Читать книгу Горький мед - Группа авторов - Страница 1

Глава 1. Испорченное ризотто

Ложь всегда пахнет одинаково. Неважно, где вам врут – в кабинете следователя или за столиком ресторана со средним чеком в пятнадцать тысяч рублей. Ложь пахнет дешевым пластиком, пылью и страхом.

Но здесь, в «Le Jardin», ложь пахла иначе. Она пахла 2,4-дитиапентаном.

Полина Раевская сидела с идеально прямой спиной, глядя на тарелку перед собой так, словно там лежала не еда, а тикающая бомба. Ризотто с белым трюфелем выглядело безупречно: кремовая текстура риса карнароли, тончайшая стружка пармезана двадцатичетырехмесячной выдержки и, конечно, сам трюфель – тонкие, почти прозрачные слайсы, небрежно разбросанные сверху, как опавшая листва.

Вокруг звенели бокалы, гул приглушенных разговоров сливался в монотонный шум, похожий на рокот прибоя. За соседним столиком грузный мужчина в тесном пиджаке кормил устрицами юную спутницу. От их стола несло смесью йода, лимона и тяжелых, сладких духов девушки – «Baccarat Rouge 540», слишком много «пшиков» для закрытого помещения. Этот запах забивал рецепторы, как вата, но Полина научилась отключать фоновый шум. Это было необходимостью. Иначе в Москве можно было сойти с ума.

Ее мир всегда был слишком громким. Не для ушей – для носа.

***

Она вспомнила старую дачу в Кратово. Ей шесть лет. Глаза завязаны плотным шерстяным шарфом, который колется и пахнет нафталином. Перед ней на деревянном столе прадед выкладывает «экзаменационные билеты».

– Ну-ка, Поленька, – его голос скрипит, как старая половица. – Не торопись. Вдохни глубоко. Что это?

Она втягивала воздух маленьким носом.

– Укроп? – неуверенно спрашивала она.

– Укроп – это просто, – ворчал дед. – Какой укроп? Утренний, с росой? Или тот, что бабушка уже порезала в салат? А может, зонтик из банки с огурцами?

Прадед был парфюмером-самоучкой, потерявшим обоняние на химическом производстве еще в семидесятых. Он воспитывал Полину как своего преемника, как живой инструмент. Он учил ее не просто нюхать, а «читать» запахи. Различать оттенки прелой листвы, мокрого асфальта, страха, болезни, влюбленности. К двадцати годам она могла по запаху определить, что ел собеседник на завтрак и изменяет ли он жене.

Этот дар сделал ее лучшим фуд-скаутом в столице. Рестораторы платили ей бешеные деньги не за то, чтобы она ела, а за то, чтобы она находила. Уникальные фермерские сыры, дикую ягоду, мясо коров, которые слушали Моцарта. И, конечно, за то, чтобы она устраивала вот такие внезапные проверки, держа шеф-поваров в тонусе.

***

Официант, мальчик с испуганными глазами олененка Бэмби, замер в ожидании вердикта. От него пахло стиральным порошком «Альпийская свежесть» и адреналином. Мальчик знал, что блюдо – халтура. Знал, но вынес его в зал.

– Мадам? – тихо спросил он. – Что-то не так?

Полина медленно подняла на него глаза. В полумраке зала ее зрачки казались почти черными. Она не притронулась к вилке. Ей это было не нужно. Ей было достаточно вдохнуть.

Аромат поднимался от тарелки горячей, влажной волной. Для любого другого гостя это был бы запах роскоши. Но Полина раскладывала его на молекулы, как дирижер слышит фальшивую ноту третьей скрипки в грохоте оркестра.

Настоящий белый трюфель, Tuber magnatum, пахнет сложной смесью мокрой земли, чеснока, выдержанного сыра и чем-то неуловимо сексуальным, животным. Это запах самой жизни, пробивающейся сквозь осеннее увядание.

То, что стояло перед ней, пахло химической лабораторией. Синтетический ароматизатор, добавленный в дешевое оливковое масло, чтобы «усилить» вкус выдохшегося гриба. Это была дешевая декорация. Фальшивка. Как сумка «Birkin», купленная в переходе метро.

– Позовите Антуана, – сказала Полина. Голос ее звучал спокойно, но официант побледнел так, что стал сливаться с накрахмаленной скатертью.

– Шеф сейчас занят, у нас полная посадка…

– Позовите. Антуана. Сейчас.

Она откинулась на спинку стула, наблюдая, как официант семенит в сторону кухни. Люди вокруг продолжали жевать, смеяться, чокаться бокалами, не подозревая, что их обманывают. Это всегда удивляло Полину: насколько легко мозг человека подменяет реальность ожиданием. Написано «трюфель» – значит, вкусно. Ценник с тремя нулями – значит, качественно. Она была здесь, чтобы разрушать эти иллюзии.

Через две минуты из кухни выплыл шеф-повар. Антуан (по паспорту Антон Синицын, уроженец Подольска, прошедший стажировку в Лионе) вытирал руки о белоснежный китель и всем своим видом выражал оскорбленное достоинство. Полина знала Антона давно. Талантливый парень, которого испортили легкие деньги и желание казаться, а не быть. От него пахло жареным луком и дорогим табаком – он явно курил на заднем дворе, вместо того чтобы следить за ризотто.

– Полина Сергеевна, – он растянул губы в фальшивой улыбке. – Вы сегодня не в духе? Рис переварен?

– Рис идеален, Антон, – Полина наконец взяла вилку, подцепила кусочек трюфеля и подняла его на уровень глаз. – А вот масло… Скажи мне, зачем ты убил это блюдо синтетикой?

Антуан фыркнул, скрестив руки на груди:

– Это трюфельное масло из Пьемонта, поставка сегодняшнего утра. Вы перегибаете палку со своим… феноменальным чутьем.

– 2,4-дитиапентан, – отчеканила Полина. – Это основной компонент синтетического ароматизатора трюфеля. Он плоский. Он резкий. Он остается на небе жирной пленкой. А настоящий трюфель, Антон, содержит более пятидесяти летучих соединений. И в твоем блюде их нет. Ты взял старый, выдохшийся гриб, который лежал в холодильнике недели две, и залил его химией, чтобы скрыть трупный запах разложения.

В зале повисла тишина. Соседние столики перестали жевать. Дама в бархате замерла с устрицей у рта.

– Это оскорбление, – прошипел шеф, его шея пошла красными пятнами. – Я буду жаловаться Громову.

– Не трудись, – раздался низкий, рокочущий голос у них за спиной.

К столику подошел владелец ресторана, Валерий Громов. Человек-гора в костюме от Brioni, который сидел на нем так же естественно, как шкура на медведе. Громов был из тех людей, кто начинал бизнес в девяностые с ларьков, а закончил мишленовскими звездами, но хватку бультерьера не потерял. От него веяло уверенностью, кожей салона нового автомобиля и едва уловимым запахом оружейного масла – видимо, только что из тира. Он кивнул официанту, и тот мгновенно унес тарелку с «испорченным» ризотто.

– Антон, иди на кухню, – бросил Громов, не глядя на шефа. – С тобой мы поговорим позже. И выкинь эту канистру с маслом. Я же говорил тебе не экономить на фудкосте, идиот.

Когда повар, огрызаясь под нос, скрылся за створками дверей, Громов тяжело опустился на стул напротив Полины. Стул жалобно скрипнул под его весом.

– Ты жестока, Раевская. Мог бы получиться скандал.

– Скандал – это когда твои гости платят три тысячи за порцию риса с химикатами, Валера, – Полина отпила воды, чтобы смыть фантомный привкус синтетики. – Я экономлю тебе репутацию. С тебя гонорар за аудит.

Громов усмехнулся, но глаза его оставались цепкими, холодными. Он барабанил пальцами по столу – крупными, с аккуратным маникюром. Полина знала этот жест. Громов нервничал. А Громов нервничал только тогда, когда на кону стояли очень большие деньги или очень большие проблемы.

– Гонорар будет. Но у меня есть дело посерьезнее, чем ловить Антона на воровстве продуктов.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и положил его на стол. Бумага была старой, пожелтевшей на сгибах, словно ее много раз разворачивали и сворачивали обратно.

– Ты что-нибудь слышала про «пьяный мед»?

Полина нахмурилась. В ее голове мгновенно всплыла картотека вкусов и фактов. «Пьяный мед». Легенда. Миф. Опасность.

– Miel fou. Галлюциногенный мед. Его собирают в Непале и Турции. Пчелы опыляют определенные виды рододендрона, содержащие грайанотоксин. В малых дозах – лекарство и афродизиак, в больших – яд. Вызывает головокружение, эйфорию, иногда остановку сердца. При чем тут твой ресторан? Ты хочешь отравить конкурентов?

– Непал далеко, – Громов подался вперед, понизив голос. – Но есть слухи, что на Алтае, в глуши, где-то в районе Чемала, сохранилась популяция особого подвида пчел. И особый рододендрон. Местные называют его «шаман-трава». Говорят, этот мед творит чудеса. Лечит то, что не лечат врачи. И дает такой гастрономический опыт, за который мои клиенты отдадут любые деньги.

Полина скептически хмыкнула:

– Звучит как байка для туристов.

– Я пробовал его, Полина. Двадцать лет назад. – Лицо Громова на секунду утратило выражение сытой уверенности, проступило что-то живое, почти тоскливое. – Вкус… как будто ты ешь солнечный свет, смешанный с ледяной водой и хвоей. Я хочу этот мед. Эксклюзивные права. Поставку.

– И ты хочешь, чтобы я поехала искать мифических пчел в тайгу? – Полина откинулась на спинку стула. – Валера, я фуд-скаут, а не Индиана Джонс. У меня на следующей неделе дегустация в Сочи и мастер-класс…

– У тебя на следующей неделе оплата аренды офиса, которую ты просрочила на два месяца, – мягко перебил Громов. – И кредит за твой неудавшийся проект с фермерскими сырами. Я знаю твои финансы, Полина. Ты на мели.

Удар был точным. Полина сжала ножку бокала так, что побелели костяшки пальцев. Ее агентство «Taste Hunter» действительно дышало на ладан. Рынок сжался, рестораны экономили, а ее бескомпромиссность отпугивала многих заказчиков.

– Сколько? – сухо спросила она.

Громов назвал сумму. Этого хватило бы, чтобы закрыть долги и безбедно жить полгода.

– Плюс расходы на экспедицию. Я даю тебе проводника, машину и карт-бланш. Найди мне пасечника. Договорись. Привези образцы. Если мед настоящий – удвою гонорар.

Полина посмотрела в окно. За стеклом шумела мокрая, серая Москва. Ей вдруг нестерпимо захотелось вдохнуть другой воздух. Воздух, который не пахнет выхлопными газами, дорогими духами и ложью. Ей захотелось запаха кедра, дыма и диких трав.

Она вспомнила рассказы прадеда. Он говорил, что настоящий вкус всегда прячется там, где трудно пройти.

Прадед умер, когда Полине было всего тринадцать, но она помнила его отчетливо: сухие теплые руки и вечный запах тмина и старой бумаги, витавший вокруг него. Именно от него, старого Раевского, ей досталось это странное, порой мучительное наследство – абсолютное, почти звериное обоняние. В их роду это называли «вторым зрением». Дед мог, не глядя в окно, сказать, что сосед заварил липовый чай, а не черный, и учил маленькую Полю доверять носу больше, чем глазам. «Глаза видят маску, Полинка, – говорил он, смешно раздувая ноздри, – а нос чует душу». Теперь этот фамильный дар звал ее прочь из города…

– Алтай, значит, – произнесла она, чувствуя, как внутри просыпается знакомый азарт охотника. – Хорошо. Но если меня съест медведь, ты оплачиваешь похороны по высшему разряду. И никакого синтетического трюфеля на поминках.

Громов рассмеялся, и этот звук потонул в звоне бокалов. Сделка была заключена. Полина еще не знала, что вместо сладкого вкуса солнечного света ее ждет горечь, от которой не отмыться.

Но пока она чувствовала только одно: манящий запах дороги.