССР. Короче, требовалось двигаться на север, запад, юг и восток одновременно. Так как это было невозможно, то руководство решило, за исключением отдельных участков, перейти к стратегической обороне. Противник получил передышку и возможность спокойно наращивать свою мощь.

Медленно, но неукротимо вооруженные силы США начали отвоевывать утерянное. Но спешить им и не требовалось. США полностью контролировали такой важнейший ресурс, как время. В 1943 г. удалось занять два острова Алеутской гряды, несколько островов у берегов Новой Гвинеи и атоллов архипелага Гилберта. 1944 год ушел на завоевание Марианских и Каролинских островов… Ну и что? США могли воевать в таком режиме годами, население и экономика от военных тягот особенно не страдали.

Несмотря на мизерную территориальную ценность этих островков, бои за них носили ожесточенный характер. Японские солдаты демонстрировали массовый героизм и самопожертвование. Однако американская мощь восторжествовала над упорством японской армии. Подлинным стратегическим успехом американцев стал полный разгром японского флота. В октябре 1944 г. у берегов Филиппин ВМС США потопили основную часть оставшегося к тому времени линейного флота Японии. Понадобилось всего два с половиной года, чтобы отомстить за Перл-Харбор. Для островной страны потеря флота означала неминуемое поражение. Развязка наступила быстрее, чем следовало ожидать, если судить по захваченным за 10 лет Японией территориям с 400 млн. человек населения. Оказалось, исход войны решали не отдельные военные победы и не оккупация новых районов и даже не героизм солдат, а соотношение материальных и научно-технических ресурсов. Невозможно воевать бесконечно долго, когда противник на каждый подбитый танк и сбитый самолет выдвигает два, а то и три новых и к тому же все лучшего качества. Беда Японии состояла в том, что она полезла в драку с молодой, набравшей силу державой, уже поигравшей мускулами в Первой мировой войне. А применение невиданного супероружия делало дальнейшее сопротивление бессмысленным. Две атомные бомбы, сброшенные 6 и 9 августа 1945 г. на Хиросиму и Нагасаки, стали своеобразными восклицательными знаками в конце такой борьбы. Уже 14 августа император подписал указ о прекращении сопротивления. 2 сентября 1945 года на борту американского линкора был подписан окончательный текст безоговорочной капитуляции Японии и ее вооруженных сил. Страну впервые в ее тысячелетней истории оккупировала иностранная армия.

Таковым был бездумный итог следования по пути милитаристского типа лидерства и игры в политическую рулетку. То был итог фактического поглупления правящего класса, увлекшегося территориальным обжорством.

Современная Европа: желание суицида?

500 лет назад началась принципиально новая эра – эпоха евроцентризма. Путешествия Колумба (1492 г.), Васко да Гама (1498 г.), Магеллана (1522 г.) связали человечество в единое целое. И это сделали европейцы. Коперник выдвинул принципиально новую космологическую теорию. В Европе от мифологического мышления стали переходить к реальному. Именно в Европе наука преодолела рубеж, перед которым остановились ученые в мире раньше. Наука стала «современной»! В том смысле, что научное познание открыло перед человечеством возможность индустриального развития. Иначе люди до сих пор ездили бы на лошадях, а не автомобилях, а ручной труд главенствовал. Все современные культуры прогресса – европейские по духу.

И вот объявлено о закате европецентризма. Европа состарилась и растеряла свой прежний боевой дух и юношеский пыл. Сегодня Европа переживает тот же кризис, что и античные Греция и Рим. Та же потеря «воли к жизни» в деле отстаивания своего наследия, обеспечившего взлет ее цивилизации. Та же победа аморализма. Тот же кризис семьи. Та же экспансия гомосексуализма. Тот же захват деградантами ключевых позиций в культуре и идеологии с их проповедью вседозволенности под видом «философии свободы». Тот же демографический кризис и возмещение убыли населения за счет мигрантов из чуждых культур («варваризация») и появления, тем самым, орудия самоуничтожения некогда передового социума.

В каких случаях миграция населения становится оружием разрушения?

По оценке ООН к 2000 года нелегальная иммиграция в мире достигала 150 миллионов человек (Киютин ВГ., Кыдыров Т.Т. Нелегальная иммиграция в Евросоюзе: вызовы – ответы. Бишкек, 2005. С.5). Лидировали США с примерно 10 миллионами нелегальных приезжих. Счет на многие миллионы шел в Европе, включая Россию. Но если проанализировать вышеприведенные цифры, то картина предстанет не столь пугающая. Среди нелегалов было немало людей из Восточной Европы (например, немцы из бывшего СССР), что позволяло глушить тревогу. Однако время шло, и ныне миграционная картина приобрела довольно мрачный характер. В отличие от людей из Восточной Европы, иммигранты из южных стран сильно отличаются от «аборигенов» культурно и ментально. Охваченные инстинктом кролика, они переживают безудержный демографический рост, стимулирующий переселение на новые территории. Чтобы облегчить себе жизнь в чужой обстановке они конструируют привычную себе среду обитания. Ныне создана разветвленная инфраструктура поддержания и сохранения прежней родины: учебные заведения, культурные и религиозные центры, пресса, торговые сети, помогающие воссоздавать привычную материальную и духовную среду. И, наконец, политические организации для лоббирования своих интересов в органах госуправления и законодательных учреждениях на всех уровнях. Нежелательные решения властей отныне встречаются мощными протестными манифестациями и другими методами давления. Новым иммигрантам теперь есть куда и к кому ехать, и у них есть политическая альтернатива ассимиляции.

Попытки остановить или хотя бы отрегулировать поток, грозящий перерасти в потоп, терпят неудачу. Что может ждать развитые страны в будущем, было наглядно продемонстрировано осенью 2015 года, когда сотни тысяч беженцев из Сирии и других подобных стран, устремились в Европу, сметая границы. Остановить их оказалось делом почти невозможным, – не стрелять же в мирных людей с детьми! Тогда с помощью Турции удалось урегулировать конфликт. Но «вода» продолжает накапливаться, грозя прорвать плотины и кардинально изменить этнический облик многих государств.

Как можно охарактеризовать данное явление? По-разному. Как проявление глобализации: перемещение людей в поисках счастья, компенсации нехватки рабочих рук в развитых странах, улучшения демографической ситуации там, где идет депопуляция, поэтому к ним необходимо относиться толерантно, то есть с пониманием. Такая оценка превалирует в умах либеральной и левой общественности западных стран, но она отражает одну грань явления, ибо есть и другая сторона. Ведь, в конце концов, можно принимать беженцев до тех пор, пока сами европейцы не станут беженцами, так как суть «теневого» процесса нового переселения народов можно выразить одной фразой: борьба за жизненное пространство.

Если произнести словосочетание «жизненное пространство», то у информированных людей может возникнуть ассоциация с гитлеровской Германией, которая провозгласила политику «лебенсраум» – борьбы за жизненное пространство для немцев-арийцев за счет вытеснения других народов. Однако борьба за жизненное пространство отнюдь не изобретение Гитлера. Он лишь довел эту стародавнюю политическую традицию до вульгарно-зоологических размеров. До него борьбой за жизненное пространство занималось немало народов и государств. «Чемпионом» в борьбе за жизненное пространство и ее идеологическое обоснование долго была Англия. Переселяя миллионы своих граждан со своего тесного острова, она активно осваивала обширные территории в самых разных частях света. В итоге новые заселенные земли в Австралии, Северной Америке, Новой Зеландии, Южной Африке в десятки раз превзошли по площади метрополию. А такие идеологи «белого колониализма» как политик Джозеф Чемберлен, предприниматель Сесил Родс и писатель Редьяр Киплинг были и остались уважаемыми людьми.

Ничем иным, как завоеванием жизненного пространства, было 200-летнее освоение «дикого Запада» поселенцами США. Начав с 13 штатов в конце XVIII века, они довели это число до 50-ти, в несколько раз увеличив первоначальную территорию государства. Еще больших успехов добились Испания и Португалия в другой части Америки, получившей название «Латинской». Тем же делом – завоеванием жизненного пространства, пусть и в меньших размерах, занимались Франция, Италия, Нидерланды, Бельгия, только этот процесс назывался по-иному – «колонизация». Название другое, но суть одна – государство методично увеличивает площадь своего существования, что дает возможность значительно увеличить численность своего народа и эксплуатируемых природных ресурсов. Из истории можно привести много примеров, когда некогда малочисленные племена в ходе территориальной экспансии превращались в многочисленные и могучие народы, как это произошло с арабами, англичанами, турками, русскими… Оставшиеся же в прежних границах своего местожительства этносы, равные прежде по численности этим народам, остались малочисленными и малосильными (достаточно сравнить численность русских и соседних народов времен Золотой Орды и спустя несколько веков).

Под колонизацию придумывались соответствующие «объяснительные» теории, вроде необходимости борьбы за истинную религию (арабы) или доктрины «бремя белого человека» и расовых различий, дающих законное преимущество одних наций перед другими народами. Причем расовую теорию первыми стали разрабатывать отнюдь не Гитлер с Розенбергом, а почтенные джентльмены в Англии XIX века. Скандальная история с нацизмом перечеркнула всю эту мыслительную работу, и книги английских и прочих теоретиков были изъяты с библиотечных полок. В Европе наступила эра всеобщего интернационализма, а затем и толерантности. Однако проблема передела жизненного пространства осталась. Можно не думать о воздухе, но он все равно окружает нас, и мы все равно будем дышать им.

Окончание экспансии европейцев отнюдь не означало завершение борьбы за жизненное пространство. Однако современные политики Европы долго не замечали возобновление исторического процесса. Они мыслили сквозь призму гуманистической идеологии: главное – дружба народов. Дружба, это конечно, хорошо, но есть и естественно-исторический ход вещей. А о нем политики начисто забыли.

История показывает, что по большому счету ничто не ново: психология человека и многие закономерности жизнедеятельности народов остаются неизменными на протяжении тысячелетий. Пока Европа пребывала в состоянии равновесного покоя, на пространствах Африки, Азии и Латинской Америки возникли тектонические процессы. Поначалу исподволь, затем ускоряясь, начался очередной цикл борьбы за жизненное пространство, издавна известный как «переселение народов». К нему вынуждала закономерность, проявившая себя еще во времена борьбы за доминирование на планете между неандертальцами и кроманьонским человеком. Победил кроманьонец и по этой причине мы существуем как человечество. Неандерталец же вымер. А победивший антропологический вид продолжал двигаться по планете, заселяя ее, образуя в ходе многовекового движения, новые племена, народности, расы. И этот круговорот этносов в природе продолжается, как и борьба между народами за ресурсы и первенство.

Нынешнему движению этносов «южного пояса» способствовал такой давно известный фактор как демографический бум. В природе он хорошо известен биологам. Быстрый рост популяции всегда приводит к одному – его выходу за привычный ареал обитания и освоению новых экологических ниш. Применительно к Человеку это означает массовое переселение на другие территории, закрепление там и вытеснение (или оттеснение на вторые роли) аборигенов. Так сказать, ничего личного, только «бизнес».

Европейские политики проморгали этот глобальный процесс, хотя демографы и некоторые политологи своевременно ударили в набат. Но мало ли кто и что пишет в сверхинтеллектуальном обществе Европы? Тем более что после Второй мировой войны силу набрали левые и либералы с их проповедью тотального интернационализма и толерантности (читай: снисходительности). И мало ли что происходило в бывших колониях Европы, ведь это так далеко… А происходило вот что: миллионы потомков европейский поселенцев стали вытесняться из новых государств. Уехали на родину португальцы из Мозамбика и Анголы, бельгийцы из Конго, французы из Алжира (почти миллион человек), англичане из Южной Родезии… Уезжают белые из ЮАР (уже около миллиона). Ну и ладно. Потеря былого жизненного пространства не беспокоила потому, что демографический бум в Европе, позволивший без всякого ущерба для местной экономики, посылать миллионы поселенцев в далекие края, остался позади. Население континента стабилизировалось и даже обозначились попятные тенденции – его сокращение, и прибытие сотен тысяч мужчин и женщин трудоспособного возраста из колоний стало восприниматься как благо. Вот только процесс перекройки жизненного пространства на этом не закончился.

Проблемы демографии в Европе продолжали усугубляться, а рост жизненного уровня породил проблему «невыгодных профессий». Выход нашли быстро – завоз иностранной рабочей силы. Временно. Приглашали из соседних стран – Испании, Португалии, Югославии. Понравилось. И кому-то пришла светлая идея завозить более дешевую рабсилу, сэкономив на разнице. Так в Европе появились сначала турецкие рабочие, потом африканские, индийские, арабские… А дальше вступили в действие закономерности. По мере роста числа гастербайтеров из регионов с иной культурой, мировоззрением, образом жизни произошел переход количества в качество, как велит закон диалектики: трудовая миграция переросла в иммиграцию, а та – в колонизацию.

Демографический бум в Африке и Азии позволил по проторенной дороге растущему и избыточному по причине бедности населению бывших колоний устремиться в Европу, а затем в США и Канаду. Новые поселенцы знали язык метрополии и были, как бы, своими. Поэтому появление большего числа эмигрантов из Африки и Азии поначалу не воспринимался как процесс. Просто фиксировался факт переезда во Францию, Англию Бельгию, Нидерланды и далее везде некоторого количества жителей из бывших колоний. Европейские политики не поняли, что началось страшное – начался очередной виток переселения народов, который неизбежно приведет к борьбе за жизненное пространство. Только теперь ареной этой борьбы будет не Алжир или Южная Африка, а сама Европа.

Был запущен механизм демографического закона, известного в биологии: численность любой популяции ограничена ареалом (районом) проживания. Данный ареал контролирует численность особей в силу ограниченности ресурсов жизнедеятельности на территории проживания. Но если есть возможность раздвинуть границы ареала, то на величину ресурсов возрастет и величина популяции. Данный закон в полной мере действует и для человечества. Именно поэтому маленький народ Англии стал мировым этносом, заселившим обширные территории трех континентов, давший жизнь таким большим государствам как США, Австралия, Канада и Новая Зеландия. Точно по той же схеме росла численность арабов, тюркских народов и славян. И как только ареал обитания достигал предела, заканчивался и демографический рост таких этносов. А когда границы ареала стали сокращаться, мы видим, как вместе с ними уменьшается численность англичан, французов, русских, зато быстро растет население Африки, Латинской Америки, Ближнего Востока, Средней Азии. Им есть куда сбрасывать излишки населения, и они будут это делать и дальше. Поэтому смешными выглядят уверения политиков, заявляющих, что при необходимости примут законы, регулирующие поток иммигрантов. Они не понимают, это все равно, что повернуть поток воды руками. Раз процесс передела жизненного пространства пошел, то он будет идти до логического конца – до победы одной из сторон.

Европа встревожилась, когда по тамошним государствам прокатилась волна терактов на религиозно-этнической почве. А ей всего лишь показали картинку не такого уж далекого будущего. Только масштабы будут совсем иные. Это только кажется еврообывателю, что этнические чистки в бывшей Югославии, в Закавказье и на Ближнем Востоке к ним не относятся. Однако квалифицированный историк может пошагово показать, как происходит этническая экспансия, ибо переселение народов и борьба за жизненное пространство – процесс, происходивший в мировой истории множество раз. Он не обязательно сопровождается терактами. Просто теракты – одна из форм заявки на будущее доминирование и приглашения к отъезду аборигенов или их будущему подчинению пришельцам.

Многие местные политики ответственны за теракты и фактически являются их соучастниками, потому что годами готовили почву для их осуществления.

Сегодня европейцам, вероятнее всего, покажется неправдоподобным, что они когда-то могут стать беженцами. «Мы же не в Алжире или Родезии живем», – скажут они. Но их далекие предки тоже когда-то жили совсем в других краях, но они пришли и сделали современную Англию и Францию своей родиной. А что стало с автохтонным населением? Они по сей день живут в Бретани и Уэльсе. Это все что осталось от кельтов, населявших некогда обширные пространства от Атлантического океана до Малой Азии. И таких примеров масса.

А как же интернационализм, дружба народов, мультикультурность и прочие милые левым и либералам пуси-муси? Все это остается. Как факт, а вот как процесс… Дружба народов процветает при равенстве сил и отсутствии необходимости пробиваться к месту под солнцем, работая локтями. Это как в автобусе. Пока он полупустой все друг другу «братья и сестры», а когда салон переполнен… А современное западное общество чем дальше, тем больше становится взрывоопасной смесью из христианства, ислама, гомосексуализма, постмодернизма, этносов с разнородным менталитетом. Так и хочется спросить: «Ребята, а не боитесь заиграться?»

В борьбе за жизненное пространство европейские поселенцы мало считались с правами и желаниями племен, издревле населявших облюбованные ими территории. При сопротивлении они могли истребить аборигенов. Теперь европейцы удивляются повадкам переселенцев у себя дома. Как могут иные арабы и африканцы так себя вести? Могут! Ибо лишь первая волна мигрантов хотела вписаться в европейское общество. Так вели себя первые переселенцы из Европы в Северной Америке. В США даже празднуется День благодарения, в память тех индейцев, что благосклонно приняли первых европейских колонистов, помогли им обустроиться на новых землях. В 1620 году на побережье современного штата Массачусетс высадилась группа первых поселенцев из Англии. Более половины не смогли пережить суровую зиму и погибли от холода и голода. Весной местные индейцы показали, какие культуры использовать и каким образом их выращивать. Неожиданно богатый урожай спас колонию. Губернатор колонистов предложил провести день принесения благодарности Господу. На праздник пригласили 90 индейцев того племени, которое помогло им выжить. Эта трапеза, стала первым празднованием Дня благодарения. Вот только в США почему-то предпочитают не вспомнить, что потом произошло с индейскими племенами. Как за первыми колонистами в Новый Свет прибывали все новые и новые, уже не желавшие быть благодарными местным туземцам, так и в Европу потянулись волны переселенцев, счет которых пошел на миллионы… Точно так же ведут себя мигранты из Африки и Азии в Европе. В такой ситуации дружба заканчивается и начинается борьба за доминирование, за господство. Решается вопрос: кто будет в будущем первым, а кто вторым. Таковые закономерности этнической истории, независимо от того, нравятся они кому-то или нет. И любой квалифицированный биолог, равно как историк, объяснит, что в таком случае нет «плохих» и «хороших», а есть природный, естественно-исторический процесс. Когда-то сами европейские народы под давлением демографии, переселялись на те территории, которые ныне считают своими коренными – Родиной. Однако их историческая родина находится в другом месте. Современные англичане – потомки племен англов и саксов, переселившихся из нынешней Германии. Аналогично поступили племена белгов, осевших в современной Бельгии, франки, создавших государство Францию. При этом они частью потеснили, а частью истребили местное население. А затем их потомки обрели очередную родину в Канаде, Австралии и так далее. Так и в современной Европе. Это поначалу люди приезжали из Африки и Азии, чтобы «раствориться» среди местных. Ныне «южане» едут, чтобы обрести новую Родину. Не европейскую, а свою – африканскую или арабскую. И не стоит обольщаться, что исторические закономерности срабатывают ныне как-то совершенно иначе. Тем более что закон переселения народов идеально накладывается на другую закономерность – фатальное пассионарное (этноэнергетическое) ослабление «старых» этносов, делающих их идеальной мишенью для новых экспансионистов.

* * *

На рубеже ХХ и ХХI веков вышли две приметные книги – «Столкновение цивилизаций» С. Хантингтона и «Смерть Запада» П. Бьюкенена. Это были своевременные послания-предупреждения. Или как бы сказали наши интеллектуалы – «мессиджи». Как раз политики тех стран, к которым были обращены эти послания, восприняли их по большей части негативно. Правда, надо отметить, что редкий интеллектуал согласится с ходу признать правоту другого по той простой причине, что втайне считает себя самым умным. И раз книга написана не им, то нет резона с ней соглашаться. Должно пройти время, за отрезок которого он должен произнести положенное число критических слов, после чего ему будет уже не зазорно принять точку зрения стороннего автора. А вышеназванные книги были не то, что совсем новы по материалу, но содержавшиеся в них прогнозы очень тревожны. Например, такие: «В этом новом мире наиболее масштабные, важные и опасные конфликты произойдут не между социальными классами, бедными и богатыми, а между народами различной культурной идентификации» (С. Хантингтон). Или: «Неуправляемая иммиграция грозит уничтожить страну, в которой мы выросли, и превратить Америку в хаотическое скопление народов, не имеющих фактически ничего общего между собой – ни истории, ни фольклора, ни языка, ни культуры, ни веры, ни предков… Запад умирает. Народы Запада перестали воспроизводить себя, население западных стран стремительно сокращается… Нынешний кризис грозит уничтожить западную цивилизацию» (П. Бьюкенен).

Но дело было не в том принимать или нет выводы Бьюкенена и Хантингтона, а в том, чтобы проникнуться их опасениями за начавшийся процесс переселения народов. Тем более что данный цикл не был ни первым, ни десятым и накопилось достаточно исторического материала, чтобы сделать некоторые выводы на будущее. Западная Европа, а следом и Россия, впустили диаметрально противоположную себе культуру – по мировоззрению, образу жизни, целям. И к чему, спрашивается, этот «сплав» приведет? К имперской ли многоцветности или антагонистическим противоречиям, которые кончатся междоусобной войной?

Многие европейские государства в прошлом выступали в качестве империй. Империя – это военно-политическое объединение разных по уровню экономического развития и культуры народов. Внешне эти конгломераты выглядели впечатляюще, но все империи имели одну хроническую слабость – сепаратизм. При первой же возможности часть народов пыталась выйти из состава имперского государства и стать независимыми. Современная Европа, закачивая в себе разнородные национальные элементы и консервируя этническую пестроту «идеологией» толерантности становятся империей без имперства, конгломератом без имперской силы. Такая суррогатная «империя» лишь увеличивает внутреннюю слабость государства. Как бы в преддверии будущей проблемы президент США Теодор Рузвельт (1901-1909) писал английскому дипломату Сесилу Райсу: «Это… прискорбный факт, что страны, которые наиболее привержены гуманистическим принципам.., как правило, становятся слабее по сравнению с теми странами, для которых характерна менее альтруистическая цивилизация… Я… презираю тот псевдогуманизм, который полагает, будто развитие цивилизации обязательно и объективно обуславливает ослабление боевого духа и который, следовательно, способствует уничтожению развитой цивилизации какой-то иной, уступающей ей в развитии» (Цит.: Киссенджер Г. Мировой порядок. – М., 2015. С.284).

Можно не соглашаться с мнением одного из выдающихся американских президентов, но задуматься стоит.

В борьбе за жизненное пространство решающим является демографический фактор.

В свое время переселенческие волны смыли античность – Древний Рим, Элладу, древние цивилизации Египта, Сирии, Месопотамии, Средней Азии, восточной части Индии, Византию… Однако никакие факты не производили впечатление на либералов и левых и следующих их идеологии западных политиков. Пока гром ни грянул, и по Европе не прогремели взрывы. От взрывчатки, заложенной исламскими радикалами в Лондоне, Париже и Брюсселе, погибли несколько сотен человек. После чего начался понятный информационный шум, и в этой какофонии стали слышны трезвые голоса на тему: «Толерантность, конечно, хорошо, но мозги включать тоже необходимо, как бы это не было противно». И возникает вроде бы парадоксальная вещь: теракты (включая историю с Крокус-сити) с гибелью десятков людей становятся определенным «благом», ибо способствуют отрезвлению доброхотов и уяснению реальной картины мира. В перспективе теракты могут сохранить жизнь миллионам человек, которые погибнут, если ситуация будет доведена до религиозных межэтнических войн. А для этого надо лишь продолжить политику переселения народов в Европу. Теракты стали своеобразным ударами колокола – мол, европейцы, очнитесь, поймите, что вас ждет, и кто будет верховодить вами через полвека. Это настоящие сигналы SOS, ибо взрывы бессмысленны сами по себе. Они ничего не дали и не дают исламским радикалам, а, наоборот, вредят. В ином случае европейское общество спокойно и безропотно растворилось бы среди волн пришельцев, как кусок сахара в воде. А так террор вынуждает «толерантных» европейцев предпринимать какие-то телодвижения. Конечно, можно изначально все делать по уму, но вступает в дело иррациональный фактор. Правда, поначалу все выглядит как цепь «рациональных» действий (восполнение трудовых ресурсов и пр.). В итоге рождается политика.

Конечно, спроси властителей, зачем они проводят политику переселения народов, они скажут, что таковой не было и нет. В частности, нет ни одного парламентского или правительственного акта, провозглашающего подобный курс. Формально так оно и есть. Но в реальности переселенческая политика существует, и складывается она из «хотели, как лучше». Сначала хотели восполнить нехватку неквалифицированной рабочей силы, после – помочь воссоединению семей, затем – оказать гуманитарную помощь беженцам… А когда выяснилось, что приезжие по факту чужаки, создали оправдывающую «теорию» мультикультурности и толерантности – мол, жизнь хороша многоцветьем, что, к тому же совпало с курсом на содомизацию западного мира (своим символом содомиты выбрали радугу). Когда же стало ясно, что процесс вышел из-под контроля; что у него свои внутренние законы, потому появляются свои системные задачи и цели, было уже поздно.

Подлинная политика – это просчет имеющихся вариантов и выбор оптимального, с последующим обеспечением управленцев адекватными методами и средствами реализации принятого решения. Вот только оценить желанный оптимум крайне сложно. Требуется применить искусство здравого смысла, причем высшего уровня, который дан от природы немногим. Но дело приобретает совсем плохой оборот, когда в обществе влияние приобретают так называемые деграданты (субпассионарии по Л.Н. Гумилеву). Кто они? Если кто хочет увидеть компьютерный вирус в человеческом обличье, тот может полюбоваться на сегодняшних деградантов. В большинстве своем это милые, начитанные и болеющие сердцем за человечество люди (например, милейший М.С. Горбачев). Только их гуманитарные и свободолюбивые действия ведут почему-то в пропасть. Давно ведь сказано: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Идеологическое и политическое влияние деградантов в европейском обществе огромно. Оттого, несмотря на возникшую озабоченность, нет никаких серьезных фактов изменения исторического тренда. Пока что речь может идти о затягивании агонии зараженных социумов в историческом времени и не более того.

К сожалению, западноевропейцам не стоит уповать на разум своих политиков. Именно Европа развязала две мировых войны, породила фашизм, нацизм с Освенцимом и прочие вещи. Так что лишь горькая практика научит нынешних толерантных европейцев понимать жизнь так, как она есть, а не так как написана в книгах с хорошими призывами замереть во всеобщем «братстве». Впрочем, можно не иметь государственного ума, но обязательно должен работать инстинкт самосохранения. Можно «прыгать» в толерантном раже, главное не допрыгаться и не сломать хребет стране. Иначе получится, как с тем козлом, уверявших баранов, что у них будет лишь экскурсия по мясокомбинату. А потом в ответ на упреки повинился: «Извините, братцы, ошибка вышла. Сам в шоке».

В сущности, спор по поводу мигрантов часто происходит между людьми со «стационарным» и «историческим» мышлением. Когда «стационарщики» ратуют за допуск в Европу нескольких сотен тысяч беженцев, они исходят из существующего положения вещей. Их главный аргумент: европейцев 500 миллионов, а иммигрантов всего с десяток-другой миллионов, разве такое соотношение может стать драматическим? Если исходить из данного момента, то – нет. Хотя у П. Бьюкенена есть остроумное замечание по этому поводу: «Между вражеским набегом и иммиграцией разница только одна: враги придут и уйдут, а иммигранты останутся». Но дело не в афоризмах, а в том, что время имеет продолжение, а с ним и наметившаяся тенденция.

Люди с «историческим» мышлением в своем неприятии массового переселения людей с инокультурой исходят из того, что начавшийся процесс может серьезно изменить национальную картину Европы уже через 20 лет, не говоря уже о большем периоде. Но для «стационарщиков» 20 лет – срок, выходящий за пределы их понимания. Ведь это так долго! А тем более, если говорить о 30 и тем более 50 годах. Разность в психологическом восприятии времени делает спор между ними бессмысленным. Проблему решит только практика, которая является критерием истины. Другое дело, что может стать поздно. Это как с Крымом. Когда его передали Украине, то исходили из неизменности существовавшего в 1954 году положения и в будущем. А спустя несколько десятилетий вдруг все кардинально поменялось, и Крым нежданно стал большой политической раной. Скажи тогда, что через 70 лет… Засмеяли бы: через 70 лет? Ого, срок! Ведь тогда будет коммунизм, и народы сольются в рамках единой советской общности. И подобных примеров в истории множество.

Если идти вглубь проблемы и обратиться к истории и к антропологии, то вырисовывается следующая картина. В 1970-е годы этнолог Лев Гумилев выдвинул крайне «неудобную» и не толерантную концепцию этнических химер.

Этническая химера – это несовместимость культур и норм поведения при контактах между народами. Мусульмане, приехавшие в Европу из Африки и Азии, сразу бросаются в глаза своей этнокультурной несовместимостью. Женщины, закутанные с головы до ног, мужчины, требующие от невест-европеек обязательного перехода в ислам. Они по-другому оценивают законы и обычаи принявшего их государства. Люди могут жить друг с другом, но – отчужденно. При этом все они граждане одной страны – по паспорту французы, англичане, голландцы, немцы, но это химеричное единство. Это горючий материал, который когда-нибудь вспыхнет огнем.

В СССР официально была провозглашена нерушимая дружба народов. Но как только силовое давление ослабло, в многонациональной коммуналке сразу же полыхнули межнациональные конфликты. Азербайджанцы изгнали армян, абхазы восстали против грузин, литовцы и эстонцы открыто заявили о своем неприятии России и русских. То же произошло с «западенцами» на Украине. В свою очередь русское население Молдавии отказалось подчиняться Кишиневу. Одновременно развалилась «дружба народов» в Югославии. Хорваты и боснийцы смогли открыто проявить свои истинные чувства к сербам, хотя все они говорят на одном языке. Многонациональные государства-конгломераты не выдержали испытание и распались. А ведь эти народы веками жили рядом. Другой подобный пример – вековой вялотекущий конфликт между черным меньшинством и белыми в США. Чего только ни делалось для изживания глубинных противоречий. Даже избрали чернокожего президентом США, а вспышки расового неприятия продолжают регулярно сотрясать страну.

Быть вместе – не значит ощущать мир одинаково и оценивать друг друга дружественно. Поэтому Л. Гумилев и писал о кажущейся близости народов, на деле же объективно разделенных антагонистическими противоречиями. С. Хантингтон в работе «Столкновение цивилизаций» в сущности утверждал то же самое, предупреждая о возможном межнациональном и межрелигиозном столкновении на глобальном уровне. С тех пор вышло немало книг и фильмов на эту тематику, которые лишь уточняли аспекты данной проблемы.

Переселение народов Африки и Азии в Европу означает не просто усиление национальной и расовой чересполосицы, но и создание этнических химер, то есть потенциально конфликтных зон. И чем больше численность мигрантов, тем больше накапливается горючего материала и тем больший потенциал разрушения в будущей этнорелигиозной войне появляется. Такая ситуация тем более удивительна, что Европа едва замирилась после многих веков бесконечных войн между европейскими народами, доходивших до геноцида (и не только при Гитлере). И вот, когда самое тяжелое в истории Европы осталось позади, политики почему-то кинулись создавать новые предпосылки для возобновления межнациональных конфликтов. И по историческим меркам делают это успешно. За короткий срок они натаскали немало горючки. Теракты – всего лишь предупреждение о возможном варианте грядущего по «ближневосточному» сценарию. Причем Европе, как это ни парадоксально звучит, здорово повезло с этими терактами, ибо они вовремя предупредили о будущих последствиях. Однако даже они мало помогают, и многие политики продолжают призывать играть с огнем, мотивируя «нехваткой рабочей силы», «гуманизмом» и прочими приемами «козлиного» успокоения.

Практика вынуждает задуматься над происходящим, вызывая рост озабоченности у вменяемых политиков последствиями переселения южных народов в Европу и Северную Америку. В этой сфере они сталкиваются с модой на интернационализм. Звезды Голливуда, когда хотят усыновить детей, ищут их не в США, а в Африке и Азии. Тем самым они демонстрируют свою толерантность и дань уважения к глобализму. А либеральные политики в унисон ратуют за свободу миграции, хотя это грозит превращению Европы и Северной Америки в филиалы Африки, Латинской Америки и Ближнего Востока. Ну и что? – вопрошают толерантисты, – что за расизм? Однако дело не в расизме и национальных фобиях, на чем настаивают мультикультуралисты. Дело в рационализме. Стоит лишь задаться вопросом: каких успехов достигли народы Латинской Америки, Африки и Ближнего Востока за последние 200 лет в экономике и науке по сравнению с Европой и США? Ответ очевиден. Так зачем размывать доказавшую свою выдающуюся эффективность «старым» этносам, меняя их идентичность? Не лучше, чтобы южные народы, живя в своих странах, учились у северных и сделали то же, что народы Японии, Южной Кореи, Китая, Сингапура, после чего отпадает надобность в эмиграции?

Реакцией на негатив стало появление национализма. Собственно, альтернатив немного. Протест против всеобъемлющей и бездумной глобализации неизбежно означает возврат к концепции национального государства как верховного субъекта политики. Тогда в ответ на требование пустить мигрантов в страну следует ответ: «Мы поляки (венгры и т.д.) хотим сохранить свою национальную идентичность, а посему отвечаем отказом». Поэтому развернулась ожесточенная идеологическая борьба вокруг вопроса верховенства национальных или наднациональных институтов власти и юридических норм. Пока спорят и, несмотря на рост консервативных (самосберегательных) настроений, процесс идет и будет идти (пусть и медленней после терактов) и дальше. Либералы и новые левые (квазимарксисты, квазисоциалисты) будут продолжать отстаивать практику свободы переселения народов, маскируя свою политику благими намерениями. Как это понять? Что за глубинные явления скрывают эти усилия?

Все меньше остается сомнений в том, что Западная Европа вступила в период системной деградации (синонимы: социальная энтропия, потеря пассионарности). Интуитивно социум ищет выход из этого состояния. Приглашение мигрантов – один из способов впрыскивания свежей крови в гипертоническую кровеносную систему европейских народов. Собственно, эту причину особо не скрывают, лишь предпочитая говорить о «потребности рабочих рук», «сглаживания демографической ямы» и тому подобное. С объяснением «свежей крови» можно было бы согласиться, если б оно было правдой. Для того чтобы получить рабочие руки совершенно не обязательно приглашать массы людей      из Африки и Ближнего Востока, хотя бы по той простой причине, что они не самые лучшие работники. Рабочая сила из Восточной Европы в этом плане намного качественнее, но ей-то как раз долго чинились препятствия. Зато поток с Юга идет полным ходом. Пришлось придумать другое объяснение: мигранты едут к родственникам, а также в качестве беженцев, которых гуманная Европа просто обязана принять, хотя бы потому, что большую часть войн она (вместе с США) и вызывает.

Все так, равно как можно придумать другие аргументы и обстоятельства. По моему мнению, есть еще подспудная составляющая, которой безотчетно следуют многие политики Западной Европы. Дело в том, что современная Европа вошла в стадию классической, известной с античных времен, деградации. Деградация есть процесс разложения основ общества – морали, культуры, сказывающейся на рождаемости и воспитании детей, и самой жизнедеятельности социума. (Подробно см. в моей книге «Деградация и деграданты»). Историческая практика показывает, что деградационный процесс неостановим, как неостановима ржавчина. Лакокрасочные работы процесс не останавливают, – требуется удаление пораженных участков. Так, современная Франция походит по своему моральному состоянию на то общество, что было в 1930-е годы. Позор 1940 года стал следствием расслабленного состояния. Лишь оккупация и борьба с нацизмом позволили оттеснить деградантов, и тон вновь стали задавать немногочисленные пассионарии во главе с де Голлем. Затем, где-то с 1970-х годов, положение стало возвращаться к прежней ситуации. Сегодня Франция – это примерно тот же гнилой плетень, что в 1940 году, но пока нет надлежащей силы, чтобы его обрушить. Поэтому приходится завозить миллионы арабов и африканцев, чтобы они стали той силой, которая либо похоронит Францию (теперь уже навсегда), либо в развернувшейся войне оздоровит нацию. Разумеется, последнее происходит неосознанно, инстинктивно. В ином случае гниение растянется на долгие десятилетия, как это было с античностью. А тут ва-банк. Либо общество берется за ум, либо погибает и уступает место более динамичным социальным силам. То же самое можно сказать о современных Англии, Нидерландах, Бельгии…

Насколько резонны эти умозаключения, покажет будущее, однако ясно, что Западная Европа твердо встала на путь поздней античности. Тогда некогда мощные и великие греческое и римское общества деградировали и были поглощены «варварами» – окружающими их народами. Для спасения современной евроцивилизации необходимы «хирургические» меры, которые в условиях демократии невозможны. Выход один: Европе до зарезу нужна война. Война не простая, а очистительная, которая бы прервала деградацию, подобно тому, как огнем лечат загнивающую рану, чтобы не началась гангрена (как это было для Франции и Англии война 1940-45 годов). Война, которая бы мобилизовала «пассионарные» элементы и отодвинула на задний план многочисленных деградантов, что облепили власть и культуру, превратив свободу в «толерантность», т.е. во вседозволенность, разрушающую основы жизнедеятельности общества – мораль и культуру, а демократию превращая во власть охлократии.

Раз война между европейскими государствами уже невозможна (большая их часть объединена в Европейском Союзе), «перекачивание» мигрантов из чуждых Европе культур дает необходимый материал для возникновения мощного конфликта, в ходе которого произошел бы возврат к тем ценностям, которые сделали некогда Западную Европу лидером планеты. В ином случае она сгниет, как это произошло с античными Грецией и Римом.

Понятно, что подобные суждения могут показаться экстравагантными, потому продолжим тему на материале России. В ее истории экстравагантного и иррационального предостаточно.

История России как малопонятные деяния ее правителей

У фантастики как литературного жанра есть национальные особенности, которые отражают дух страны и ее идеологические предпочтения. Писатели-фантасты СССР представляли себе будущее как царство разума и романтического прагматизма («Туманность Андромеды» И. Ефремова, «Полдень XII век» А. и Б. Стругацких и т.д.), где есть одно сплошное развитие и нет деградации. Такого будущего не получилось. Оказалось, они не учли наличие в жизни нерационального и тем более иррационального (абсурдного). А одного, как выяснилось, без другого не бывает. Жизнь соткана из «тени» и «света» и никакие разумные и гуманистические доводы такое положение изменить не могут. Причем соотношение рационального и нерационального совместно с иррациональным изменчиво. То рацио преобладает, то наступает период, когда верх берет иррациональное. Почему так происходит, под воздействием каких факторов – открытая и малопонятная проблема.

В истории человечества так много событий и прослеживаются столь разные тенденции, что ее можно (и нужно) рассматривать под самыми разными углами, используя самые различные методы исследований. Обращаясь к российской истории, надо иметь в виду, что в ней нет ничего однозначного, будто политические и экономические процессы конструировал поклонник детективов. Российская история крайне запутана, противоречива и, я бы добавил, экспериментальна.

Проблемы России можно разделить на две части: объективные и субъективные. Объективные – те, что определялись возможностями народа и степенью сопротивляемости или агрессивности окружающего мира. Субъективные проблемы – те, что «сконструированы» власть имущими и навязаны обществу. Правда, они переплетаются между собой, затрудняя анализ и понимание происшедшего. Пример. Россия за века своего существования стала великой державой, но она никогда не была цивилизационным лидером. Исключением стала попытка создать советскую цивилизацию в 1930-1960-е годы, которая могла стать примером для остального мира. Но рывок быстро выдохся, эксперимент, в конечном счете, закончился провалом и демонтажом советского строя. Почему – вопрос остается открытым, хотя было высказано много версий, в том числе вполне обоснованных, но все равно осталась некая тайна поражения СССР, хотя бы потому, что процесс капитуляции и последующего демонтажа возглавило руководство государства, что в мировой истории является случаем редким. В этой драме переплелись 1) объективная проблема: Россия не стала цивилизационным лидером и потому пришлось ориентироваться и подспудно, и явно на Запад, что привело к противоборству в обществе, где верх брали то «западники», то «самобытники», и 2) субъективная: сознательное обрушение своего государства правящей («коммунистической») элитой. Почему, отчего? – вопрос из вопросов.

Россия со времен Ивана III (конец XV века) показала, что обладает огромным этно-энергетическим потенциалом (пассионарностью), что выразилось в территориальной экспансии, которая с течением времени превратила небольшое, затерянное в лесах, княжество в могучую империю. Причем исторического дыхания хватило на несколько веков, что случается не часто. Так, литовское княжество, образовавшееся в дремучих лесах в XIII веке, через сто лет превратилось в крупнейшую европейскую державу, включавшую в себя территории современной Литвы, Белоруссии и значительной части Украины. Но через несколько десятилетий выдохлась и добровольно согласилась на свое поглощение Польшей. С московским государством этого не произошло, и оно продолжало свое наступление, пока не поглотило тех же Литву и Польшу. В XIX веке ее поступательное движение было дополнено расцветом культуры (прежде всего литературы) мирового значения. Россия стала серьезным геополитическим соперником других великих держав, как старых – Англии, так и новых – Германии, Японии, а после 1945 года – США. Однако противоборство с ними закончилось крушением государства в 1917 и 1991 годах. Причина – цивилизационная слабость. В государстве хватало всего – населения, ресурсов, светлых умов, не было лишь одного – способности к яркому цивилизованному развитию. Это привело не только к желанию народов, входивших в состав российского государства – финнов, латышей, эстонцев, литовцев, поляков, украинцев-униатов – к выходу из него, а восточно-европейских социалистических стран к бегству из «соцлагеря», чтобы не жить отраженным светом и стать частью реальной цивилизации, но и к западничеству большей части интеллектуального слоя и правящей элиты СССР. И эта переориентация произошла не при Брежневе и Горбачеве, а много раньше. На Запад ориентировалась не только либеральная интеллигенция царской империи, но и большевики. Они брали оттуда политическую философию и государственные и экономические образцы для подражания и ради них готовы были свершить революцию. Что и происходило в 1917 и 1991 годах. Однако полноценным «западом» Россия почему-то не становилась. Но и попытки найти «самобытный» путь к успеху тоже не привели. Так страна и зависла между двумя берегами и в таком состоянии продолжает пребывать и поныне, раздираемая между желанием стать частью западного мира, но отторгаемая им, и оттого вынужденная в очередной раз судорожно искать свое место в мире и согласия с собой.

В наше время очередная волна самобытников утверждает, что Россия – отдельная цивилизация, но застенчиво отказываются описать ее отличия в духовной и материальной сферах (искусстве, науке, экономике, управлении и т.д.) от других цивилизаций. Причем речь идет не об особенностях, ибо таковые есть у каждого народа, потому они и различаются между собой как этносы (например, немцы и итальянцы, которых однако объединяет принадлежность к одной цивилизации), а именно о цивилизационных факторах.

Современная антитеза России – Соединенные Штаты (при царизме это была Англия) отчасти повторяет путь других великих держав, которые активно занимались территориальной экспансией. Так, США, начав с побережья Атлантического океана, за сто лет завоевало обширную территорию до противоположного конца северо-американского континента – до Тихого океана. После чего янки прыгнули дальше, поставив под свой контроль Гавайи, Филиппины, Самоа… Но затем США решительно свернули с проторенного пути колониальных государств, направив свою энергию – и чем дальше, тем больше – на экономическое предпринимательство и изобретательство. В итоге полностью заменили территориальную экспансию финансово-экономической и культурной. Вот на этом поле Советский Союз, несмотря на свои успехи в науке и технике, проиграл США. Более того, Соединенные Штаты оказались способными стать цивилизационным лидером для всей планеты. Причем практически во всех значимых для жизнедеятельности человечества областях: экономике, политическом устройстве, культуре, науке, образе жизни. Потому проигрыш СССР, или Германии с Японией во время Второй мировой войны, стали проявлением общей исторической закономерности. Так, Монголия одно время была мировой державой и захватила Китай, но в итоге Китай, стоявший на более высокой цивилизационной ступени, поглотил Монголию (лишь в 1911 году Монголия через полтысячи лет получила независимость).

Но цивилизационное противостояние в виде политического и военного соперничества – это объективная сторона дела. Причем не обязательно решающая. В конце концов, возможность стать цивилизационным лидером – удел немногих народов, а другие живут и творят историю по мере сил, и сходить с исторической сцены не собираются (например, Латинская Америка или страны Ближнего Востока). Масштабы проигрыша России (царской и советской) были определены поведением правящего класса и специфическими деяниями правителей. И они-то относятся к категории «странных», «необоснованных», «фатальных», а потому зачастую малопонятных. И цепочка «специфического» началась с правления Ивана IV, прозванного «Грозным».

Иван Грозный: начало борьбы со своей страной

«…всем приказываем, чтобы никто не нарушал мир нашего государя, ибо он готов защищать право каждого и всякого в королевстве, будь то простолюдин или знатный человек. И… он должен сделать это согласно закону, без применения силы или какого-либо иного принуждения».

….зачитано 24 января 1327 года перед парламентом Англии».

М. Дрюон «Французская волчица» из серии «Проклятые короли»

Иван Грозный относится к разряду так называемых «противоречивых личностей» – тех фигур в истории, у которых есть ярые защитники и поклонники, и они оперируют группой фактов, возвеличивающих царя, а критики выдвигают на первый план совершенно иные, не украшающих правителя, обстоятельства. После чего начинается нескончаемый спор о сущности этого исторического деятеля. Спор усугубляется тем обстоятельством, что правление Ивана Грозного стало переломным в истории Руси-России. После присоединения Поволжья она стала региональной сверхдержавой. Одновременно, с включением мусульманского населения, государство стало «евразийским» во всех смыслах – положительном и отрицательном. Кроме того, неожиданно появился правитель, который впервые опробовал в качестве управленческого фактора террористическую силу, только не внешнюю, как это было с империей Чингисхана, а внутреннюю – по отношению к собственному народу и правящему классу. Это дало право некоторым историкам заговорить о возвращении Иваном IV к традициям Золотой Орлы («завоеванный народ»).

В этом перечне «рубежного» этапа нет еще одного важного обстоятельства – попытки напасть на «Запад». В России сложился миф о злокозненном желании Запада покорить Русь-Россию. В качестве исходного пункта берется сражение с войском ливонского ордена в 1242 году на льду Чудского озера под руководством Александра Невского. Правда, следующая война с «Западом» произошла лишь в 1812 году (между этими датами были обычные войны с отдельными государствами: как западными, так и «восточными», вроде Турции). Да и Наполеон не ставил целей покорения России или ее расчленения. Его задача была скромной – вынудить Александра I следовать ранее заключенному договору о присоединении России к блокаде Англии. Следующая война с «Западом» случилась в 1854 году. О ней подробней расскажем дальше. В 1914 и в 1941 годах Россия воевала в союзе с другими западными государствами (Францией, Великобританией, США) против Германии, поэтому эти войны под конфликт с Западом можно подверстать лишь с большими идеологическими натяжками (что, однако, делается разного рода публицистами пропагандистского толка). И лишь с 1946 года началось полновесное противоборство СССР-России с Западом. Решался вопрос о гегемонии на планете: советский социализм или западная демократия? То была вторая атака Москвы после Ливонской войны на западный мир. Обе закончились поражением, что и породило мощную пропагандистскую борьбу, в том числе на ниве истории. Каждая из сторон старалась (и продолжает стараться) изобразить себя жертвой агрессии. На самом деле если и были жертвы, то среди малых государств. А так, на ринге встретились два сильных боксера за обладание титула чемпиона. Вполне нормальная для мировой истории ситуация. Так было, есть и будет (ныне в роли претендента на титул чемпиона в супертяжелом весе в сфере политики выступает Китай). Законы экспансии не дано отменить ни философам-гуманистам, ни правителям, ни ООН, ни кому-либо еще.

С Иваном Грозным связано еще одно не замечаемое обстоятельство. Именно с него начинается традиция создания искусственных трудностей правителем своему государству и народу. Именно Иван IV предпримет действия, которые поставят историков в логический тупик. Если политика предыдущих государей была ясна и определялась реалиями своего времени, то причины «коленец», которые выкидывал Иван Грозный, труднообъяснимы с рациональной точки зрения. Загадки, загаданные Иваном IV, историкам не удавалось решить даже после тщательнейшего изучения всех доступных источников того времени. Оставалось лишь одно – интерпретировать деяния царя в зависимости от своих политических и этических взглядов. Поэтому одни исследователи осуждали царя, другие – изо всех сил защищали. В этом положении исследование той эпохи остановилось. И можно уверенно утверждать, что в этом конфликтном идейном противоборстве ничего не поменяется и в нашем веке.

Почему фигура Ивана Грозного, в отличие от многих других правителей, столь резко поделила мнения? Потому что Иван IV кардинально сменил предыдущий тренд Московского царства на то, что ныне зовется европеизацией, ярким выразителем которого был его дед Иван III, на прямо противоположный, вернув страну к традициям государств восточной деспотии. Иван Грозный – создатель (и отчасти реаниматор) «азиатской» матрицы. К тому же он впервые (!) в истории Руси-России установил режим террористической диктатуры (вторая будет «пролетарская диктатура») и дал ей идеологическое обоснование.

Что именно поменял первый царь в самих основах жизнедеятельности государственной власти и общества?

После своего образования молодая «древняя» Русь избрала своим цивилизационным ориентиром Византию. То был совершенно логичный выбор. В X веке Византийская империя и ее культура находились в расцвете, тогда как другие центры цивилизации в упадке. Однако когда Русь освободилась из-под власти Орды, то выяснилось, что Византийское государство погибло, византийская цивилизация умерла, а ее наследие не обеспечивало того, что вскоре изменило облик всего мира – технологическое и научное развитие. Византия была типичным допромышленным социумом, к тому же не сумевшем перенять античные традиции познания природы. В конце XV века на Руси это могло восприниматься лишь интуитивно и далеко не всеми. Но необходимость опираться не на «вчерашний день», а на новый ощутил объединитель земель Северо-Восточной Руси и создатель Московского государства Иван III. А поняв, выбрал новый цивилизационный ориентир, который можно назвать «западничеством» или «европейством». Иван III предпринял модернизационные шаги – первые, потому очень скромные, но которые можно условно отнести к «европейству». Но то был своевременный выбор. «Запад» только-только начал складываться в Европе, где хватало «вчерашних» государств, но вскоре (по историческим меркам) новация оформилась в принципиально новую цивилизацию, в рамках которой живет ныне большая часть человечества.

Под «европейством» понимается государственное управление на основе юридических норм, ограничивающих власть правителей. Это путь правового, гражданского общества, при котором жители данной страны наделены записанными в Основном Законе (Конституции) и других правовых актах свободами и правами. Это путь, при котором государство должно являться слугой общества, в отличие от «восточного» типа, когда население обслуживает государство как своего верховного хозяина. По этой – правовой – дороге постепенно, но неуклонно двигалась Европа. Хотя и там были деспотии, вроде испанской монархии в XVI веке, и всякого рода зигзаги, начиная с инквизиции и кончая нацизмом, но все же на планете вновь возрождалась погибшая в античности демократия на уже принципиально новой – промышленной – основе.

Деспотия является полной противоположностью правового государства. Это режим с неограниченной властью правителя, для которого его подданные – «материал», которым он может распоряжаться по своему усмотрению, не отчитываясь перед выборными органами. Самодержавная власть правителя ограничена лишь кастовой бюрократией. Причем официальный титул правителя – царь, генеральный секретарь или президент, и способ его выдвижения на пост значения не имеет. Суть остается неизменной. Власть из системы управления становится судьбой страны. Оттого ее историю делят на периоды правления правителей, от характера, ума и капризов которых зависит страна и ее народ.

Укорененная Иваном IV «азиатская» матрица с тех пор исправно воспроизводит в России адекватную ей сущность власти, несмотря на все лозунги вроде «власть народу», «власть Советам», «правовое государство». Изжить ее, конечно, можно, как изжили в Японии и Южной Корее, где не было, в отличие от Киевской Руси, демократических традиций. Но для этого нужно не только желание верховной власти, но и понимание того, каким образом укореняется демократия. Но этого нет, и в качестве оправдания появляются «теории» самобытного пути. Мол, мы такие, потому что мы не такие как все. Ну да: в Северной Корее общество не такое, как в южной части страны. В Сеуле живут «как все», а в Пхеньяне – «самобытно». Но причина такого положения не в исторических традициях. Просто одни знают, как формировать матрицу, рождающую демократию, другие не знают и не хотят знать. Вот и вся причина отличия Севера от Юга Кореи.

Философ А. Дугин в статье «Политическая система России» так описал сложившуюся в России «стереоскопичность»: «Смотрим с одного ракурса: перед нами демократическая страна, республика – со свободой прессы, парламентом, выборами, многопартийностью, институтами гражданского общества. Смотрим с другого ракурса на тот же объект: перед нами жесткая вертикаль чиновничьей власти, опирающейся на гигантские объемы полученных – чаще всего незаконным путем – и кое-как отмытых материальных активов, сводящих на нет все свободы и права. Меняем угол зрения: перед нами традиционная для русских монархическая модель с царем-отцом во главе, всегда ненавистными боярами и покорным фаталистичным населением, больше всего любящим выбирать одно из одного. …политически Россия – не первое, не второе, не третье и т.д. в чистом виде. Но вместе с тем она есть и первое, и второе, и третье, и четвертое и т.д. …каждый может увидеть то, что захочет, и будет всегда при этом одновременно и правым, и заблуждающимся».

Очень верно замечено и рассказано. Откуда истоки такого «многоцветия»? Многие историки и политологи указывают на Орду. Все-таки 200 лет доминирования! Такой срок не мог пройти бесследно. Это так, но кто конкретно принес ее политическую традицию, ее генотип, «матрицу», воспроизводящую реальность?

На позднем этапе, когда Орда превратилась в обломки былого величия решительно повернул на стародавний путь террористического правления только по отношению к собственной стране Иван IV! Именно он укрепил ту систему властвования, которую можно назвать «восточной деспотией», и она отличалась от деспотии «западной» (европейской) такими чертами, как внеэкономическое принуждение, масштабными «чистками» правящего класса через казни (в «европейской» деспотии эти операции ограничивались отдельными лицами) и пренебрежением к юридическим законам.

Помимо власти «восточная матрица» формирует общественное сознание, идеологию (идеология – система готовых ответов на политические и мировоззренческие вопросы) и специфический тип «рабской» личности и «рабского» мировоззрения. Такое общественное сознание совокупно с группами «покорных» индивидов становятся верной опорой «восточной» власти. В таком обществе даже честные выборы становятся формальностью, – общество привычно выбирает властвующих как социальную привычку подчиняться тем, кто уже находится у руля управления по принципу «лишь бы хуже не было».

Понятно, что власть стремится укрепить общественные основы своего властвования, стремясь увеличить число нужного ей человеческого материала. Словосочетание «человеческий материал» не публицистика, а констатация видения правителем своих подданных. Такой властитель спокойно (но ради дела!) погубит не только любое количество «простых» людей, но и своих ближайших соратников, невзирая на их былые заслуги. Это вызывает умиление у поклонников таких правителей: «Надо же, во имя государства не пожалел друга детства!» Единственно кого жалеет и оберегает такой государь – самого себя. Он боится покушений и смерти и губит других ради своей безопасности.

Иван IV строил свою «матрицу» не на пустом месте. Его идеологическим предшественником был Александр Невский, свергнувшим своего брата Андрея с великокняжеского престола с помощью войск Батыя. Взамен новый великий князь согласился платить ежегодную дань Орде с подвластных ему земель. Это знаменательное событие – перепись населения для сбора дани – при активной помощи князя Александра завершилось к 1258 году – года отсчета ордынского ига. Неравноправный союз перерос в политический симбиоз с империей Чингизидов. Влияние сильного партнера на более слабого было неизбежным. Способным учеником оказался Иван Калита. Он подавлял других князей с помощью все той же Орды. А, подавляя их, возвышался сам и возвысил свое, московское, княжество над другими. Это уже было не княжество «европейского» типа, а больше «эмират» с особым – двуматричным, двуцивилизационным кодом, совмещавшим в себе «запад» и «восток». Правда, сколько-нибудь отчетливого цивилизационного различия тогда не было, недаром все государства того периода марксистами объединялись в одну стадию – феодализм. Но Европа уже была «беременна» Возрождением с последующим переходом на качественно новую стадию, вскоре давшей Колумба и Магеллана, Коперника и Декарта, тогда как «Восток» прочно застрял на старом уровне.

После смерти империи Чингисхана произошел отход от ордынских традиций в пользу ушедшей вперед Европы. Иван III пригласил к себе мастеров из Италии и немецких земель. После гибели Византии специалистов такого уровня вплоть до ХХ века больше взять было неоткуда. Они построили Успенский и Архангельский соборы в Кремле, Грановитую палату, организовали литье пушек и т.д. Это были не просто приемы строительства и производства. Внедрялись новые технологии, требующие для их освоения светского образования и зачатков науки.

В фильме А. Тарковского «Андрей Рублев» в новелле «Колокол» герой отливает колокол по наитию, потому что отец умер, не раскрыв секрета литья. Европа же стала выходить на этап массового производства, и на смену «наитию» и «секретам» постепенно приходил научно-технический подход для серийного производства, для чего требовалось обучать мастеров в большом числе. Это, по сути, и стало началом и основой «европейской цивилизации». Те же, кто ограничился юридическими свободами, быстро зашли в тупик, как это произошло с Речью Посполитой. В России поворот к технологической оставляющей европейской цивилизации совершит Петр I, но минимум на сто лет позже возможного. И «заминка» произошла как раз в XVI веке.

Итак, при Иване III Московское государство двинулось в сторону открывшего новые исторические возможности Запада. Это не был прямолинейный путь, хотя бы потому, что тогдашняя Европа сама по многим аспектам была «азией», и ей предстояло пройти многовековую эволюцию, прежде чем стать развитой в технологическом плане цивилизацией и ареалом демократии с гражданским обществом. Но общая тенденция Руси и других европейских государств шла в одном направлении (как это было во времена Киевско-Владимирской Руси), пока на трон не вступил Иван IV, возжелавший сосредоточить в своих руках абсолютную власть, – власть, не ограниченную законами и моралью, маскируя свое желание заявлением, что якобы всякая власть от Бога. Он даже не побоялся пойти против церкви. Церковные публицисты (Иосиф Волоцкий, Максим Грек, священник Сильверст и др.) в своих поучениях призывали его быть милосердным, не гневливым, отцом, а не тираном своим подданным, ориентируясь на «божьи законы». Это и была по сути «европейская» тенденция. Иосиф Волоцкий в трактате «Просветитель» дошел до уровня будущей конституции США. Он писал: «Аще же есть царь над человеки царствуя, над собой же имать… страсти и грех…, таковой царь не Божий слуга, но диавол, и не царь, но мучитель… И ты убо такового царя или князя да не послушаеши» (Цит. по кн. Флоря Б. Иван Грозный. – М., 1999. С.94). Правда, в другом месте, будто убоявшись своей смелости, он уже требовал смирения от подданных, но «крамольные» речи все-таки звучали. Чтобы пресечь эту традицию Иван IV не остановился перед тем, чтобы умертвить даже священнослужителей, вроде митрополита Филиппа, рискнувшего обличать его преступления. И тут мы выходим на другой аспект деятельности первого российского царя.

С именем Ивана Грозного связаны не просто репрессии против господствующего класса удельных князей и бояр, как хотят представить дело его поклонники. Он пошел много дальше типичной для становления абсолютизма борьбы с феодальной вольницей. Он постарался переформатировать правящий класс, а с ним и государство в целом. А «переформатирование» в иное качество – это принципиально иное, чем просто опалы на отдельных представителей господствующего класса.

В любом государстве есть аппарат управления и обслуживания общества. Работающих там людей могут называть по-разному: служащие, подчеркивая главную функцию этого разряда работников – служить обществу; чиновники, указывая на иерархичность аппарата («чин»); бюрократы, отталкиваясь от словосочетания «бюро» и «кратос» – столоначальники. При всех вариациях смысл оставался примерно одним – управленцы и подчиненные им клерки обслуживали нужды государства. Управленцы обязаны быть преданными монарху, но в пределах разумного. Отсюда слоган: «Король умер, да здравствует король»! Имелось в виду, что со смертью прежнего монарха и приходом на трон нового принципиально ничего не меняется. Но время от времени появлялись правители, желавшие, чтобы Аппарат был предан только им, связывал свои карьеру только с данным правителем. Чтобы чиновники составляли как бы его личную гвардию. Причем речь шла не о ближайшем окружении (каждое правящее лицо старается подобрать лично ему преданных сотрудников), а именно об аппарате в целом. При таком подходе естественно появлялась часть управленцев, от которых надо было избавиться, и часть аппарата, которую требовалось отсечь как потенциально враждебную правителю. При таком подходе несогласие с правителем рассматривалось как заговор против государства.

В России было два правителя, которые не только ставили перед собой цель полного и безусловного подчинения Аппарата – Иван IV и Сталин, но и готовы были ради этого переступить через кровь и мораль.

Многим самодержцам хотелось иметь абсолютную власть. Но жизнь есть жизнь, и не часто встречаются политические режимы в чистом виде. Так и с деспотией. Хотя какой-нибудь султан, падишах или китайский император считался абсолютным правителем, но чаще всего им приходилось увязывать свои желания с интересами своего окружения. Многие терпели такое положение, некоторые предпринимали меры по воплощению идеи абсолютизма правителя в полновесную практику. Китайский император Цинь Ши Хуанди, монгольский хан Чингисхан или среднеазиатский полководец Тимур добивались абсолютной власти. Но власть Чингисхана и Тимура вытекала из их фантастических по яркости побед. Цинь Ши Хуанди стал первым объединителем Китая и мог опираться на авторитет «правителя Вселенной». А вот другим приходилось сложнее. Живший в одну эпоху с Иваном IV английский король Генрих VIII казнил аристократов, чтобы оставшиеся в живых уяснили непреложность воли государя, в частности, жениться на ком хочет и когда захочет. (У короля было семь жен). Однако Генриху VIII не удалось истребить тенденцию к законности, и после его смерти Англия возобновила неспешное движение к конституционной монархии и правовому гражданскому обществу. А вот Иван IV преуспел. Он поначалу тоже опирался на яркие победы, прежде всего на факте завоевания Поволжья (Казанского и Астраханского ханств), хотя инициаторами и реализаторами замысла были его приближенные. Но как только молодой царь оперился, так сразу разогнал советников и принялся править сам. В частности, вопреки их предложениям довершить борьбу с остатками империи Чингизидов, нацелив силы на Крымское ханство, благо союз предложили запорожские казаки и украинская шляхта во главе с магнатом Вишневецким, Иван предпочел померяться силами с более серьезным противником – Ливонским Орденом. Некоторые историки защищали такое решение, ссылаясь на то обстоятельство, что Крымское ханство удалось нейтрализовать лишь при Екатерине II, когда Россия набрала большую силу. А до этого, находившееся под защитой мощной Османской империи, Крымское ханство было неуязвимо. И это правильные доводы. В ходе войны 1735-39 годов русские войска дважды входили в Крым, но удержаться там не смогли, а что уж говорить о временах Ивана IV. Только при этом упускаются последующие события. Чтобы обезопасить Московское царство, не обязательно было завоевывать Крым, достаточно было отодвинуть границу на линию: Запорожская Сечь (излучина Днепра) – река Дон. В этом случае пограничная оборонительная линия сокращалась вдвое, а значит, увеличивалась плотность, засевших в крепостях войск. К тому же под боком были два союзника: запорожские и донские казаки. Когда это было сделано, причем почти сразу же после окончания царствования Ивана IV, то опустошительные набеги степняков прекратились. Их перехватывали на дальних подступах к центральной России, а это было главное. Кроме того, в хозяйственный оборот вошли черноземы современных Белгородской, Воронежской и Курской областей. Но Иван Грозный решил по-своему и продемонстрировал свою стратегическую бездарность, вчистую проиграв Ливонскую войну, заодно подставив страну под удар крымской конницы.

Рассмотрим, как это получилось.

В феврале 1557 года Иван IV потребовал от Ливонского Ордена уплаты дани от приграничного города Дерпт (ныне эстонский Тарту). То был стародавний договор, поэтому царь требовал уплаты дани и за прошлые годы. Ливонские власти согласились лишь на частичное удовлетворение претензии. Тогда в июне 1558 года царское войско вторглось в Ливонию. Верховный магистр Ордена стал искать союзников. Он обратился к Польше, Литовскому княжеству и Дании. В августе 1559 года король Польши и Литвы Сигизмунд II подписал соглашении о переходе Ливонии под его протекторат. А в 1561 году Орден был официально упразднен и перешел под власть литовского князя и по совместительству польского короля. В том же году шведские войска заняли Ревель (современный Таллин). Так вместо слабого Ливонского Ордена на границах Московского государства появились куда более опасные соперники. Что можно и надо было делать в таких условиях?

Дед Ивана IV Иван III, фактически создавший Ново-Русское государство путем объединения земель Северо-Восточной Руси, в таких случаях заключал мирный договор и ждал другого подходящего случая. Такая дипломатия позволила ему сколотить огромное (самое большое в Европе!) государство без тяжелых войн. Он действовал как умный боксер: удар – отскок, еще удар – опять отскок. То был мастер боксерского «джеба», выматывая своих противников короткими, но сильными ударами, добиваясь в конце победы. Начав с относительно небольшого по размерам Московского княжества, Иван III включил в свое государство смоленские, новгородские, владимиро-суздальские земли, верхнюю Волгу (Нижний Новгород и пр.). Недаром украинские националисты и обиженные историки в Прибалтике поминают Ивана III в качестве отца русского империализма. Ведь именно при нем из разрозненных и слабых княжеств сформировалось сильное государство, ставшее опасным соперником Орды и Литовского княжества. И сделал он это по-умному. Так и в случае с Ливонским Орденом, вероятнее всего, Иван III предпочел бы получить реальное (например, присоединить портовый город Нарву, а также Дерпт, он же Юрьев) и перенести внимание на юг, где хозяйничала разбойная крымская конница. Именно на этом варианте, судя по всему, настаивали советники царя, вроде Адашева и Сильверста, ибо именно их затем Иван в письмах князю Курбскому корил в противодействии его планам. Царь пошел другим путем, решив поставить на карту все. Подайте ему к столу Ливонию целиком и точка!

Иван IV начал долгую войну с коалицией западных держав – с Данией, Польшей, Литовским княжеством, Швецией. Уровень политического мышления правителя выражен в словах из первого послания Курбскому: «И аще бы не ваша злобесное сопротивление, то, с Божию помощью, уже вся Германия была бы под православиыми» (Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. – М., 1979. С.148). Из этих слов понятно, почему советники как могли противодействовали замыслам царя без царя в голове.

А противник не раз предлагал Ивану IV почетный мир. Так в 1566 году прибыло посольство от Литовского княжества. Оно предложило поделить земли Ливонского Ордена по границам, на которых стояли войска обоих государств. Иван «демократично» созвал нечто подобие Земского собора – представителей от разных сословий, и те «единодушно» согласились продолжать войну. Оно и понятно: кому хотелось затем попасть в разряд «предателей», – то был период начала опричных репрессий. Это «народное одобрение» действий своих правителей затем стало общепринятой практикой и своего пика достигла в СССР. А провал литовской дипломатической миссии стал прологом к объединению Литовского великого княжества и Польского королевства. В 1569 году они объединились в единое государство – Речь Посполитую.

Ситуация стала совсем «увлекательной» после того, как Крымское ханство открыло второй фронт на южных рубежах. В 1571 году крымцы сожгли Москву: «Не осталось ни единой храмины», – сообщал летописец. То был первый успешный поход крымской орды, и впервые Москва столь серьезно пострадала с 1382 года, когда ее разорило войско хана Тохтамыша. Но тогда силы Золотой Орды и Московского княжества были несопоставимы.

Историки считают, что в ходе второго разорения погибло и было уведено в плен не менее ста тысяч человек. Большая цифра для того времени. За этой цифирью стояли поломанные судьбы, потерянные для страны ремесленники, погибшие в огне книги и архивы. И сколько еще народу погибнет понапрасну только потому, что очередной «вождь», путаясь в политической арифметике, нагородит глупостей. Так что не понимал того, что нельзя воевать на два фронта, не имея подавляющего превосходства, не только Гитлер…

Удар был столь силен, что царь Иван написал крымскому хану о готовности уступить тому Астрахань: «А ты б, брат наш, к нам прислал своего посла и с ним к нам приказал, как нам тебе, как брату своему, Асторохони поступитися». К счастью для царя крымский хан отверг предложение, потребовав еще и Казань. И чтобы подкрепить свои притязания на следующий год вышел в новый поход. Однако на этот раз его войско было разбито, хотя сам царь предпочел уехать от Москвы подальше. А ведь в случае поражения многое из того, что было завоевано в молодые годы царя, было бы утеряно. Но этот факт его поклонники не вспоминают.

Прежние советники оказались правы – не надо было начинать крупную войну на западных рубежах, не решив проблему безопасности на юге, ведь добраться до столицы могли только степные конники. И добрались при первой же возможности! Требовалось добивать такого врага, закупорив его в крымском «сосуде». Это было бы отличной стратегией, полностью отвечавшей историческому моменту. Показательно, что противник на западе вплоть до самого конца Ливонской войны ни разу не вторгался в пределы русского государства! Нападающей стороной был исключительно Иван IV. 20 лет воевал на чужой территории – и бестолку. Иван IV, увлекшись ливонским прожектом, не сумел организовать оборону сердцевины страны. Налицо урон престижу. Выход из щекотливого положения бы найден. Объявили, что провал был вызван изменой князя И.Ф. Мстиславского. И что показательно, тот признался будто «навел есми с моими товарищами безбожного крымского царя Девлет-Гирея»; «моею изменою и моих товарищев крестьянскую кровь многая пролита» (Флоря Б. Иван Грозный. С.268). Потом этот прием широко ввел в практику Сталин. Мало было арестовать, надо было, чтоб подследственный оговорил себя, «признался» в тяжких преступлениях. Это достигалось простыми средствами: помимо пыток грозились репрессировать близких вплоть до детей. И арестованные сдавались. Начались новые казни. Правда, главного «предателя» – князя Мстиславского – царь не только оставил в живых, но и назначил на новый пост, что говорит о сговоре со следствием. Сталин поступал так же, прощая и даже награждая «предателей». Подписавший протоколы с признаниями в троцкистско-фашистском заговоре генерал Мерецков уже через месяц командовал Карельским фронтом и дорос до маршала. Аналогично поступил с наркомом Ванниковым, ученым Рамзиным (дело «Промпартии»)… Что же касается Ивана Грозного, то в случае сопротивления, он мстил нещадно, как говорится, не по-христиански. Так, когда за границу бежал князь Андрей Курбский, то в ответ были умерщвлены его жена и дети.

«Чистки» правящего класса в мировой практике случались не раз: в Китае и древнем Риме, Элладе и Египте фараонов, средневековых Франции и Турции… Об этом феномене – «самопогроме правящего класса» – можно было бы написать поучительную книгу. На Руси это случилось впервые, хотя феодальные междоусобицы не были редкостью. Но до Ивана IV все обходилось отдельными опалами. Во второй раз погром правящей элиты осуществил Сталин. Утверждают, что на полях книги, посвященной Ивану Грозному, он начертал: «Учитель». Так это или нет, но параллели в деле проведения репрессий и их обоснования явные. Как и итоговые результаты – установление террористического самодержавия.

Свое правление молодой Иван IV (родился в 1530 году) начал в окружении большого числа советников – от Боярской думы до небольшого круга близких друзей, который позже назвали Избранной радой. С их помощью московское царство совершило исторический рывок – присоединило земли Поволжья, ликвидировав два осколка наследия Батыя – Казанское и Астраханское ханства. Тем самым Русь вырвалась на просторы геополитики, начав многовековое движение на восток и юг. Но успехи царь приписал себе. А потому он пришел к выводу, что лучше справится с задачами управления государством, не обременяя себя советниками. Для этого придумал удивительную комбинацию. В 1564 году уехал из столицы, после чего объявил, что не хочет быть государем. Разумеется, бояре и митрополит кинулись просить его остаться. (30 июня 1941 года Сталин поступил примерно так же: затворился у себя на даче, выждав, когда к нему приедет делегация Политбюро с просьбой возглавить оборону страны. Пришлось подчиниться партийной дисциплине.)

Иван IV согласился царствовать и далее, но на своих условиях. Он поделил страну на две части – «земство» и «опричнину» (от слова «опричь» – кроме). Во главе «опричной» части государства встал сам государь, противопоставив ее той, что не заслужила доверия царя.

Сделано это было просто блистательно по замыслу и исполнению. Опричнина была великолепной провокацией. Все, кто не попал в разряд опричников, автоматически становились потенциальными врагами государства, т.е. потенциальными предателями. Никакого независимого судебного разбирательства в отношении подозреваемых не было. Сам царь был следователем, прокурором и судьей в одном лице. А опричники готовы были казнить кого угодно и сколько угодно. Недаром Курбский назвал их «кромешниками». Это дало возможность, по словам самого царя, «перебирать людишек» по своему вкусу и усмотрению, а по выражению дореволюционного историка С.Ф. Платонова, «обратившего на свою землю приемы покорения чужих земель» (Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. – М. 1993. С.205).

Сбежавшего за границу от расправы князя Курбского царь Иван вразумлял следующими словами: «Если же ты, по твоим словам, праведен и благочестив, то почему же испугался безвинно погибнуть, ибо это не смерть, а воздаяние? В конце концов все равно умрешь» (Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Первое послание Ивана IV Курбскому).

Удивительный по своей демагогичности и глумливости пассаж! Невиновный должен был готов погибнуть ради какого-то «воздания», утешая себя, что все смертны. А с другой стороны, что в этой «этической» системе непонятного? Того, кто не понимал данную трактовку самодержавия (готовность погибнуть во славу государя) или выказывал недостаточное усердие в деле послушания – приходилось казнить. Оное происходило по высшему закону – кара божья от земного царя! (Показательно, что, обличая Курбского в побеге за границу, сам царь, когда возникла опасность (мнимая), просил у английской королевы Елизаветы согласие принять его, если придется бежать из страны. Лично ему гибнуть не хотелось.)

О христианском милосердии Иван во всех таких рассуждениях не заикался. Считал, что правителям оно ни к чему. Как это отличалось от того, что проповедовал его духовник – священник Сильверст. Он напоминал молодому правителю, что «милость да без правды малодушьство есть, а правда без милости мучительство есть». Как в воду глядел священник, предвидя возможное. А еще в этом же послании «нашел нужным указать молодому монарху на высокое достоинство человека, апеллируя к авторитету самого Христа, который называет своих учеников не «рабами», но друзьями. «Не стыдится бо Христос, – писал он, обращаясь к царственному читателю, – и братию нарицати нас» (Флоря Б. Иван Грозный. С.61). Понятно, что Иван избавился от «брата» Сильверста сразу же, как только набрал силу. Хотя тут был и личностно-щекотливый момент: Сильверст часть своего поучения посвятил обличению мужеложества, что Ивану, как бисексуалу, вряд ли понравилось: «…искорениши злое се беззаконие.., содомский грех отлучиши, (тогда) без труда спасешися».

В то же время Иван Грозный не был прямолинейным любителем самодержавия, равно как и обычным демагогом. Необходимость концентрации власти у правителя он обосновывал не только ссылками на божью волю, но и земными причинами, а именно тем, что в ином случае раздоры и казнокрадство знати ослабят и погубят государство. Попробуй, возрази такому аргументу! Неконтролируемая олигархическая власть всегда обертывалась бедами для любой страны. Так было в период отрочества Ивана IV, когда, пользуясь малолетством ставшего сиротой будущего царя, боярская верхушка беззастенчиво пользовалась своим положением. То же затем случилось в Смутное время после смерти царя Бориса Годунова и в малолетство Петра I. Все так, вот только необузданная власть правителя приводила к не меньшим бедствиям. А о золотой середине царь Иван не помышлял, и ситуацию с безвременьем исправить не пытался. Петр I, например, учредил Сенат – орган, надзирающий за законностью и борьбой со злоупотреблениями в госаппарате. Иван Грозный обличал боярство, но казнью отдельных бояр все и ограничилось, а Петр упразднил сам институт боярства. Иван действовал репрессиями, Петр, хотя и брил боярам бороды (тоже по тем временам тяжелое наказание), предпочитал, в конечном счете, полагаться на институциональные реформы. Что-то удалось, что-то нет, но векторы у царей были разные. Эта разновекторность породила принципиальную разность мнений об итогах царствования Ивана IV. Начало критики политики Ивана IV положил Н. Карамзин, впервые описавший в своей «Истории государства Российского» опричнину как цепь уголовных преступлений государя.

Знаменитый историк В.О. Ключевский также не радовался деяниям Ивана IV: «…положительное значение царя Ивана в истории нашего государства далеко не так велико, как можно было бы думать, судя по его замыслам и начинаниям, по шуму, какой производила его деятельность… Карамзин преувеличил очень немного, поставив царствование Ивана – одно из прекраснейших по началу – по конечным его результатам наряду с монгольским игом и бедствиям удельного времени» (Ключевский В.О. Полный курс лекций. – М. 1993. Кн. 1. С.506).

Столь же критично отнеслись к персоне царя Ивана такие знатоки того времени как историки С. Веселовский, Р. Скрынников, Б. Флоря… Однако защищающие Ивана Грозного доказывают, что целью опричнины было ослабление всесильного боярства и удельных князей, тяготевших к сепаратизму. Если б это было так, то Иван IV встал бы в ряды государей, боровшихся с феодальной вольницей, – французскими королями Людовиком XI и Людовиком XIV. Те тоже стремились утвердить королевский абсолютизм, понимаемый как верховенство центральной власти над феодальной вольницей и региональным сепаратизмом. Однако желания Ивана Грозного простирались намного дальше. Западноевропейский абсолютизм и восточная деспотия – качественно разные политические культуры, и векторно они вели к диаметрально разным состояниям общества и государства.

Соответственно, у того и другого вектора есть свои противники и поклонники. Но есть историки, попытавшиеся занять «золотую середину» – с одной стороны это плохо, а с другой, все-таки прогрессивно… Однако такой подход применим к кому угодно, даже к Гитлеру. Зато любители «восточного» типа правления без колебаний подняли Ивана Грозного на щит. Он стал их своеобразным идеалом правителя. Во-первых, как борец с предателями, а Россия ими изобилует, иначе как объяснить нередкие провалы государства? Во-вторых, в качестве воителя с Западом, за которым приходится постоянно и в целом безуспешно гнаться, а это начинает раздражать, ибо непонятна причина перманентного отставания. Получается, что мы не очень умные, потому приходится придумывать концепцию самобытности, и следом искать «самобытных» правителей в качестве ориентира. Количество погубленных царем людей их не интересует, ибо, когда речь идет об усилении державной мощи, то «мы за ценой не постоим». А они считают, что Иван Грозный усилил государство. Некоторые из них так увлеклись любованием деятельности Ивана Грозного, что предложили канонизировать царя. Однако их не поняли. Архиерейский собор Русской Православной Церкви в 2004 году одобрил доклад Синодальной комиссии по канонизации святых, в котором в частности было сказано: «…вопрос о прославлении Ивана Грозного… – вопрос не столько веры… сколько общественно-политической борьбы… В лице первого царя… стараются прославить не христиан, стяжателей Святого Духа, а принцип неограниченной, в том числе морально и религиозно, политической власти, которая и является для организаторов кампании высшей духовной ценностью» (Цит. Резников К. Русская история. Мифы и факты. – М., 2013. С.291-292).

Жестко и метко указано: неограниченная власть как высшая духовная ценность! К чему она приводит? К тому, что политика становится человекозатратной. Иван Грозный первым ввел понятие победы любой ценой, невзирая на жертвы. Его Ливонская война и опричнина привели к огромным потерям и сокращению населения.

Критики методов Ивана IV правы, когда указывают на чрезмерную, переходящую в государственное преступление затратную политику «не сбережения народа» как главного ресурса государства. А сосредоточение власти в одних руках неизбежно приводит к крупным провалам в политике из-за ошибок правителя, которые нельзя исправить, пока того не пожелает сам правитель, или пока не умрет. Иногда исправлять просчеты бывает поздно, как это (к счастью) случилось с Гитлером и Муссолини, иногда удается поправить дело, как то произошло после смерти Мао Цзэдуна или в СССР после катастрофы 1941 года. Но при любом раскладе, народ получает по полной…

Кстати, попутное замечание. Почему-то любителей неограниченной власти (а они, разумеется, позиционируют себя как патриоты и державники) неудержимо тянет к правителям, погубившим наибольшее число жителей России. Прямо-таки зов Танатоса, инстинкт смерти.

Как видим, у каждой стороны своя система ценностей, свои ориентиры и аргументы. Но дело решают не споры, а ход вещей. В одних случаях эволюция общества изжила самодержавие (как в Западной Европе), в других – с террористическими диктатурами покончила внешняя сила (в Германии и Италии), в третьих – то было принципиальное решение правящей элиты (в КНР при Дэн Сяопине), в четвертых – хотя происходит отказ от террористических методов правления (так было после смерти Ивана IV), но посеянные «зубы дракона» приводят к реанимации террористического режима.

Говорят, история повторяется дважды. Возможно. Во всяком случае, в ХХ веке призрак Ивана Грозного воплотился в Сталине. Он также стал решать проблемы «согласовывания» интересов в обществе и в правящей элите через репрессии. Все правление Сталина заполнено нескончаемыми арестами «предателей» и раскрытием множества заговоров. Ему тоже пришлось решать задачу «кадровой революции», закончившейся установлением самодержавной власти, более известной под слоганом «культ личности». Для этого он создал свою опричнину – НКВД, и также казнил часть опричников, когда те выполнили свою задачу (Ягода, Ежов с их окружением). Схожи были и социальные группы, по которым наносился удар в первую очередь – номенклатура («бояре»), военачальники и управленцы среднего и нижнего звена. При Иване IV всего через два месяца после создания опричнины был казнен один из героев осады Казани воевода Александр Горбатый (при Сталине был репрессирован генерал Александр Горбатов, но тезка выжил). А одним из последних в этом ряду стал воевода Михаил Воротынский, спасший Москву от повторного разорения в 1572 году, отбив вторжение крымского хана.

Кстати, репрессии командного состава, что при Иване Грозном, что при Сталине породили споры о целесообразности этого «мероприятия». Князь А. Курбский в своей «Истории о великом князе Московском» писал: «Убиты им многие стратеги или командиры, люди храбрые и искусные в военном деле…». Почти в тех выражениях критики сталинизма писали о погибших офицерах 1930-х годах. Им возражали защитники этих репрессий. Они утверждали, что Иван IV и Сталин истребили как раз негодных к настоящей войне, а также склонных к предательству. И приводили соответствующие примеры – того же А. Курбского, бежавшего к противнику, и генерала Власова. Спор тянется долго и не имеет шансов закончиться. Но стоит задуматься над другой стороной дела: есть немалое количество государств, которые за свою длинную историю не знали измен в среде правящего класса, а обновление командного состава происходило без казней. Вот бы узнать, как это у них получилось? Но, похоже, Россия обречена до конца идти под руку с темой «предательства» – мнимого и настоящего. Помимо периода правления Ивана IV и Сталина были предательства в период Смуты (1605-1611 гг.), 1917 года, 1991 года… Это лишь даты широко известные, а есть и другие. О них будем говорить дальше, а пока вернемся к рассматриваемому времени.

Широко был использован и открытый царем способ дискредитации неугодных, как объявление их продавшимися другим государствам. Большинство казненных Иваном IV были осуждены как изменники. Среди них оказались такие фигуры как глава внешнеполитического ведомства Иван Висковатый, казначей («министр финансов») Никита Фуников и ряд других руководителей центральных ведомств. Причем Висковатый был заявлен как агент сразу трех держав – Литвы, Турции и Крымского ханства. А чего мелочиться? Можно представить реакцию обывателей, свято верящих в государя, когда глашатаи зачитывали на площадях прегрешения казнимых.

Не Сталин, а Иван IV изобрел «гуманистическую» формулу «сын за отца не отвечает». Когда был умерщвлен двоюродный брат Ивана князь Владимир Старицкий вместе с 9-летней дочерью и матерью-монахиней, то его сын затем получил часть земельных владений отца. (Кстати, история сына и матери Старицких в фильме С. Эйзенштейна «Иван Грозный» не имеет никакого отношения к действительности).

Иван IV показал себя великолепным социальным психологом и демагогом, умеющим найти подход к «народным массам». Современником описан такой случай. Пойманного на взятке дьяка (по-современному – чиновника) привели на торговую площадь. «Вот, добрые люди, те, кто готов съесть вас как хлеб», – сказал толпе Иван. После чего дьяку отрезали сначала ступни, потом руки по локоть, затем отрубили голову. Ну как не сложиться легенде о нем как «народном царе» пусть и жестоком, но справедливом? И это при том, что по подсчетам историков налоги за годы его правления выросли втрое, а страну он оставил обнищавшей. Про налоги со временем забылось, а про то, как казнили лихоимцев и начальство в памяти осталось. М. Булгаков в романе «Мастер и Маргарита» вывел подобного «народного заступника» в лице посланника темных сил Воланда, каравшего мелких жуликов и доносчиков, чем снискал симпатии многих читателей.

Перенял Сталин и еще один момент: не держаться за своих ближайших соратников, чтобы не оказываться от них в зависимости. Иван IV без жалости казнил своих подручных. Оказавшие огромные услуги в деле опричного террора Алексей и Федор Басмановы разделили участь сотен других. Иван не пожалел Федора, который долгое время был его интимным другом (может потому, что нашел замену в лице более молодого Богдана Бельского?), причем сознательно погубил его душу, заставив убить собственного отца. (Бумеранг вернулся: Иван IV убил своего сына). Чем не Шекспир до Шекспира?

Сталиным был использован и такой метод отвлечения, как временное смягчение репрессий с прощением «по челобитным» репрессированных. После кратковременного «либерализма» террор возобновлялся с новой силой, но создавался образ мудрого отца, умеющего не только наказывать, но и прощать блудных сыновей.

В беседе с режиссером С. Эйзенштейном и актером Н. Черкасовым по поводу фильма «Иван Грозный», Сталин заметил (запись Н. Черкасова): «Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если бы он эти пять боярских семейств уничтожил, то вообще не было бы Смутного времени».

Мысль понятна, ибо после смерти Бориса Годунова самозванца Лжедмитрия поддержали и возвели на трон московские бояре. А если бы их не было? Тут можно поспорить на тему, что было бы, если бы не «бы»? Ведь их место заняли б другие бояре. Но в данном случае показательна фраза про уничтожение «семейств». Это значит, надо было убить не только мужчин, но и женщин с детьми, чтоб прервался род. Кроме того, выходит, сам Сталин считал, что знает, сколько надо репрессировать. Однако после его смерти соратники сразу же отвернулись от его наследия, выпустили из тюрем и лагерей большую часть осужденных по политическим статьям, а выдвинутый Сталиным на высокие посты Хрущев публично осудил сталинизм. Так что получается и Сталин недоказнил энное число своих «бояр»? Правда, тогда возникает вопрос: а сколько надо казнить, чтобы все было тип-топ? Ведь суть репрессий, по логике, должна заключаться не в процессе сладостных казней, а в достижении поставленной цели. А она-то, получается, оказалась недостижимой: сколько ни убивай «предателей», они рождаются вновь и вновь. Что за напасть? И почему она касается лишь репрессивных режимов?

Даже если согласиться, что Сталин боролся с комбюрократией, предателями и ворами, как считают его поклонники, то этой задачи он не решил. Вместо одних голов у гидры немедленно вырастали новые. Выходит, путь казней не есть решение проблемы, тем более что известно множество стран, которые процветают без всяких репрессий. И как это у них получается? К тому же возникает следующая странность: чем больше предателей выискивал правитель, тем больше сам становился похожим на предателя, ибо, как выясняется потом, вместе с «врагами» садятся в тюрьму много невиновных, в том числе подлинных патриотов (у Ивана IV – это воевода Михаил Воротынский и митрополит Филипп. У Сталина – конструкторы Туполев, Королев, Глушко, генетик Вавилов, генерал Рокоссовский и т.д.). Однако решение проблем топором может показаться привлекательным, особенно на переломах истории, или когда страна оказывается в тупике. А тут чик-чирик и вопрос решен. И не важно, что потом вдруг грянет Смута и московское царство развалится. Или Советский Союз нежданно-негаданно распадется. Ответ на это, вроде бы, напрашивается само собой: значит мало казнили и сажали, иначе крушения государства не было бы. Одно лишь непонятно: так сколько надо казнить? Где норма, и какой математической формулой ее вывести? Пол Пот пытался ее вывести, но не дали довести до конца. Вопрос так и стался открытым.

Защитники Ивана IV в качестве аргумента приводят число им убиенных. Мол, им было казнено лишь около 3 тысяч человек (в это число не включают тех, кого не было принято считать в те времена – крестьян, слуг, монахов-чернецов и прочей мелюзги). Примерно столько же погибло в Варфоломеевскую ночь 1572 года во Франции, когда католики резали протестантов. Так что, пишут они, Иван Грозный в плане репрессий ничем особо не отличался от своих европейских коллег по управленческому ремеслу. Надо же, наконец-то с Европой сравнялись! Так сказать, если не по уму, так по дурости. Но может, лучше с Европой по другим параметрам соревноваться? К тому же можно поспорить и о «качестве» репрессий, ибо в Европе чаще всего просто казнили (отрубали голову), а не занимались утонченным садизмом, а именно: не сдирали кожу, не насиловали дочерей на глазах родителей, не убивали жен и детей опальных аристократов. Так в ходе карательной экспедиции против Новгорода женщин с привязанными к ним малыми детьми бросали с моста в ледяные воды Волхова. «А младенцев к матерям своих вязаху и повеле метати в реку», – писал летописец. Да и специфического юмора хватало. Так, царь приказал не просто убить бывшего своего приближенного Фунтикова, а бросить в кипяток. То-то потеха было смотреть, как выскочивший из чана голый красный, как рак, мужик бегал, вопя, пока не свалился. Современники отмечали, что Иван IV не просто казнил, а наслаждался видом мучившихся, то есть был садистом. Отсюда понятна реакция главы православной церкви Руси митрополита Филиппа, о котором не любят вспоминать поклонники Ивана Грозного. Надо было иметь более чем веские основания, чтобы прилюдно отказать царю в благословении в Успенском соборе Кремля. Хотя иерарх понимал, что добром для него эта демонстрация не кончится, но – что говорится – достал! А не любят упоминать митрополита Филиппа «иваногрозненцы» потому, что не мог церковный деятель такого ранга заступаться за предателей, шпионов и заговорщиков. Значит, большинство обвинений были ложью.

Показательно, что православный государь не погнушался ограбить монастыри и церкви новгородской земли. «13 октября 1570 года в Москву повезли выбитые из монахов деньги – 13 тысяч рублей» (Флоря Б. Указ. соч. С.241). Большая сумма по тем временам. А разгромленный Новгород больше не смог подняться до прежнего уровня. А ведь он был пограничным, но то, что враги не смогли сделать за полтысячи лет, сделал Иван IV.

Современник царю таллинский пастор Балтазар Рюссов свою хронику, посвященную событиям Ливонской войны, сопроводил следующим выводом: «…немцы, бывшие в Москве в то время… сознавались, что если бы неприятель со стотысячным войском пробыл в России, воюя целый год, то немыслимо, чтобы он нанес Московиту такие убытки, какие он нарочно наносил сам себе» (Флоря Б. Указ. соч. С.258). Меткое замечание, ибо нам придется еще не раз обращаться к этому феномену российских правителей: наносить своей стране «убытки».

Путешественники той поры описывают разорение и запустение деревень и даже городов Московской Руси. Во многих местах население сократилось в разы. Поля зарастали кустарником. Как будто война шла не за пределами страны, а внутри ее. Историки на основании документов подтверждают наблюдения современников. «Какими были итоги пятидесятилетнего правления Ивана Грозного? Без преувеличения можно сказать, что он получил от боярского правительства цветущую страну, а передал преемникам полностью разоренное государство», – заключал свое исследование историк Р Скрынников (Скрынников Р. Василий III. Иван Грозный. – М., 2008. С.574). По экономике и населению страны был нанесен чувствительнейший удар. Былое процветание сменилось упадком. По сути, была заложена традиция разорения государства властями, тянущаяся до наших дней (последнее по времени произошло в 1990-е годы).