Читать книгу Последний выпускной - Группа авторов - Страница 1
ОглавлениеГлава первая После Абрама
Холодный гранит обжигал ладонь. Авель не говорил «здравствуй» или «прощай». Он просто стоял, впитывая в себя немое укор могильной плиты. «Скучаю, Абрам. Без тебя пусто», – прошептал он, и слова затерялись в осеннем ветре.
С тех пор как он последний раз видел друга живым – а было это будто вчера и будто три мучительных месяца назад – здесь, на кладбище, он находил жалкое подобие покоя. Но сегодня покоя не было. Внутри ворочалась тяжелая, бесформенная тоска, а в груди сжималось тугим холодным узлом.
Авель не верил официальной версии – что Абрам умер от передозировки. Слишком уж упорядоченным выглядело всё вокруг… слишком тихо.
Он нашел старый флеш-накопитель, забытый в кармане куртки друга. Включил видео.
На экране – Абрам. Бледный, но спокойный.
> – Помнишь, как мы хоронили Трезора? Пёс умер у нас на руках… Ты тогда плакал, как ребёнок.
> Думаю, ты расстроишься, если меня не станет.
> Слушай, Авель… не ищи виноватого. Я знаю тебя – ты всё равно будешь копать, пока не найдёшь того, кто отравил Трезора.
> И ещё… наверное, я плохой отец. Оставил совсем немного денег – на первое время.
> Прощай, брат.
Экран погас. Авель сжал флешку в кулаке – до крови.
В тот же день в школу вернулся Март Кат.
Он пропустил целый год – лежал в коме после аварии. И теперь, стоя на пороге класса, он вдруг **увидел**.
Не услышал. Не вообразил. **Увидел.**
– Всем лечь! – вырвалось у него.
Реакция была мгновенной: все обернулись. Учитель истории нахмурился.
– Катлинский, сядь и не мешай уроку. Я веду занятие!
Но Март уже бежал. Он не контролировал себя – перед глазами мелькали кадры: выстрелы, кровь, крики. Девочка падает прямо перед ним, на глазах превращаясь из живого существа в безжизненное тело.
Кто-то схватил его за руку и втащил в класс.
Там, в углу, стоял Авель. Он не кричал, не плакал. Просто смотрел в стену, будто прощался с жизнью.
– Сегодня мы не умрём, – сказал он, не оборачиваясь.
Из коридора донёсся тяжёлый шаг. Стрелок повернулся. Их взгляды встретились.
Март похолодел. Это было **настоящее** видение. Не сон. Не галлюцинация. **Предупреждение.**
Рядом кто-то грубо толкнул его.
– Чего встал, как вкопанный? В рот воды набрал?
Март вернулся.
– Оставь его, – раздался хриплый голос.
Авель поднял рюкзак, пристально глянул на Марта. В его глазах – не просто любопытство. Что-то большее.
Март **увидел** его – лежащего на полу, с закрытыми глазами, в луже крови.
– Ты новенький?
– Да. Пропустил год. Лежал в коме.
– Тут всё по-другому теперь. Покажешь слабость – сожрут заживо.
– Принято к сведению. Но я не дам себя в обиду. Научусь использовать их против самих себя.
– Имя?
– Март Катлинский. Зови Катом.
– И что это даёт?
– Скоро наши пути сойдутся.
Глава 2: Дар и анонимный звонок
На следующий день учительница представила Марта классу. Авель наблюдал за ним: серо-голубые глаза, бледная кожа, серьга в левом ухе, худощавое тело, словно вырезанное из дерева. Март сел рядом с Мариной Хлебановой – очкастой, тихой, с книгой в руках. Взгляд его скользнул по классу… и остановился на девушке в платке, уткнувшейся в учебник.
Ночью, в своей комнате, Март снова увидел: тела. Всюду. Бескровные. Тихие. Смерть уже была здесь – и возвращалась.
Авель вспомнил: Абрам однажды разговаривал с парнем в коридоре. Напряженно. Почти шёпотом.
Следуя инстинкту, он последовал за ним в туалет.
– Тебе что-то нужно? – парень спустил воду и обернулся.
– Зависит, что ты предложишь взамен. Я видел, как ты общался с моим другом.
– И кто твой друг?
– Абрам. Он говорил, ты толкаешь мефедрон.
– Он ошибся.
Но дрожь в голосе выдала его. Авель шагнул вперёд, преградив путь.
– Принеси мне дурь. Хочу кайфануть. Мой друг умер.
– Дай телефон – скину локацию.
– Нет. Принесешь сюда. После уроков.
– Ты с ума сошёл? Это школа!
– А чего боишься? Думаешь, я тебя сдам? Завтра принесешь.
Авель вымыл руки, медленно вытер их о джинсы. Парень выбежал, как будто за ним гнался сам чёрт.
***
Авель стоял, прижавшись спиной к холодной поверхности кирпича, щелкая, зажигалкой и делая глубокие вдохи дыма. Первый выдох растекся облаком пара, сливающимся с морозным дыханием осеннего вечера.
Март появился внезапно, словно возник из воздуха, мягко ступая среди вечерних теней. Их взгляды встретились мгновенно, хотя ни один из них не произнес ни слова.
– Привет, – произнёс Авель спокойно, не отрывая глаз от горизонта.
– Привет, – ответил Март голосом, тихим и уверенным одновременно.
Авель предложил сигареты, заметив неуверенность в глазах Марта. Тот принял жест легко, руки уверенно держали тонкую полоску бумаги и щепоть табака, быстро сворачивая самодельную сигарету.
– Закури, – предложил Авель, пряча улыбку в глубине пальцев.
Март сделал первую затяжку глубоко, выдерживая долгую паузу, пока дым выходил наружу струей, прозрачной энергии. Казалось, он держит внутри не просто воздух, а нечто большее.
– Ты пережил тяжёлую потерю, – заговорил Март неожиданно, глядя поверх плеча Авеля куда-то вдаль. – Потеря друга…
Авель напрягся, понимая направление беседы.
– Да… Сказали, что это был несчастный случай. Передозировка.
Март остановился рядом, посмотрев прямо в глаза Авеля своими глазами цвета морской волны.
– Случайность редко бывает простой, – прошептал он тихо, – особенно тогда, когда твоя собственная жизнь перестает подчиняться законам реальности.
Голос Марта звучал ровно, но за каждым словом стояла невыносимая боль. Его речь, медленная и задумчивая, передавала тяжесть воспоминаний.
– Я был в машине прошлой зимой, – продолжил он, не отводя взгляда. – Был февраль . Машина рухнула в озеро, лёд раскрошился, как стекло. Там было страшно, чернота поглощала всё, включая мысли. Но самое страшное ждало впереди.
Он замолчал ненадолго, задержав дыхание вместе с дымом.
– Меня спасли. Кто-то увидел мою машину в воде и прыгнул туда. Спасатель назвал своё имя, но память стерла этот миг навсегда. Единственное, что я запомнил – ощущение собственной беспомощности и чужой силы, тянущей меня обратно в мир живых.
Авель смотрел внимательно, пораженный глубиной страданий собеседника.
– После этого начались видения, – продолжал Март, наблюдая за движением своего дыма в воздухе. – Нечто другое начало вторгаться в мое сознание. Сон становился реальной жизнью, а реальность превратилась в кошмар. Именно тогда я понял, что моя судьба переплетается с твоей.
Долгая пауза нарушилась только звуком приглушенных шагов удаляющегося Марта.
– Завтра произойдет, важное событие, – сообщил он сухо, скрывая волнение за спокойствием голоса. – Не ходи завтра в школу.
Авель застыл, услышав предупреждение. Сердце билось громко, болезненно отдаваясь каждый удар.
– Почему?
Март даже не обернулся, продолжая идти прочь.
– Потому что урок истории начинается завтра.
```
(«Дар – моё проклятие»)
Он нашёл старый телефон, вставил сим-карту и набрал 112.
– Сегодня в школе в два часа начнется перестрелка. Если успеете – спасете, жизни.
– Алло? Кто это? Какая школа?
– Дай бог, я ошибся… – прошептал Март и отключился.
Он разобрал телефон, вытащил симку и бросил в унитаз. Вода унесла последнее доказательство.
Через час школу оцепили. Детей выводили по одному. Директриса ворчала:
– Может, чья-то шутка?
– Звонок был изнутри. Номер мёртв. Если это розыгрыш – найдем виновного.
Март и Авель стояли в стороне.
– Похоже, шутник нам подарок сделал, – сказал Авель. – Отпустят по домам.
– Радуйся. Продлили отсрочку.
– Какую отсрочку? Это ты позвонил?
– Тише! Пойдём. Представление кончилось.
Март случайно задел рюкзаком того самого парня из туалета.
– Извини.
– Март, зачем ты это сделал? Шутка может обернуться тебе боком.
Март глубоко вздохнул.
– Я экстрасенс.
Авель фыркнул, но в глазах мелькнуло – не насмешка, а **страх**.
– Когда я впервые вошёл в школу, я увидел всех вас – мертвыми. На полу. В крови. И себя тоже.
– Ты мог ошибиться.
– Мог. Но я спас вам жизни.
– Тогда молчи. Никому. Иначе сочтут сумасшедшим.
…Иди со мной.
--**Глава 3: Учитель и первый союзник**
Следующим утром Авеля вызвали. Но он не хотел идти. Сидел в мансарде, делая затяжки из самокрутки.
– Авель, к тебе пришли! – крикнула мать.
– Кто?
– Учитель.
Это был Француз-Кьен – преподаватель литературы, единственный, кто не боялся его молчания.
– Ты не приходишь в клуб.
– После смерти Абрама всё потеряло смысл.
– Это депрессия. Ты должен заняться чем-то. А не дышать этой дрянью.
– Это помогает… забыть.
Голос дрогнул. Слёзы потекли сами.
– Мы с Абрамом ходили в садик вместе… Он прощал меня, даже когда я злился…
– Соберись. Приходи в клуб. Там будет Милена.
– Причём тут она?
– Не притворяйся. Я вижу, как ты на неё смотришь.
Учитель положил руку на колено Авеля. Тот отвел взгляд.
Тея принесла чай. Учитель вежливо поблагодарил и ушёл.
Теперь у входа в школу – охрана, металлодетектор. Авель прошёл, но зуммер зазвенел.
– Карманы, – буркнул охранник.
Монеты посыпались на пол.
– Может, ещё в трусах проверите? – язвительно бросил Авель.
Глава 4.Анна Бэлла и ее Мир
Анна Бэй стояла посреди комнаты Додо, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Воздух был густым от ладана и старой пыли. Додо, не спеша, раскладывал на столе перед гробом-кроватью странные баночки, кисточки и тюбики.
– Не бойся, – его голос был низким, почти гипнотизирующим. – Это не больно. Это… трансформация. Ты же хочешь переродиться? Быть одной из нас? Не просто носить черное, а стать им?
Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Он подошёл, его пальцы, холодные и легкие, коснулись ее ,подбородка, приподняли лицо к свету от единственной лампы.
– Закрой глаза, – прошептал он. – И доверься.
Сначала по её коже поползла густая, прохладная белизна тональной основы. Он наносил её тщательно, слой за слоем, стирая привычный румянец, её прежнее «я». Лицо в зеркале, которое он поднес, на мгновение, стало маской – бледной, безжизненной, как у фарфоровой куклы. Анна едва узнала себя.
Потом началось самое странное. Тёмная подводка, чёрная, как смоль, очертила её глаза, удлинив их к вискам, придав взгляду неестественную глубину и настороженность. Тени легли тяжёлыми свинцовыми пятнами. Он работал молча, с сосредоточенностью хирурга или жреца, совершающего обряд.
– Губы, – сказал он, и в его руке появился стик помады цвета спекшейся крови, почти чёрной. – Это твоя новая улыбка. Тихая. Загадочная. Как у тех, кто знает секреты по ту сторону жизни.
Она сжала губы, когда он водил по ним стиком. Ощущение было восковым, липким. Отражение в зеркале теперь пугало её. Это был не образ – это была маска, под которой её настоящее лицо, казалось, растворялось.
– И последний штрих, – Додо достал из шкафа сверток чёрной ткани. Это было платье – длинное, с кружевными рукавами и туго затягивающимся корсетом. – Меняйся.
Она надела платье в туалете. Ткань была грубой, пахла нафталином и чем-то чужим. Корсет сдавил рёбра, выправил осанку, заставил дышать мелкими, прерывистыми вздохами. Когда она вышла, Додо оценивающе кивнул.
– Совершенно иная. Дочь ночи. Принцесса тишины. Теперь иди. Покажись миру. Начни с самого трудного – с дома.
Возвращение
Ключ щелкнул, в замке с неестественно громким звуком. Анна Бэй переступила порог квартиры, неся на себе тяжесть нового облика, как доспехи. В прихожей горел свет.
Из гостиной вышла Розанна. На лице матери застыло выражение, которое Анна видела раньше только на родительских собраниях, когда речь заходила о самых нерадивых учениках. Сначала – непонимание. Потом – медленное, леденящее осознание. И наконец – волна гнева, смывающая всё остальное.
– Анна… Бэй? – имя прозвучало отчужденно, как окрик чужой женщине. – Это что на тебе? Что ты с собой сделала?!
– Я… это я, мама, – голос Анны прозвучал тихо и неуверенно, будто пробиваясь сквозь слой грима.
– «Я»? – Розанна фыркнула, сделав шаг вперёд. Её взгляд скользил по выделенному: лицу, черным, губам, мрачному платью, будто пытаясь найти в этом кошмаре черты дочери. – Ты выглядишь как… как персонаж из дешевого хоррора! Немедленно смой с себя эту гадость! И сними этот ужас!
– Нет, – это слово вырвалось у Анны тише прежнего, но твёрже. Она вцепилась пальцами в складки черной юбки. – Это моё. Мой выбор.
– Твой выбор? – голос Розанны взвизгнул. – Ты ребёнок! Ты не знаешь, что выбираешь! Это не выбор, Анна, это крик о помощи! Психологи бы сказали… Это позор! Над нами будут смеяться! Надо мной! Коллеги… дирекция… Ты думала об этом?
– Я думала о себе! – выкрикнула Анна, и в её глазах, подведенных :чёрным, блеснули слёзы, но она не позволила им скатиться, испортив макияж. – Ты всегда думаешь о коллегах, об учениках, о репутации! Когда ты в последний раз думала обо мне? Настоящей?
– Я работаю для тебя! Чтобы у тебя было будущее! Одежда, еда, этот лицей! – Розанна размахивала руками, её обычная учительская выдержка дала трещину.
– Мне не нужен твой лицей! Мне не нужно будущее, которое ты для меня придумала! Мне нужно, чтобы ты меня увидела! Хотя бы раз! – Анна сделала шаг навстречу, и её чёрное платье колыхнулось, как знамя. – А ты видишь только проблему. Ещё одну двоечницу, которую нужно исправить. Я устала быть твоим «проектом», мама!
Розанна замерла, будто её ударили. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на боль, но оно тут же было задавлено гневом и страхом.
– Всё. Хватит. Иди в ванную. Смой это. Или я смою сама. А завтра мы едем к психологу. И про этого… этого твоего «Додо», с которым ты, я уверена, связалась, – я сообщу куда следует. Это педофилия, Анна! Манипуляция!
При слове «Додо» в Анне что-то надломилось. Её тихая обида перешла в яростное, отчаянное упрямство.
– Не смей трогать его! Он единственный, кто меня понимает! И я не смею ничего! Я ухожу.
– Куда? – в голосе Розанны прозвучал ледяной ужас.
– К нему. Буду жить с ним. Я взрослая. Я вправе решать сама.
Она повернулась, чтобы уйти обратно в прихожую, к двери. Её силуэт в чёрном, с бледным, как луна, лицом, казался призрачным и окончательно чужим в уютной, светлой квартире.
– Анна Бэй! Если ты переступишь этот порог, – голос Розанны дрогнул, – то можешь не возвращаться. Поняла? Ты делаешь выбор между ним и семьей.
Анна остановилась, спиной к матери. Её рука уже лежала на дверной ручке. Она чувствовала краску на губах, тугие шнуровки корсета, холодок тональной основы на щеках. Это был панцирь. И под ним, разрывая её изнутри, кричала девочка, которая всё ещё хотела маминой любви, но уже не верила, что получит её такой, какая есть.
– Я уже сделала выбор, мама, – прошептала она так тихо, что та едва расслышала. – Только ты его не заметила.
…Щелчок замка прозвучал как приговор.
Анна Бэй прислонилась спиной к холодной двери подъезда, не в силах сделать шаг в темноту улицы. В ушах всё ещё звенел последний крик матери, а на губах горчил привкус черной помады, смешанный со слезами, которые она так и не позволила себе пролить.
«Психологи бы сказали… Это позор! Над нами будут смеяться!»
Ее пальцы сжали складки грубого чёрного платья. Она сделала глубокий вдох, но корсет не дал груди расправиться, оставив чувство легкого: удушья. Она думала, что будет чувствовать силу. Освобождение. А чувствовала только ледяную, дрожащую пустоту под слоем грима и ткани.
И тогда, глядя в грязное стекло подъездной двери, где её отражение казалось призрачным пятном, она прошептала в тишину, не для матери, не для Додо, а для самой себя, для той девочки, которая осталась там, внутри:
«Папа меня понял бы…»
Эти слова повисли в сыром, пахнущем сыростью воздухе. Она не помнила его хорошо – только смутный образ, теплое ощущение безопасности на коленях, запах табака и чего-то деревянного, и тихий смех. И ещё – шёпот мамы по телефону: «Он лежал в психбольнице… Не спрашивай».
Но в её воображении, в той сказке, которую она себе рассказывала все эти годы, он был другим. Он бы не кричал о позоре. Не тыкал бы пальцем в её губы и платье. Он бы, может быть, прищурился, улыбнулся своей усталой улыбкой и спросил тихо: «А тебе в этом хорошо, рыбка? Ты себя нашла в этом?» И этого было бы достаточно. Просто вопроса. Без осуждения.
Но папы не было. Была только захлопнувшаяся дверь и выбор – вернуться к крикам и попыткам «отмыть» её обратно, или пойти в ночь, к Додо, в его тихий мир гробов-кроватей и томатного сока, который казался сейчас единственным убежищем.
Она вытерла тыльной стороной ладони непрошеную слезу, оставив чёрный размазанный след на белизне тона. «Папа меня понял бы», – повторила она мысленно, уже с горькой иронией. Но папы не было. И защищаться от всего мира ей придется, одной – этим чёрным платьем, этой бледной маской, этим упрямством, которое было последним, что у неё осталось.
Она толкнула тяжёлую уличную дверь. Холодный ветер ворвался в подъезд, заиграл полами её длинного платья. Она не оглянулась. Шаг за шагом, нелепая и отважная в своём новом, мрачном обличье, Анна Бэй растворилась в осенней ночи, унося с собой призрачное понимание отца, которого, возможно, никогда и не существовало.
В доме воцарилась гробовая тишина, густая и липкая, после хлопка входной двери. Розанна стояла посреди гостиной, глядя на то место, где только ,что была ее дочь в костюме ночного кошмара. В ушах всё ещё звенел её собственный голос: «Можешь не возвращаться». И теперь эти слова обернулись против неё, вонзившийся, острыми осколками прямо в грудь.
Она не могла дышать. Не могла думать. Её педагогическая логика, весь её учительский арсенал – уговоры, запреты, санкции – разбился вдребезги о каменное упрямство Анны. Осталось только животное, паническое чувство потери. И один, последний, отчаянный шанс.
С трясущимися руками она вытащила телефон. Пролистала контакты до номера, который не набирала годами, но который знала наизусть, как собственную дату рождения. Под именем стояло просто: «Он».
Звонок. Долгие гудки. Каждый – как удар молотка по наковальне. Розанна прижала ладонь ко лбу, чувствуя, как под кожей пульсирует адреналиновая дрожь.
– Алло? – голос в трубке был мужским, спокойным, слегка усталым. И абсолютно нейтральным. Он не узнал её номер.
– Это Роза, – выдохнула она, и голос её прозвучал хрипло, чужим.
На той стороне наступила короткая, но красноречивая пауза. Пауза, в которой промелькнули годы молчания, старые обиды и невыплаченные алименты.
– Розанна. Неожиданно. Что случилось?
– Анна… наша Анна… – она не смогла выговорить связно. Слёзы, которых не было при дочери, теперь подступили комком к горлу. – Она ушла. Прямо сейчас. Переоделась во все черное, размазала по лицу… как гот, понимаешь? Я сказала… я сказала ужасные вещи. И она ушла! К какому-то… мужчине! Ей семнадцать!
Она выпалила это всё на одном дыхании, ожидая в ответ хотя бы искры тревоги, отцовского инстинкта. Ожидала, что он скажет: «Где ты? Я выезжаю».
Но в трубке было только тихое, тяжёлое дыхание. Потом – вздох.
– Розанна, послушай… – голос его стал осторожным, дипломатичным. Голосом человека, огораживающего- от чужих проблем. – Это, конечно, ужасно. Подростковый бунт. У МИЛЕНА тоже в прошлом году волосы синие были… Но ты же справишься. Ты всегда была сильной. У тебя же педагогическое…
– Это не синие волосы! – её голос сорвался на крик. – Она ушла НОЧЬЮ! К НЕИЗВЕСТНОМУ МУЖЧИНЕ! Твоя ДОЧЬ!
Она намеренно вбила это слово, как гвоздь.
Наступила еще, более долгая пауза. Когда он заговорил снова, в его тоне появилась стальная, неприятная твёрдость.
– Розанна. Мы с тобой давно всё решили. Юридически и… морально. У меня есть семья. Другая дочь. Милена – моя дочь. Я её растил. Я знаю, что ты там вписала меня в свидетельство, но… Анна – это твоя ответственность. Твоя жизнь. Ты хотела растить её одна – ты и расти. Я не могу… Я не имею права сейчас вмешиваться.Моя забота Милена ,я тебя говорил делать выбор .
Её мир рухнул окончательно. Не только из-за ухода Анны. Из-за этого ледяного, убийственного «твоя ответственность». Из-за того, что другая дочь – «моя дочь» – важнее. Из-за соревнований, которые перевесили возможную трагедию.
– Так… так ты даже не спросишь, куда она могла пойти? Не предложишь помочь её найти? – её голос стал тонким, почти детским, полным недоумения.
– Чем я могу помочь, Роза? – в его голосе прозвучало искреннее раздражение. – Я для неё чужой дядя. Она меня даже не знает . Мой приезд только усугубит ситуацию. Остынь. Дай ей остыть. Она вернётся. Они всегда возвращаются.Позвони своему бывшему !
Он говорил общие, успокоительные фразы, за которыми скрывалось одно: «Это не моя проблема».
Розанна медленно опустила телефон. Он что-то ещё говорил в трубку – «позвони, если что», «держись» – но она уже не слышала. Она услышала только тишину. Ту самую тишину, в которую ушла её дочь. И осознала страшную правду: она осталась с этой бедой одна. Совершенно одна. Не только как мать, от которой сбежал ребенок. Как женщина, чью боль и панику тот, кто когда-то был близок, просто отверг, отгородившись стеной из другой, «правильной» семьи.
Телефон выскользнул из её пальцев и упал на ковёр с глухим стуком. Розанна опустилась на пол рядом с ним, обхватив руками колени. И наконец, в пустой, ярко освещенной, гостиницы, где на зеркале в прихожей остался чёрный след от помады, она разрешила себе тихо, безнадежно, зарыдать.
***
Розанна погрузилась в воспоминания о том, как её жизнь круто изменилась. Всё началось с отношений, которые казались ей сказкой, но обернулись совсем другой историей. Она узнала, что ждёт ребёнка, и сообщила об этом Натаниэлю. Его реакция была шокирующей: он потребовал избавиться от малыша. В это же время его жена, переживая стресс, слегла. Натаниэль поставил Розанну перед жестоким выбором, вручил ей деньги и уехал, оставив её одну.
Она ютилась в общежитии, мечтая о другом будущем: о встрече с порядочным мужчиной, который предложит ей руку и сердце.
В тот апрельский день, когда всё казалось особенно мрачным, Розанна направлялась в больницу. Внезапно у её туфель сломался каблук. Чувствуя полную безысходность, она опустилась на бордюр и заплакала. Прохожие спешили мимо, не замечая её отчаяния.
Вдруг раздался мужской голос: "Вам плохо, девушка?" Розанна подняла глаза. Солнечный свет слепил, но она увидела мужчину, который присел рядом. Он взял её туфлю и сказал: "Из-за этого стоит плакать? Сейчас исправим. Какой у вас размер ноги?"
Он быстро сбегал в магазин и вернулся с парой женских кроссовок. "Вашим ножкам нужен отдых, стопы будут болеть", – пояснил он. "Я Алан". Он протянул руку, и Розанна, ответив рукопожатием, почувствовала, как он надевает кроссовки на её ногу. Она была поражена его добротой. "Спасибо вам большое, я Роза", – прошептала она.
Алан улыбнулся, его глаза светились теплотой, которая так контрастировала с её недавним одиночеством. Он не просто помог ей с туфлей, он протянул руку помощи в тот момент, когда она чувствовала себя совершенно потерянной. Розанна почувствовала, как внутри неё зарождается робкая надежда, что, возможно, её мечта о нормальной жизни не так уж и недостижима.
"Не за что, Роза", – ответил Алан, его голос был мягким и успокаивающим. "Иногда самые простые вещи могут вывести из равновесия. Но главное – не сдаваться". Он посмотрел на неё внимательно, словно пытаясь понять её историю, но не задавая лишних вопросов. Это было именно то, что ей было нужно – понимание без осуждения.
Они посидели так ещё немного, Алан рассказывал о своих увлечениях, о том, как он любит наблюдать за людьми и находить в них что-то хорошее. Розанна слушала, и впервые за долгое время почувствовала себя не одинокой. Она смотрела на его добрые глаза, на его уверенные руки, и в её душе начало расцветать что-то новое, что-то светлое.
Когда пришло время расставаться, Алан не просто попрощался. Он взял её номер телефона, сказав, что хотел бы узнать, как у неё дела, и, возможно, как-нибудь встретиться снова. Розанна, всё ещё под впечатлением от его доброты, с радостью согласилась.
Возвращаясь домой, она уже не чувствовала той прежней безысходности. Её ноги, обутые в удобные кроссовки, не болели, а сердце было наполнено лёгкой радостью. Она все еще была беременна, всё ещё была одна, но теперь у неё появился проблеск надежды. Возможно, её сказка ещё не закончилась, а только начиналась, и на этот раз она будет совсем другой. Сказкой, где доброта и забота существуют, и где есть мужчины, которые готовы помочь, не требуя ничего взамен. Розанна посмотрела на небо, и ей показалось, что солнце светит ярче, чем когда-либо.
Она шла по улице, ощущая непривычную легкость в ногах. Кроссовки Алана были мягкими и удобными, словно созданы специально для неё. Каждый шаг казался увереннее, а мир вокруг – менее враждебным. В больнице её встретили с пониманием, и врач, выслушав её историю, заверила, что они найдут решение. Розанна чувствовала, что впервые за долгое время её услышали.
Вечером, сидя в своей маленькой комнате в общежитии, она достала телефон. На экране высветилось имя "Алан". Сердце забилось быстрее. Она не знала, что написать, но решила рискнуть. "Спасибо вам ещё раз за помощь сегодня. Вы спасли мой день", – напечатала она, а затем, немного подумав, добавила: "И за кроссовки тоже". Отправив сообщение, она почувствовала смесь волнения и предвкушения.
Через несколько минут пришёл ответ: "Рад, что смог помочь, Роза. Надеюсь, у вас всё хорошо. И кроссовки – это мелочь. Главное, чтобы вы чувствовали себя комфортно". Его слова были простыми, но они согревали её душу. Они переписывались ещё некоторое время, обмениваясь короткими фразами о погоде, о книгах, о музыке. Алан был остроумным и внимательным, и Розанна с удивлением обнаружила, что смеётся над его шутками.
На следующий день Алан предложил встретиться. "Может, прогуляемся по парку? Погода обещает быть хорошей", – написал он. Розанна согласилась, чувствуя, как внутри неё растёт нетерпение. Она тщательно выбирала одежду, желая выглядеть хорошо, но в то же время не слишком стараться.
Когда они встретились, Алан снова улыбнулся той самой тёплой улыбкой. Он принёс ей небольшую коробочку. Внутри оказались изящные серебряные серьги. "Это просто так, – сказал он, заметив её удивление. – Мне показалось, что они вам подойдут". Розанна была тронута до глубины души. Никто никогда не делал ей таких подарков.
Они гуляли по парку, разговаривая обо всём и ни о чём. Алан рассказывал о своей работе, о своих мечтах, о том, как он любит путешествовать. Розанна слушала, чувствуя, как между ними возникает какая-то особая связь. Он не спрашивал о её прошлом, не давил, не осуждал. Он просто был рядом, и это было бесценно.
Когда солнце начало клониться к закату, Алан остановился и посмотрел на неё. "Роза, – начал он, его голос стал серьёзнее. – Я знаю, что у тебя сейчас непростой период. Но я хотел бы быть рядом. Если ты позволишь". Он взял её за руку, и Розанна почувствовала, как по её телу пробежала волна тепла. В его глазах она увидела искренность и заботу.
Она посмотрела на него, на его доброе лицо, и поняла, что её мечта о нормальной жизни, о любящем мужчине, возможно, начинает сбываться. Это была не сказка, где всё происходит мгновенно и без усилий. Это была реальность, где доброта и поддержка могут появиться неожиданно, и где нужно быть готовой принять их. Розанна сжала его руку в ответ. "Да, Алан, – тихо сказала она. – Я бы хотела, чтобы ты был рядом". И в этот момент, под лучами заходящего солнца, она почувствовало .
Первая роза
Оно вернулось не как воспоминание.
Как призрак, который никогда и не уходил.
Тот самый день – пятое сентября, душное, будто мир задержал дыхание.
Она была на пятом месяце. Живот – тяжёлый, как вина. Душа – пустая, как обещания Натаниэля.
Он исчез через неделю после её признания. Оставил только: *«Ты справишься. Ты сильная»*.
Как будто сила – это лекарство от одиночества.
И вот – Алан.
Старый знакомый. Никогда близкий, но «безопасный».
Он написал: *«Услышал. Хочу помочь»*.
Она согласилась. Не потому что верила. А потому что **уже не могла дышать одной**.
Кафе. Уголок у окна. Запах кофе, корицы и чужого счастья.
Она пришла рано – сидела, обнимая живот, будто пыталась спрятать в себе не только ребёнка, но и стыд.
Он вошёл с опозданием. Без извинений. С большой спортивной сумкой, как будто везет, не вещи, а целый театр.
– Пробки, – буркнул он, сел и тут же взял её стакан с водой. Отпил.
Как будто они уже год женаты.
Как будто она уже его.
На стол он положил розу. Красную, в мятом целлофане.
Дешевую.
Тревожную.
А потом полез в сумку.
И вытащил **его**.
Мальчик.
Фарфоровый. С аккуратно зачесанными черными волосами, будто вылепленными для парадного портрета. В миниатюрном костюме – черные –брюки, белая рубашка, бабочка. Слишком взрослое платье для такого крошечного лица.
Глаза – стеклянные, цвета выцветшего неба. Не смотрящие.
**Прозревшие.**
Он усадил его на соседний стул – медленно, бережно, как кладут в гроб любимого.
– Это Тео, – сказал Алан своим голосом.
Пауза. Затем – другой голос: тонкий, почти детский, но с фальшивой веселостью:
– Здравствуйте, мадам! Вы такая красивая… Вы – Роза?
Она замерла.
Люди за соседними столиками перестали говорить.
Официантка остановилась, прижав поднос к груди – будто защищалась.
Розанна хотела уйти.
Но ноги не слушались.
Потому что в глазах Алана – когда он смотрел на нее, поверх головы куклы-мальчика – не было ни шутки, ни игры.
Была **молитва**.
Он ждал – нет, **умолял** – чтобы она приняла его мир.
Как единственно возможный.
– Р-Розанна, – прошептала она. – Можно… Роза.
– *Роза!* – всплеснул Тео, и Алан изобразил восторг, хлопая в ладоши. – Какое имя для такой прекрасной дамы!
Он протянул розу – но не ей.
Сначала – Тео.
Кукла «взяла» цветок неподвижными пальцами.
Потом Алан, будто делясь тайной, переложил его перед Розанной.
> Он протянул розу – сначала Тео, потом перед Розанной.
> – Это тебе, Роза.
>
> – Ты… галантен, – выдавила она, сжимая стакан, чтобы руки не дрожали.
>
> За соседним столиком женщина с малышом на коленях улыбнулась:
> – Какая трогательная сценка! Ваш брат такой артист!
>
> Её муж, не отрываясь от телефона, бросил:
> – Или племянник?
>
> Алан не ответил. Не поправил. Он просто чуть опустил голову – будто принимая этот комплимент как данность.
> Но Розанна видела: в его глазах мелькнуло облегчение.
> *Ну вот*, – подумала она с горечью, – *для них это – милая причуда. Для него – спасение. А для меня… что это?*
>
> Она хотела сказать: *«Мы не семья. Мы почти чужие»*.
> Но промолчала.
> Потому что впервые за месяцы кто-то смотрел на нее – на **её** – как на женщину, достойную цветов, внимания, защиты.
> Даже если этот «кто-то» говорил за куклу-мальчика и называл себя клоуном Мино.
> Некоторые посетители улыбнулись. Девушка за стойкой даже хихикнула:
> – Очаровательно!
>
> И Розанне стало стыдно – не за Алана, а за **себя**.
> Потому что она пришла сюда **не за спектаклем**.
> Она пришла за **опорой**.
> А вместо этого получила театр.
>
> Но когда Тео прошептал: *«Ты такая красивая, Роза…»* – и Алан, краснея, добавил своим голосом: *«Это он правда так думает…»* —
> она вдруг почувствовала, как внутри что-то тает.
>
> Ей двадцать четыре.
> Она беременна от мужчины, который исчез.
> И вот перед ней – взрослый человек, который, может, сошёл с ума…
> но **смотрит на неё так, будто она – центр мира**.
>
> В этом была ловушка.
> Но в тот момент она выглядела как **спасение**.
– Я? Нет! – Он вдруг смутился. Стал совсем мальчиком. Голос – настоящий, робкий, почти ломающийся. – Это ты меня смущаешь.
**Вот он.**
Миг.
Между маской и лицом.
Между безумием и болью.
И она – беременная, брошенная, раздавленная чувством собственной никчемности – **ухватилась** за этот миг.
Как за последний луч.
*«Может, он станет отцом? Может, он спасет, меня от позора?»*
Она не знала, что этим решает не просто судьбу ребёнка.
Она **вступает в пьесу**, где главный герой – клоун с куклой в руках, а она – зрительница, которая обязана аплодировать, даже если ей тошно.
Теперь, годы спустя, она понимала:
Это не было начало любви.
Это был **договор между двумя тенями**.
Он предлагал ей роль «спасенной».
Она – ему роль «спасителя».
Оба лгали.
Оба знали.
Оба молчали.
Розанна Львовна вспоминала то время, как вспоминают солнечный свет в подвале: с болью, что он когда-то был, и с ужасом, что его больше не будет. Алан тогда не был «странным». Он был **даром**. Его руки – привыкшие к краскам, тряпкам, проволоке – могли превратить пыльный чердак в королевство, а вечернее уныние – в триумф мелких чудес.
Для Анна бэлла он был не отцом по паспорту, а **отцом-сказочником**. Тот, кто не читал сказки, а **рождал их на глазах**. Его голос становился хриплым вороном, шёлковой лисой, добрым медведем с запинкой. Девочка не смотрела мультики – она **жила в пьесе**, где она – принцесса, а папа – весь её оркестр. Он учил её: монстры не страшны, если их можно сшить из старого свитера и прогнать шуткой. Он был её соавтором по счастью – и, может, единственным, кто верил, что это счастье реально.
А для Розанна…
Для неё, уставшей от школьных интриг, от маски «строгой учительницы Ацкиц», он был **пристанищем**. Он встречал её не цветами, а куклой-французом, который на ломаном языке рассказывал анекдоты про селёдку. Он снимал с неё не плащ, а **роль**, и оставлял просто **Розу** – женщину, которая могла смеяться до слез в квартире, пахнущей яблочным пирогом, клеем и тишиной, в которую никто не стучал.
Он был хорошим отцом.
Не *несмотря* на странность.
А *благодаря* ей.
Его ранимый, хрупкий внутренний мир был **единственным источником**, из которого их маленькая семья черпала смысл.
А потом – источник иссяк.
Мир изменился.
Анна Бэлла выросла. Ей стали нужны не кукольные рыцари, а разговоры о друзьях, о боли, о том, что не вписывается в сказку. Его театр – эта рукотворная магия – стал **не устаревшим, а чужим**. Это был не творческий кризис. Это была **экзистенциальная смерть**.
Язык, на котором он говорил с миром, оказался **мертвым**.
И он, вдруг, понял: он не волшебник.
Он – человек за ширмой.
А зал – пуст.
Депрессия пришла не как слёзы.
Как **тишина**.
Он перестал ставить спектакли.
Потом – вынимать кукол из коробок.
Потом – выходить из комнаты, где когда-то рождались вселенные.
Он сидел и смотрел в стену – будто ждал, что она сама заговорит.
А потом его **вообще не стало**.
Когда его нашли, это был уже не Алан.
Это была **пародия на его собственную пьесу**.
Он сидел на парковой скамейке, небритый, в грязной одежде, и разговаривал с бутылкой из-под портвейна. Говорил разными голосами: за бутылку, за голубя, за свои дрожащие пальцы. Его психика не сломалась – она **вернулась домой**. В тот единственный режим, в котором она могла выжить: создание кукольной реальности.
Только теперь **ширма исчезла**.
Зрители – равнодушные прохожие.
Персонажи – призраки его распадающегося сознания.
Больно было не видеть бродягу.
Больно было видеть **разбитый инструмент**, на котором когда-то играли гимны детскому смеху.
Художника, выгнанного из собственной мастерской,
оставленного наедине с бредовыми росчерками на стенах собственного разума.
Розанна, подписывая документы о госпитализации, плакала не от стыда.
Она плакала от **тоски по тому, кого уже нет**.
Она хоронила не алкоголика.
Она хоронила **волшебника**.
И в этом был самый мучительный удар:
она понимала – **мир был прав**.
В нём действительно **нет места** для тихих чудаков, шьющих магию из тряпок и одиночества.
А её рука, ставящая подпись, – это рука **того самого мира**.
Того, что убил его.
Так рухнула не семья.
Рухнула **альтернативная реальность** – хрупкая, прекрасная, обреченная с самого начала.
Алан не был плохим мужем.
Он был **последним романтиком** в эпоху, разучившуюся верить в кукол.
И поэтому ему пришлось самому превратиться в одну из них —
**забытую марионетку с оборванными нитями**,
навсегда застывшую в немой пантомиме отчаяния.
***
В столовой Март купил чай и булочку с колбасой. Хотел просто поесть.
Заметил двух одноклассниц – Валентину и Кебу Юс. Они сидели за столом, угощали друг друга.
Авель подсел с подносом.
– На что уставился?
– Видишь этих девочек?
Авель посмотрел на блондинку и брюнетку.
В столовой грохотал металл тарелок, смешивались запахи еды и гул голосов. Авель сидел, крутя в руках стакан с остывшим чаем, когда напротив с грохотом шлепнулся Март с подносом.
– Чего уставился в никуда? – Март откусил булку, не дожидаясь ответа.
– Да так. Думаю.
– Думать вредно, – Март кивнул в сторону окна. – Видишь этих двух?
Авель глянул. Валентина и Кеба, две неразлучницы, кормили друг друга с одной вилки и хихикали.
– Куклы, – буркнул Авель. – Только себя и любят.
– До гроба будут вместе, – спокойно бросил Март, будто констатировал факт. – Пока одна не сляжет в больницу, а другая не останется у её могилы.
Авель поморщился:
– Весёлый прогноз.
– Я не веду передачи «Весёлый прогноз», – Март перевёл взгляд на Стаса, который орал что‑то через стол, размахивая руками. – А этот… он до выпускного не дотянет. Один выстрел – и всё.
– Ты всё такое тёмное видишь? Ничего хорошего? – Авель посмотрел на него внимательно.
Март наконец встретился с ним взглядом. В глазах – ни жалости, ни пафоса, только усталая обреченность.
– Я не знаю, кто я, – сказал он просто, почти равнодушно. – Курил, тачки угонял, в аварию влетел. Очнулся – и вижу всякую хрень. Иногда думаю: может, я просто псих.
– Но ты же правду говоришь.
Их прервала Милена Бенедикт. Она вошла с подносом – девочки скривились при виде неё.
– А вот и твоя судьба. Милена, садись, стол свободен, – сказал Март.
Милена села.
– Я закончил завтрак, оставляю вас, – поднялся Март.
– На меня все смотрят, ненавидят, – вздохнула Милена.
– Авель, ты меня избегаешь.
– С чего ты взяла?
– Ты не приходишь в клуб, в школе ходишь без настроения, со мной не здороваешься.
– Может, проблема в том, что ты встречаешься с учителем?
Милену это удивило:
– Учитель? Какой учитель?
– Литературы. Не прикидывайся дурой. Я видел тебя с ним.
– В школе? Мы постоянно видимся.
– Я видел тебя в интимной обстановке: на тебе рубашка, ты сидишь на диване.
– И ты подумал, у меня с ним роман? Что ты делал среди ночи? Ты следил за мной?
– Нет… Да… Мне всё равно, с кем ты встречаешься.
– Дай я объясню.
– Не надо.
– Он мой дядя.
Авель уставился на неё:
– Как это – родственник?
– Брат моей мамы. Настоящий. Я позвонила ему, он пригласил в гости. Пошёл дождь, он предложил остаться на ночь. Заварил чай, показал фото мамы.
– Если ты не доверишься интуиции… Авель, в этой школе только ты открылся, – сказала Милена.
– Почему ты перешла в этот лицей? Ты дочь директрисы. Тебе дорога в колледж, потом Европа.
– Я влюбилась в учителя физкультуры. Отправляла ему интимные фото, хотела привлечь внимание. Но его жена беременна. Он пожаловался моей мачехе…
Авель увидел за её плечом подростка – тот подал знак следовать за ним.
– Извини, Милена, мне нужно уйти. Я позвоню.
– Лучше увидимся. Учитель организует встречу у себя – придёшь?
– Конечно.
Авель вышел, направился за парнем в туалет. Вонь хлорки.
– Ты принёс?
– Деньги вперёд.
Парень протянул руку.
– Покажи.
Он раскрыл рюкзак, достал пакетик с белым порошком.
Авель схватил его за руку, прижал к стене:
– Скажи, кто тебя снабжает. Или засуну голову в унитаз.
– Да пошёл ты!
Парень ударил коленом в пах. Авель согнулся.
– Сука!
Парень выскочил.
Вошёл Март, увидел Авеля, корчащегося от боли.
– Что с тобой?
– Гадёныш ударил в пах. Поймаю – закопаю.
– Зачем он это сделал?
– Я заказал у него «соль», хотел выяснить, кто снабжает. У него крутой айпод – родители не могли купить.
Вбежали восьмиклассники, начали издеваться над сверстником:
– Ну что, чукча, приехал учиться? Не понимаешь по‑нашему?
– Я родился здесь, всё понимаю.
Авель стоял в стороне.
– Пойдём, это не наше дело.
– Эй, пацан!
Они перевели взгляд на парня с серьгой в ухе и старшеклассника рядом.
– Я бы посоветовал не делать того, что не стоит.
– Иди своей дорогой. Думаешь защитить этого урода? Кащей!
– Может, рассказать твой большой секрет? Твоим друзьям неизвестно, что ты переодеваешься в одежду сестры.
– Ты чё несёшь?!
– В твоём телефоне фото: ты в розовом трусике с единорогом, танцуешь перед зеркалом. Хранишь в облаке…
Авель рассмеялся до слёз.
Парень покраснел от гнева и стыда.
– Вся твоя агрессия – всплеск гормонов. Ты медленно станешь девочкой.
Пацаны замерли.
– Чего смотрите?! Он врёт! Тебе не жить, Кащей!
Он выбежал.
– Может, и про вас рассказать? Как прячете коньяк от родителей.
У них округлились глаза.
Март подошел, дал парню рюкзак:
– Спасибо.
– Если будут придираться – бей в пах или носи баллончик.
– Откуда ты знаешь про него?
Глава 6
– Я уже всюду обращалась… В полицию ходила, экстрасенсам платила, объявления расклеивала… Говорят, вы умеете общаться с теми, кто ушёл…
**Мать Марта (берёт фотографию, прикрывая глаза ладонью):**
– Попробуем… Хотя иногда духи молчат…
В этот момент Март, наблюдая со стороны, внезапно ощущает острую волну боли – глубокой, тяжелой, словно память о старой ране. Без образов, без картинок, только чувство чужой утраты наполняет его изнутри.
**Март (тихо входит в комнату, не отрываясь взглядом от фотографии):**
– Не делайте этого.
**Мать (резко открывает глаза, недоумевающая):**
– Март, уйди отсюда!
Но мальчик подходит ближе, останавливаясь перед гостьей, глядя прямо в её полные отчаяния глаза.
**Март (его голос звучит спокойно, уверенно):**
– Ваша дочь… она не умерла.
**Женщина (задохнувшись от неожиданности):**
– О чём ты говоришь?!
**Март (держится тихо, серьезно):**
– Живые выглядят иначе. Ваш ребёнок… он там, в мире живых, просто далеко. Очень далеко.
**Женщина (глаза наполнились слезами облегчения):**
– Правда? Она жива?
**Март (кивнув, сам пораженный своими словами):**
– Да. Её сердце бьётся.
**Женщине трудно поверить этому мгновенному откровению, но в глубине души она вдруг испытывает облегчение, какое не испытывала долгие годы.**
После её ухода мать задумчиво смотрит на сына.
**Мать:**
– Сынок, твой дар сильнее моего. Ты не просто смотришь в прошлое или будущее. Ты читаешь сердца.
**Март (медленно осознавая собственные ощущения):**
– Нет, мама. Это не дар. Просто моя душа чувствует чужую боль.
**Мать (ласково кладет руку сыну на плечо):**
– Иногда боль помогает нам лучше понимать друг друга. Может, именно поэтому ты родился таким .
Глава 7
Авель получил сообщение от Марта Калинского. К нему пришёл следователь. Но ему не хотелось идти. Он уединился. Сделал пару затяжек – и забыл кошмарный день вчерашний.
– Авель, к тебе пришли! – крикнула мама.
– Кто?
– Учитель.
Учитель по литературе Француз-Кьен стал для него другом. Тея, казалось, флиртовала перед ним.
– Вы можете подняться по лестнице, – сказала она. – Авель проводит время там.
– Спасибо.
Учитель поднялся в мансарду. Авель сидел на кресле, утопая в мировоззрении. В воздухе висел резкий, ни с чем не сравнимый запах.
– Ты не приходишь в клуб, – сказал учитель.
– После смерти Абрама я потерял интерес ко всему.
– Жаль это слышать. У тебя депрессия. Нужно заняться чем-то. Не курить эту хрень.
– Я расслабляюсь так.
– Авель расплакался. Мне его не хватает. Мы вместе ходили в детский сад… Ты, Абрам, знаешь, я простил вас обоих, когда проникли на мою территорию и собирались снимать на видео…
– Может, воды принести?
– Нет, всё нормально. У меня стресс. Надо готовиться к выпускному.
– Соберись. Приходи в клуб. Там будет и Милена.
– А причём она?
– Не притворяйся. Я вижу, как ты на неё смотришь. Жду тебя. И вытри слёзы.
Учитель положил руку на его колено. Авель заметил краем глаза – Тея вошла с подносом чая.
– Я принесла чай.
– Спасибо, но я уже ухожу. Увидимся, Авель.
Тея поставила поднос и пошла провожать учителя.
Глава 8
Школа изменилась. У входа – охрана, металлодетектор. Авель прошёл – что-то зазвенело. Охранник остановил его.
– Проверка.
Авель вывернул карманы. Посыпались монеты.
– Может, ещё в трусах проверите?
– Не будь дерзким. Я исполняю свою работу.
Глава 9.
Авель увидел подростка. Тот дал знак – следовать за ним.
– Извини, Милена. Мне нужно сходить. Позвоню.
– Лучше увидимся. Учитель организует встречу. Придёшь?
– Конечно.
В туалете. Воняет хлором. Парень требует деньги вперед.
– Покажи.
Авель раскрыл рюкзак – пакетик белого порошка.
Схватил за горло.
– Кто тебя снабжает? Или засуну голову в унитаз.
– Пошёл ты!
Удар в пах. Авель согнулся. Парень выскочил.
Март вошёл. Увидел.
– Что с тобой?
– Гаденыш ударил меня. Поймаю – закопаю.
– Почему?
– Я заказал у него «соль», чтобы разузнать, кто его снабжает. У него крутой айпод – родители не могли купить.
Вошли малолетки. Начали издеваться над мальчиком.
– Чукча, приехал учиться? Не понимаешь по-нашему?
– Я родился здесь.
Авель не вмешивался. Март подошёл.
– Я бы дал совет: не делать того, чего не стоит делать.
– Иди своей дорогой. Ты защищаешь этого урода? Кащей!
– Может, рассказать твой большой секрет? Как ты переодеваешься в одежду сестры.
– Ты чё несёшь, смерть!
– Я тот, кто несет смерть.
– По-моему, он псих.
– Тебе психушку надо.
– В твоём телефоне – фото в розовых трусиках с единорогом. Танцуешь перед зеркалом. Хранишь в облачном хранилище…
Авель рассмеялся до слёз.
Мальчик покраснел.
– Вся твоя агрессия – всплеск гормона. Ты медленно станешь девочкой.
Пацаны шокированы. Убежали.
– Может, и про вас рассказать? Как прячете коньяк от родителей?
Март взял рюкзак, отдал парню.
– Спасибо.
– Если будут придираться – бей в пах или носи баллончик.
– Откуда ты знаешь столько про него?
– Взломал его аккаунт.
Глава 10.
Клуб поэзии. Свечи мерцают. Учитель Француз-Кьен:
– Сегодня – открытый микрофон. Без цензуры. Только правда.
Милена встала. Подошла к центру. Листок в сжатом кулаке.
> Ты ушёл – и забрал со светом слова.
> Я молчала год, как будто в могиле.
> Но сегодня я встану – и снова жива,
> Пусть в груди моей – только гвозди и пыль.
>
> Ты не верил, что я тебя вижу насквозь.
> Что я знаю – за маской твоей безразличия
> Спит мальчик, который боится влюбиться…
> Потому что любовь – это тоже про боль.
>
> Так знай: я не та, кого можно сломать.
> Я – пламя. Я – лезвие. Я – твой ответ.
> Ты бросил в меня обвиненья, как камни,
> А я их собрала… и сложила твой стих.
Она бросила лист под ноги Авелю.
– Твой ход, поэт.
Он встал. Разгладил ее лист. Положил на стол учителя. Достал свой – исписанный карандашом.
> Ты думаешь – я не видел твоих ночей?
> Как ты плакала в дверях чужого дома,
> Где тебя назвали «ошибкой» и «тенью»…
> Ты прятала слёзы под чёрной помадой,
> А я прятал гнев под черной бумагой.
>
> Ты – не дочь директрисы. Ты – сирота, как я.
> Только твоя клетка – из золота и стыда.
> А моя – из могилы и пустых шприцов.
>
> Ты бросила мне вызов – как будто
> Мы враги.
> Но мы – зеркала.
> И если я разобьюсь – разобьешься и ты.
>
> Так не кидай листы.
> Лучше возьми мою руку.
> Пока мы ещё живы.
> Пока ещё можем писать.
Бросил лист ей в ладони.
Милена сжала бумагу. Губы дрожали. В глазах – свет.
– Ты всё ещё дурак, – прошептала она. – Но… поэт.
– А ты всё ещё заносчивая, – ответил он. – Но… моя.
Учитель потушил свечу. Больше никто не выступал.
Глава 11
Звонок. Коридор наполнился гомоном. Зара, прижимая книги и тетрадь со стихами, стремилась слиться с толпой.
– Эй, цыганское гадание! – крикнул Стас. – Предскажи – случайно толкнут или нарочно?
Плечо врезалось в бок. Книги – на пол. Тетрадь – раскрылась. Листы – под ноги.
– Ой, неловко! – фальшиво сокрушался Стас. – Сама виновата.
Зара опустилась на колени. Собирала страницы.
И тут – тень. Не насмешливая. Неагрессивная. Просто – присутствующая.
Худые руки в черных напульсниках. Собирали книги. Стряхивали пыль.
Она подняла глаза.
Март Кат. Серо-голубые глаза – сквозь неё. Читал воздух между листами.
– Не трогай. Я сама.
– Я не читал, – сказал он. – Я это почувствовал. Как эхо.
Прочитал вслух:
> «Река не знает, что она – граница,
> Она просто течет… а люди строят по берегам стены из своих страхов».
Зара остолбенела.
– Ты… не должен был этого читать.
– Я не читал. Я это почувствовал. Ты пишешь о мосте, которого никто не хочет переходить. О тишине, которая – крик.
Помог ей встать. Не коснулся лишнего.
– Спасибо.
– Меня Зара зовут.
– Март. – Он глянул в конец коридора. – Они боятся. Не тебя. Того, что в них самих горит от стыда, когда на них смотришь. Ты своим молчанием заставляешь их это видеть. Это сильнее любой их тупости.
Развернулся. Ушёл.
Зара осталась с книгами в руках. И с новым чувством внутри. Не облегчением. Признанием.
Глава 12.
Неделя спустя. Подоконник. Зара листала учебник. Март наблюдал за светом.
– Почему ты всегда в платке?
– Это не просто платок. Это часть меня. То, что я не могу снять.
– Почему? Здесь никто не заставляет.
– Есть вещи сильнее «здесь». Семья. Вера. Правила, которые выбрали меня.
– Правила, которые лишают свободы?
– Правила, которые дают другую свободу. Свободу знать, кто я. Быть верной себе.
Молчание. Впервые они увидели: их миры говорят на разных языках.
Глава 13
Месяц спустя. После школы. Март ждал ее у ворот с двумя стаканчиками кофе.
– Пойдём в парк? Закат красивый.
Зара поколебалась.
– Мне нельзя. После заката – дома.
– Почему? Это же прогулка.
– Для тебя – просто. Для меня – риск. Если кто-то увидит… родители узнают…
– И что тогда?
– Они запретят мне жить. Понимаешь? Я не могу просто «взять и нарушить». Это моя жизнь.
Март опустил глаза. В голове крутились возражения. Но слова замерли. Он видел её страх – не перед ним, а перед тем, что ждёт её, если она сделает шаг за черту.
Глава 14
Столовая. Зара – одна. За крайним столиком. Чай. Булочка. Книга. Кокон отчуждения.
Тень упала на страницу. Март сел напротив.
В зале – тишина. Потом – шипение. Шёпот:
– Кащей к цыганке подсел…
– Что, своих сумасшедших не хватает?
– Зара-гадалка теперь и ясновидящего приручила?
Зара сжала ложку.
– Ты не ошибся столом? – тихо, но чётко. – Там, с твоими…
Март отломил хлеб. Макнул в суп. Поднял взгляд.
– Даю пример всем. Я здесь, потому что хочу. Ваши правила меня не касаются.
И в этот момент – он увидел.
Глава 15.
Март ахнул. Вернулся в настоящее. Перед ним – Зара. Она смотрит – с пониманием и страхом. Он увидел. И она это поняла.
– Огонь, – выдохнул он. – У тебя… дома. Тогда. Тебе было десять. Это было не случайно.
Зара побледнела.
– Кто тебе сказал?
– Никто. Я просто… знаю. Они хотели сжечь вашу память. Ты спасла. Ты не испугалась. Ты рассердилась.
– Тот огонь до сих пор в тебе горит. И они чувствуют этот жар. Им от него не по себе. Потому что их насмешки – спички, а ты – целый костёр.
Зара молчала. Шепот вокруг – фоновый шум.
– И зачем ты это сделал? – спросила она. – Сегодня. При всём честном народе.
– Потому что ты – единственный человек здесь, кто не смотрит на меня как на экспонат. Ты смотришь как на проблему. На свою величину. А я уважаю проблемы. С ними интересно.
На её губах – тень усмешки.
– Добро пожаловать в клуб проблем, Кащей.
Они доели молча. Под прицелом десятков глаз. Но этот взгляд уже не мог помешать им.
Они вдвоём возвели стену – из общего понимания, силы и тихого вызова:
> «Мы здесь. И ваше мнение нас больше не определяет».
…«Кажется, мы только что нашли друг другу работу», – сказал Март.
Они вышли. Тишина коридора оглушила их. Зара остановилась у окна.
– Март, – произнесла она, не оборачиваясь, – есть запрет. Серьёзный. У нас в вере.
Он замер.
– Касающийся… твоего дара. Нельзя знать своё будущее. Нельзя обращаться к гадалкам. Это грех. Большой. Вмешательство в промысел Всевышнего. Недостаток веры. Тот, кто гадает, и тот, к кому обращаются – понесут наказание. В Аду.
