Читать книгу Фото на память - Группа авторов - Страница 1

История, которую вы держите в руках, не имеет героев. В ней есть палачи, жертвы и редкие, хрупкие проблески человечности, растоптанные сапогом системы, превратившей убийство в бюрократию, а расовое безумие – в государственную доктрину.

Здесь не будет бравых солдат, идущих в бой под развевающимися знамёнами. Солдаты, о которых пойдёт речь, не защищали свою землю. Они пришли на чужую, чтобы вершить «расовую гигиену» – эвфемизм, за которым скрывались расстрельные рвы, виселицы и печи. Дивизия СС «Рига», как и все формирования «Чёрного ордена», была сборищем не солдат, а карателей. Их «подвиги» – это не взятие высот, а сожжённые заживо деревни. Их «доблесть» – в умении бить прикладом по лицу старика и насиловать подростка в подвале горящего дома. Мы осудим их – каждого – поимённо. Не за «службу Родине», которой у СС не было, а за конкретные военные преступления против человечности.

Здесь не будет романтики «рыцарей новой Европы». Будет серая, отвратительная правда: скучающие убийцы в чёрных мундирах, пьяные мародёры, карьеристы, строящие карьеру на доносах и жестокости, и интеллектуалы-изуверы, видевшие в людях лишь материал для экспериментов. Третий Рейх, НСДАП и их элитарная гвардия СС были не «трагическим заблуждением», а отлаженной машиной по производству смерти, основанной на лжи, расизме и абсолютном презрении к человеческой жизни.

Эта книга – о тех, кто никогда не давал приказов. О деревенском учителе, размозжившем голову о порог своей же школы. О девушке, которую заставили выбрать, кого убить. О ребёнке, плачущем рядом с телом матери на окровавленной земле. Они – центр этой истории. Их тихий, растерзанный голос – единственный, кто имеет здесь право на сочувствие.

Я осуждаю. Осуждаю нацизм как идеологию ненависти. Осуждаю СС как преступную организацию, члены которой добровольно отреклись от морали. Осуждаю расизм и ксенофобию – яд, который превращает соседа во «врага», а человека – в «недочеловека».

Я пишу эту историю как памятник. Не из камня и бронзы, которые могут обветшать. А из слов. Чтобы помнили. Чтобы, читая о леденящем, расчётливом зле Рейнхарда и патологической жестокости Вайнера, вы чувствовали не ложный трепет, а холодную ярость и отвращение. Чтобы, видя, как рушится мир обычных людей Корюковска, вы поняли истинную цену «нового порядка», принесённого на штыках.

Память – это не скорбный взгляд в прошлое. Это оружие против забвения, в котором таится семя будущего повторения. Пусть эти страницы станут таким оружием. Читайте. Помните. Судите.

Потому что пепел Корюковска стучит в наши сердца. И его стук – это вопрос, обращённый к нам, живущим после: «А ты уверен, что твой мир защищён от этого?»

Глава первая.

– Здравствуйте, мы новые так скажем следователи вашего дела. Я Ульям Маршал офицер британской короны, а около меня стоят офицер Советской России Илья Смирнов. Я буду задавать вопросы, а вы будете отвечать на них. – сказал офицер Ульям Маршал сидя напротив военного преступника, который показывал своё равнодушие к происходящему.

– Зачем мне это делать? Как я знаю у вас ни единого доказательства, что я как то связан с ужаснейшими преступлениями на восточном фронте, в которых вы меня обвиняете почти целых шесть лет. Я сижу тут и жду когда меня отправят на свободу, где открою свой магазинчик, а офицеров, которые меня судили отправят на моё место и будут судить по заслугам. – ответил Вильгельм Рейнхард с улыбкой истинного садиста.

Вильгельм Рейнхард выглядел плохо для своих пятидесяти пяти лет, всё тело было морщинистым, старым и на самом деле оно было ещё очень слабым. Скрывало его тело длинный и чёрный костюм. На его голове была видна мятая и такая же чёрная, как его костюм котелок, который скрывал его лысую голову. Ещё виднелись у него густые белые усы, которые явно ему не подходили. Всю эту картину подчёркивали его густые белые бакенбарды. Он сидел на мягком стуле, как его кости выли от жёсткости деревянного стула и только по этому поводу специально для него принесли мягкий стул.

– Офицер Илья Смирнов расскажите что вы нашли на территории Советского Союза, а точнее Белорусской ССР где была деревне Хотынь и где была полицейская дивизия СС Рига в это время. – сказал Ульям глядя с призрением на военного преступника Вильгельма Рейнхарда.

– На территории Советского Союза, а точнее Белорусской ССР в деревне Хотынь где находилась рота СС Рига с её упырём Вильгельмом Рейнхарда. Деревня была оккупирована только первого августа 1941 года, на момент первого года существование в оккупации было убито триста сорок евреев, и белорусов, путём расстрелов взрослых. Когда трупы откопали, они прошли медицинское обследование, мужчин были убиты первыми путём расстрелов, а многих девушек изнасиловали перед массовыми расстрелами, некоторых пытали средневековыми пытками. Такими пытками как прижигание, женское обрезание без наркоза и многие другие. Как рассказывает один выживший мальчик, его и других пацанов заставили вырыть яму, где потом их родителей расстреляли. На момент августа 1942 года СС дивизию Ригу отправили воевать не с мирным населением, а с храбрыми героями и защитниками Сталинграда. Учитывая, что из себя представляла дивизия, большая часть полков были уничтожены или взяты в плен, где потом многие отправились в лагеря. Вовремя всех этих событий погиб первый командир СС дивизии Риги Йозеф Хакасии. Офицер Ульям Маршал мне продолжать? – очень холодно и с ненавистью сказал Дмитрий Зайцев смотря на Вильгельма Рейнхарда.

Пока Зайцев говорил, Илья Смирнов не сводил глаз с Рейнхарда. Его пальцы, лежащие на столе, медленно сжались в белые, неподвижные кулаки. Он не просто слушал доклад. Он снова видел это: не Хотынь, а свою, Высокое Село под Смоленском. Такой же август. Такой же запах горящей соломы и… чего-то сладковатого, въедливого. Его старшая сестра, Мария, так и не вернулась с того луга, куда согнали женщин «на проверку». Отцу, сельскому учителю, размозжили прикладом голову на пороге собственной школы за отказ сдать «оккупационным властям» радиоприемник. Илья, тогда пятнадцатилетний паренёк, прятался в погребе и слышал каждый звук, каждую команду, отданную хриплым голосом на ломаном русском. Он вылез через три дня. И нашёл своих родных.

– Нет, этого достаточно. Вильгельм Рейнхард, это был очень краткий рассказ ваших военных преступлений в той деревне, точнее солдат, которые смогли выжить. Как мы отлично знаем вы второй Группенфюрер СС(генерал-лейтенант) для СС дивизии Рига, которая была заново сформирована к концу 1942 года. Она состояла из преступников, которые вышли из латышских, немецких, советских и некоторая малочисленная часть из польских тюрем, чтобы воевать с мирным населением Советского Союза. – Ульям Маршал хотел продолжить говорить, но его перебил Вильгельм Рейнхард. – около шести лет, каждый из вас это повторяет и снова повторяет. Я отлично понимаю для чего это. Вы снимаете на киноплёнку это, что бы за документировать допрос, но как мне кажется, это просто издевательство над честным и хорошим человеком, как я. И про последние, вы правы и я полностью соглашаюсь, кем что это дивизия совершала военные преступления на территории Белорусской ССР, Чехии и Польши, но на тот момент, я уже не являйся, её командиром, как ушёл в добровольную отставку, после ранения.

– Может и так, но давайте не будем забывать, что вы подали в отставку только двадцать второго декабря 1943 года и это точно, но документов, что вы делали почти целый год нету. Ни документов, ни отчётов, ни писем. И по словам ваших бывших коллег вы были абсолютно белым и на вас нет не одной капли крови. – сказал Ульям Маршал.

– Тут надо благодарить высших чинов Рейха, которые дали приказ о уничтожение всех документов. Теперь вам приходятся искать доказательства, тому чего не было. – Вильгельм Рейнхард продолжил говорить свои лживые слова и в этот момент на русском языке советский офицер Илья Смирнов обратился к своему рядовому. – Ну вот объясни мне, что мы сейчас делаем? Тут всё же понятно, этот ублюдок военный преступник, но из-за того, что он попал в плен британцам мы должны его судить по британской бюрократической системе. Более шести лет судим его. Лучше нам передали бы, мы было его быстро к стенке поставили за его преступление против советского, чешское, польского населения.

– Так товарищ офицер, уже всё, его время закончилось, мы ж нашли доказательства на него. – ответил радостно рядовой, в этот же момент, пока Илья Смирнов вёл разговор с рядовым, Ульям Маршал возразил Вильгельму Рейнхарду. – к сожалению, у нас не было доказательств, того что под вашим руководством в 1943 году ваши солдаты совершали без человеческие преступление, как большинство деревень где предполагается, что ваши солдаты проходили, были сожжены до углей с местными жителями или жестоко убиты те которые могли рассказать про все эти военные и без человеческие преступления. Пару человек, которые являются свидетелями к сожалению были на тот момент детьми, а единственная взрослая девушка с сожжённой Корюковске, сидит в. – Ульям Маршал обратился к Илью Смирнову. – как вы говорите по-русски «дурка»? Она сидит в «дурке», после того, как пережила трагедию в Корюковске.

– Слышал я про это, ещё я знаю, что не понятно кто из СС дивизий это совершал. Ну, как я вам говорил мы с подчинёнными находились в Риге, очень долгое время. И долгое время мы собирали всякий сброд в дивизию, так, что до августа мы сидели в Риге. А в сентябре мы отправились в Беларусью, для охраны минского гетто. Вы же отлично знаете, что меня ранили партизаны в ногу и мне пришлось лежать в госпитале пару месяцев и вышел я только в начале декабря и сразу же я подписал документы о об отставке. Уже в сороковом году мне надо было уйти из армии, мог открыть магазинчик где работал бы, но к сожалению, я сделал это только через три года и то за ранения. Так возможно был бы дальше Группенфюрорем СС дивизии Риги и эти бы ужаснейшие преступление не произошли бы под моим руководством. – сказал Вильгельм Рейнхард, который вовремя своего разговора с Уильямом Маршалом не раз показывал своё отношение ко всему этому разговору. Когда они говорили про трагедию в Корюковске на его морщинистом и очень уже старым лице появилась, какая-то маленькая и еле заметная ухмылка. Когда же он говорил про преступление своей дивизии, он постукивал своими пальцами по столу играю, какую-то мелодию или говорил, какой то шифр, хотя возможно это его успокаивало.

Ульям Маршал, не сводя с Рейнхарда холодного взгляда, медленно, почти церемонно, достал из внутреннего кармана кителя потрёпанную чёрно-белую фотографию. Он не сразу положил её на стол, а на мгновение задержал в воздухе, давая Рейнхарду рассмотреть изображение. Лицо преступника стало маской. Мгновенная судорога страха исказила черты, пальцы, только что постукивавшие беспечную мелодию, замерли. Но уже через секунду он попытался натянуть старую, напускную ухмылку, вышла же она кривой и неестественной. Только тогда Ульям положил фотографию на стол, повернув её к Рейнхарду.

На этой старой фотографии было чётко видно, кто на ней был. Серая военная форма хорошо их выделяло, особенно эмблемы дерева удачи(эмблема полицейской и карательной дивизии СС Рига). Группенфюрер СС Вильгельм Рейнхард стоял по середине, справа Штандартенфюрер Константин Харль, который , последний раз был запечатлён на фото, после этого его не кто не видел, а слева стоял унтерштурмфюрер СС Риги и совместительству палач и военный преступник Пётр Шилкин, который очень широко улыбался. Все вместе они давали нацистские приветствия и снялись очень не плохо, но на заднем фоне горела деревня(Корюковская) и передними стояла на коленях девушка, которая была измучена и сломлена(та самая девушка).

– Глупость… Какая глупая бравада… – прошипел он, глядя на фото, будто желая испепелить его взглядом. – Не надо было… позировать для альбома.

Он сглотнул и медленно перевел взгляд на Уильяма. – Много у вас таких… сувениров?

– Возможно, я не подтверждаю и не отрицаю. Думаю вы хотите рассказать своё чисто сердечное признание, я только за, чтоб вас послушать. Можете начать говорить уже. – ответил Ульям Маршал.

– Если расскажу, что мне будет? – сглотнув спросил Вильгельм Рейнхард.

– Во первых возможно вас возможно посадят на пожизненное, а не казнят и всё, других вариантов для вас нет, кроме того, что мы вас отправим на советскую сторону, где вас утопят в собственной крови. – ответил Ульям Маршал.

– Можно совершить сделку с вами? – спросил Вильгельм Рейнхард поглядывая косым взглядом на Илью Смирнова.

– Какую же сделку? – спросил Ульям Маршал.

– Я готов рассказать всё, что мы там делали в этой деревне, кроме этого дам список участников, которых я ещё помню. Но у меня одно условие, я хочу чтоб меня посадили на пожизненное в британской или американской тюрьме и не в каком случае не отправляли меня в восточные страны. Не в Советский Союз, Не в Польшу, не в Чехию. – нервничая сказал Вильгельм Рейнхард.

– Вы согласны на такую сделку ? – спросил Ульям Маршал у Ильи Смирнова, на это офицер советского союза на русском языке ответил. – мы согласны.

Кивнув головой Ульям Маршал повернулся к Вильгельму Рейнхарду и своими глазами намекнул ему начать рассказывать.

(Момент истории: в начале 1943 года началась операция праздник. Суть операции праздник полное уничтожение деревень и её жителей, которые были замечены в помощи и сотрудничеству с партизанами. Было сожжено сотни деревень и десятки тысяч людей было расстреляно, сожжены заживо.)

– Я приехал, только девятнадцатого июля по приказу, ну по собственному желанию в эту деревню. – сказал Вильгельм Рейнхард и ненадолго замолчал и о чём то задумался, но через, какое-то время продолжил говорить, но это было больше похоже на чисто сердечное признание. – я приехал повеселиться, как в молодости. Как вы знаете я ветеран двух мировых войн, где дважды проигрывал на одном и том же фронте. В шестнадцатом году я с моим хорошим другом Константином, мы вместе расстреляли русских военнопленных, их было три человека, а в следующем году с ним же мы сожгли одинокий дом в лесу, в котором находилась одна женщина и её шестеро детей, с горят заживо только шестеро, одного мы отпустили. На тот момент ему было где то шесть или семь лет. Тогда я почувствовал, что мне это нравится. Хаос и крики. Боль и мольбы о помощи. В семнадцатом году, в том лесу… это было интимно. Как первая любовь. Ты слышишь каждый вздох, видишь, как меркнет свет в глазах. Это… искусство. Но война кончилась. Нас загнали в узкие рамки «общества», заставили стыдиться своего истинного естества.

Ульям Маршал и Илья Смирнов переглянусь о такой информации. Кажется они об этом нечего не знали.

– Значит вся ваша биография враньё и вы сидели в тюрьме не по причине буйного поведения в армии? – спросил рядовой Эдвард Ланкастер.

– Да. Вы должны понять, что у меня много преступлений, без них бы я не смог пройти по службе в Германии, но мою настоящею биографию некоторые знали. – ответил спокойно Вильгельм Рейнхард, который как будто принял свою будущею жизнь.

– Кто же её знал? – спросил Дмитрий Зайцев.

– Это знал самолично Генрих Гиммлер, – ответил спокойно Вильгельм Рейнхард, и его взгляд стал отрешенным, будто он видел не потолок камеры, а нечто иное. – В начале сорок второго меня вызвали в его кабинет в «Коричневом доме». Не как преступника, а как… специалиста. Он сидел за огромным пустым столом, в своëм дурацком костюме. Перед ним лежало моё личное дело из военной тюрьмы. Он не стал читать обвинения. Он сказал: «Группенфюрер Рейнхард (он уже тогда назвал меня этим званием!), государство, строящее новый миропорядок, остро нуждается в людях, способных выполнять грязную, но необходимую работу без тени слабости или буржуазного гуманизма. Ваша… решительность впечатляет. Мы даем вам шанс искупить прошлое службой в элите нации. – ответил Вильгельм Рейнхард.

Рейнхард даже хмыкнул.

– Представляете? Искупить убийство – убийством тысяч русских, белорусов, евреев. Это была высшая математика расовой гигиены. Он не сделал меня монстром. Он просто открыл клетку и указал на лес, полный дичи. «Дивизия «Рига» будет вашим инструментом. Укомплектуйте её теми, на кого обычная армия смотрит с отвращением. Создайте живой щит из отбросов. И очистите нам тылы». Так из тюремного заключенного я стал генералом. Не вопреки моей сущности, а благодаря ей.

– Мы абсолютно понимаем для чего вы собирали такие элементы, мы знаем что они творили на территории Белоруссии. Я, точнее мы хотели бы знать, что именно произошло в этой деревне. – сказал Ульям Маршал.

– Как я уже говорил, я приехал только ради своего извращённого веселья, как раз там местное население помогала партизанам. – сказал Вильгельм Рейнхард.

– Сколько там было ваших ублюдков, сколько было мирных жителей? – спросил Дмитрий Зайцев.

– Тут я могу сказать полностью верную информацию благодаря моему верному другу и Штандартенфюреру Константину Харлю, который самолично сделал для меня отчёт. Два батальона СС Риги, в деревне на тот момент было восемьсот взрослых и около двухсот детей разного возраста. – ответил Вильгельм Рейнхард.

– Можете теперь спокойно рассказывать все события с девятнадцатого июля до уничтожение деревни, мы не будем вас перебивать. – сказал Ульям Маршал.

По густому белорусскому лесу ехала группа будущих военных преступников, но сейчас они были офицерами, палачами и убийцами Великого Рейха. Это был конвой из двух мотоциклов, которые ехали первыми, из грузовика, который вёз демонов и из дорогой немецкой машины. Среди них был Вильгельм Рейнхард, который ехал в своей машине, со своим шофёром.

Едя по сухой дороге, Вильгельм Рейнхард смотрел на лес. Нет он не выискивал партизан, которые могли напасть в любой момент, он думал, что можно сделать с этой деревней. Приказ на уничтожение есть, значит надо обязательно выполнять его, но как его исполнить?

Так много выбора было перед Вильгельмом Рейнхардом и его коллегами. Можно загнать некоторых жителей в сараи и сжечь их заживо, можно же заставить их копать окопы, где потом их можно будет расстрелять.

– Почему же нам надо выбирать один способ или несколько? Мы не ограничены в своих возможностях, я и вы, да вообще многие хотели бы повеселится. Я предлагаю вам сломить волю людей, разделить их, а дальше посмотрим, что мы можем сделать.

Вильгельм Рейнхард согласился на эти слова давним давно и дал разрешение Константину Харлю сделать, то что надо. В последнем своём письме Константин Харль писал:

«Приветствую мой дорогой друг Вильгельм Рейнхард, это я твой друг Константин Харль.

За два дня они были сломлены, честно говоря я ожидал, что нам придётся, тут сидеть в несколько раз меньше, но эти животные смогли больше сопротивляться, чем мы тут представляли. Если вы подумали, что у нас были проблема, то вы полностью правильно думайте. Хочу рассказать вам самый гнусный их поступок против нас, чтоб вы поняли с кем я и мои подчинённые имели дело. Я узнал от наших коллаборационистов, что не все в деревне сдали свои украшения и деньги на улице Ленина(улица Адольфа Гитлера). Унтершарфюреру Йозефу Вайнеру и коллаборационистам был дан приказ забрать наши деньги и золото и публично наказать одну из семей, которые не отдали всё, ну или наказать тех, кто дал нам неверную информацию. Вид наказания должен был быть выбран Унтершарфюрерам Йозефам Вайнерам, тут я его не ограничивал, как он знал, как запугивать животных и людей. Слава господу, что он не наш враг, так бы он стал главным страхом любого доблестного немецкого солдата. Около четырёх русских семей скрыли наши деньги и золото, Йозеф Вайнер выбрал русскую семью из шести человек и собирался всех их публично расстрелять, но отец семейства предложил Йозефу сдать одну семью, которые помогали партизанам и имели радио, которое говорило большевистскую пропаганду. Йозеф пошёл на встречу и всё выслушивал от отца семейства, так же он приказал своим подчинённым найти деревянную палку и принести ему, пока он бы проводил беседу с русским предателем. Когда ему принесли, то он отдал её отцу семейства и на русском языке сказал ему примерно такие слова: вы предали не меня, а великих Рейх с его не менее великим немецким народом. Вы скрывали, тех кто имеет отношение к убийству наших немецких отцов и юношей, это самый гнусный ваш поступок, чтобы его исправить вам надо убить вашу самую старшую дочь(ей было около пятнадцати) на глазах младших дочерей, вот этой деревянной палкой. Только, есть одно условие, вы должны её убить самым медленным способом и не в коем случае не бить по голове, если же условия не будут выполнены, то мы вас с вашей женой сожжём на глазах ваших дочерей. Только пролив кровь свой кровинки вы покажете верность Рейху.

По словам Йозефа отец семейства быстро согласился и на его лице был только страх и грусть. Его старшую дочь, которая всё время плакала, взяли и понесли к отцу коллаборационисты, потом они же разорвали с неё одежду и поставили на колени по приказу Йозефа. В этот про исходящий момент Йозеф Вайнер передал палку отцу семейства и приказал ей бить его дочь, пока она не умрёт от потери крови. Отец семейства взял палку, как двуручное оружие и одним сильным ударом ударил свою собственную дочь по затылку, от этого удара она умерла быстрой и тихой смертью отличие от своих родителей. После этого он накинулся на Йозефа, как животное, которому уже нечего терять и смог его повалить на землю и началась драка, где Йозеф потерял половину своего указательный пальца(он его отгрыз, как животное). С трудом, но мой любимчик, смог его выиграть, благодаря своей силе и хитрости, хотя я думаю на самом деле ему помогли коллаборационисты. Дальше он исполнил свои слова и сжёг тело дочери, тело отца семейства с его ещё живой женой в сарае, заставив оставшихся дочерей наблюдать за этим. Если вам интересна их судьба, то они были отправлены в концлагерь Тростенец. Про семью, которые они сдали, я расскажу при нашей личной встрече.»

С наилучшими приветами

От твоих друзей.

Хайль Гитлер!

Твой товарищ Константин Харль

Штандартенфюрер СС.

Из леса поехала немецкая колонна и поехала по полю в деревню, где было интересно её расположение географическое. Сама деревня шла в доль большего и длинного озера, но вокруг деревни были многочисленные и огромные поля. Самый короткий путь от деревни до леса составлял четыре километра и то он вёл к единственной дороге, которая соединяла её с внешним миром, который на данный момент контролировали немецкие солдаты с коллаборационистами. Корюковск не был готов не для военных действий, как со стороны врага, так и для оборонительных действий с советской стороны, не для партизанских действий, но не смотря не на что местные жители помогали партизанам, хотя знали, что за это им будет. К огромному нашему сожалению Корюковск оказался хорошим местом, чтоб создать концлагерь, в котором будет уничтожено более тысячи человек.

На главной улице, уже стояли сотни мирных гражданских, которых гнали туда под дулами винтовок, чтоб почесать эго генерала и других офицеров. Солдаты СС Риги стояли по своим местам и следили за всеми гражданскими, а коллаборационисты указывали, что делать мирному населению. Полицаи. Местные. Одни в рваной советской форме с повязанными поверх красными повязками, другие уже щеголяли в немецком обмундировании, снятом с убитых. Их было видно по глазам – не холодным, как у эсэсовцев, а бегающим, лихорадочно-испуганным. Они кричали громче всех, били прикладами своих же вчерашних соседей с особой, выверенной жестокостью – чтобы их заметили, их похвалили, чтобы пуля нашла кого-то другого.

Вот толстый, бывший завхоз райпо, Семён, тычет старику в спину, оскорбляя его матом. Он боится, что в нём увидят «буржуя», и рвётся доказать, что он «свой» для новых хозяев. Вот молодой паренёк Ванька, которого в сорок первом комиссар отчитал за дезертирство, – теперь он с упоением выискивает в толпе «коммуняк» и «жидов», мстя миру за свой униженный страх. И самый главный среди них – начальник местной полиции, бывший фельдшер Лазаренко. Человек с дрожащими руками и тихим голосом, который теперь, надев фуражку с кокардой-«мёртвой головой», орет так, что рвутся связки. Он предал всех, кто ему доверял, сдал партизанских связных в первую же неделю – не из идейных убеждений, а из панического, всепоглощающего страха перед немцами и желания спасти свою шкуру и шкуру своей семьи любой ценой. Он знал, что пути назад нет, и потому старался, как последний подхалим, надеясь, что хозяева оценят.

Когда машина с Вильгельмом Рейнхардом начала подъезжать, именно Лазаренко, выбежав вперёд, срывающимся от усердия голосом скомандовал:

– Песню! Запевай!

И измученные люди, под ударами своих же, запели…

– Слава господу на небе и Гитлеру на земле,

А нам, русским гражданам, солдатам и казакам, да на могучей Руси.

Гитлера все братья славяне восславят, и мы лидера для русского народа изберём,

Лидера изберут, жизнь нашу поведут к победе над красными упырями.

Вспомним близкого, родного, генерала мы нашего Краснова,

Вспомним все его наказы, чтобы с вольным немецкими народом дружить.

И с немецким чтоб народом вместе славу добывать, через наши штыки и землю

Русские солдаты вместе с казаками храбро будут драться, беспощадно врагов убивать Гитлера,

От насильников советских, коммунистов палачей, мы будем казнить на глазах их детей

Мы третий Рим вернём, очистим от заразы красной и на века освободим Русь от демократии и идей Ленинизма.

Нам поможет Адольф Гитлер и немецкий весь народ вернуть наше величие.

Мы же Гитлера восславим и за ним-везде пойдём и отдадим кровь своих детей на землях его врагов

Мы за то его восславим, что он Русь матушку освободил и спас братьев славян от красной чумы

Что он Русь освободил мы скажем спасибо, убил красную чуму и за это скажем ему огромное спасибо.

На Руси порядок будет, будет Божья благодать.

А за всё, славяне, за это должны немцам помогать,

Помогать должны им хорошо, всех врагов их уничтожать,

Славься наш великий и могучий немецкий народ, приведи нас к нашей общей победе

Всех врагов уничтожать, славу с немцами стяжать.

Славься наш отцовский немецкий народ, приведи нас к нашей общей победе

Пел измученный и бедный советский народ, который находился под временным нацистским игом. Некоторые граждане стояли и пытались не плакать от горя, которое должно было произойти уже совсем скоро, но удары прикладов возвращали человека из горя, зная, что в следующий раз не будет уже удара прикладом, а штыком в спину.

Когда же машина остановилась, дверь открыл подбежавший унтерштурмфюрер СС Пётр Шилкин, который всегда вёл себя, как проститутка перед богатым и старым человеком. Вильгельм Рейнхард вылезая из машины начал осматривать обстановку и увидел своих старых друзей по службе Юнкера СС Алана Чувиша(татар) и Унтершарфюрера CC Яниса Цирулиса(Латыш), которые встречали его на крыльце дома Константина Харля.

Обратил внимание генерал на Йозефа Вайнера, который фотографировал измученных гражданок на свою маленькую камеру, фото он делал для памяти, как он говорил, хотя Вильгельм Рейнхард считал, что он фотографирует ради того чтоб потом смотреть полученные фото и получать от них огромное удовольствие трогая свою…

Если бы Йозеф Вайнер не был солдатом, он мог бы стать примером для всех немейских мужчин, как правильный и чистый арийский мужчина.

Он был высокого роста(183),волосы были светлыми, но из-за его шляпы их было не видно, череп и руки были нормальных пропорций и полностью отсутствовала растительность на лице. Ещё он был умным и интеллигентным, знал же он несколько языков русский, немецкий, польский, белорусский и чешский. Но мало кто знал, что он настоящий зверь, палач и убийца под офицерской маской.

Он получал удовольствие от долгих убийств при свидетелях, особенно если они младшие родственники человека, как правило он не убивал младших членов семьи. Он любил мольбы и слëзы детей, которые лишались родителей.

Всё уходило в его детство.

Йозеф мало кого любил, особенно он не любил своего биологического отца Константина Харля, который бросил его мать до его рождения, но без отца он не остался. Воспитал его еврей по имени Карл Вайнер, который стал ему отцом на какое то время. Когда ему было семь лет его мама, как наивная дура начала встречаться снова с Харлям, который обещал ей, что бросит свою жену и свою принцессу дочь. Приходил иногда к ним домой и развлекался с ней как с шлюхой, которая не сдерживала свои крики, даже когда муж и сын были дома. Часто маленький Йозеф видел эту картину и проклинал весь мир в этом, как все взрослые знали про это и смеялись над ним, хотя лучше сказать смеялись над тем, что он сын дуры и по совместительству шлюхи и он сам бастард. Из за злости и несправедливости он дразнил соседскую девочку ровесницу(мог дёрнуть или замарать), выливая на неё весь свой гнев, но он быстро перерос в дружбу с ней, как она приняла его каким он был и была слишком невинна. Как правило он мог её дёрнуть за косички и иногда он ей дарил цветы и мог поддержать за ручку. Она же свою очередь с ним просто играла, для неё это была такая странная игра с хорошим мальчиком. Девочка росла серой мышкой для всех из-за очень хороших родителей, к тому же её приёмные родители твердили, что не какой парень не захочет её взять в жёны, как она была сиротой.

Став постарше Йозеф часто оставался с мамой наедине и пытался при ней вести себя, как свой биологический отец, но за это он получал от неё выговор. Иногда он крал еë деньги, и когда Константин Харль узнал об этом, он взял Йозефа к себе домой на пару дней. Именно тогда умер относительно хороший мальчик. Через три года после этих событий он прочитал книгу Адольфа Гитлера Моя Борьба и начал верить в великую арийскую расу, позже он был на речах Геббельса в Берлине, а позже вступил в Гитлерюгенд, где нашёл таких же ублюдков, как он. Если до десяти лет он был застенчивым, слабым и ненавидел мир, то Гитлерюгенд сделало его в общительного, сильным и жестоким человеком, который полностью понимал по какому пути он идёт. Среди юных друзей нацистов он имел авторитет, как иногда он самолично охотился на еврейских мальчишек, указывая на их место, ну ещё молодой Йозеф Вайнер любил врать, поэтому все эти истории были одной сказкой для юных нацистов, как Йозеф всегда боялся получить сдачу .

В 1938 году Константин Харль взял Йозефа собой в командировку в Вену, чтоб показать, как надо веселиться и исправлять этот мир нацистскими методами. Тогда же Йозеф Вайнер сжёг еврейский магазинчик, избил пару евреев палкой и пырнул ножиком одного пожилого еврея. Именно тогда он понял, что такое власть. После хрустальный ночи, он больше поверил в свою высшую природу и в силу количества. В этом же году он женился на той самой девочки, которая стала ему верной женой и матерью его двух сыновей близнецов, он любил её, поэтому не мог навредить ей, а он так хотел, что-нибудь такое сделать с девушкой. Невинной и молодой.

В 1939 году началась вторая мировая война, где он присоединился как доброволец к танковой дивизии генерала полковника Гудериана и пробыл так в дивизии до 1940 года, пока он не перевёлся в танковую дивизию СС Мёртвая Голова, где он показал себя хорошим карателем. В 1941 году была создана СС дивизия Рига в которой находился Константин Харль его биологический отец, к вашему удивлению отец Йозефа не помогал ему, место этого ему помог Вильгельм Рейнхард который помог по карьерной лестнице(на тот момент он был оберфюрером СС).

Вильгельм Рейнхард был для нашего Йозефа как наставник в убийствах, пытках и помощником в карьерной лестнице. К огромному счастью наш Группенфюрер СС не мог иметь детей, да из-за своих увлечений популярности у девушек не имел.

Подходя к дому стало много, что понятно, только по одному его виду.

Дом был построен ещё при Российской Империи, это было хорошо видно из-за старых стен, которые уже года так два не ремонтировался. Войдя дом стало сразу понятно, что тут живёт русская женщина с немецким офицером.

Пока русская красавица жена вытаскивала домашний и горячий хлеб из русской, старой печи. Ко всему она уже приготовила всё на столе, а это были: запечённый кролик с картошкой, сосиски, варёные яйца, яблочный пирог и картофельным пюре. Немецкий офицер же готовил для, своих друзей бокалы для вина столетней давности.

– Приветствую тебя мой старый и дорогой друг. Это я твой дорогой товарищ Константин. – ненадолго Константин Харль остановился с бутылкой хорошего российского вина и замолчал, но осознав всё посмеялся и продолжил говорить с улыбкой. – извини, что так заговорил, просто во время того, как я тебе пишу письмо я всё проговариваю, по привычке это случилось. Как видишь за это время я нашёл себе русскую красавицу по имени Ангелину Кузнецову. На твой вопрос сразу отвечу, она знает немецкий, но не знает военного языка, так что знай этот факт.

В доме пахло свежим хлебом, дорогим табаком и подвальной сыростью. На столе, застеленной вышитой скатертью, явно доставшейся от прежних хозяев, стояла парадная посуда – странный симбиоз немецкого порядка и чужого, награбленного уюта

Все молча расселись по большому и длинном столу, а это были Вильгельм Рейнхард, Константин Харль, Йозеф Вайнер, Пётр Шилкин, Янис Цирулиса, Алан Чуваш и Ангелина Кузнецова(не официальная жена Константина Харля).

– Константин, попроси свою спутницу принести мне парного молока. Завтрашний день требует ясности ума, а не винного угара. Сегодня я буду трезвым судьёй. … завтра посмотрю, может быть стану русским!– сказал Вильгельм Рейнхард.

– Прошу тебя любовь моя подои корову, только налей нам сначала всем вина и в том числе моему дорогому другу, от одного бокала нечего не будет, я же верно говорю Вильгельм? – сказал Константин передав бутылку вина Ангелине.

Сделав своё «женское» дело Ангелина Кузнецова ушла работать, пока немецкие начали вести разговор.

– Штандартенфюрер Константин у меня к вам очень важный вопрос, мы имеем право забрать всё, что увидим у них? Ну они же все равно скоро погибнут. – спросил Янис.

– Если сможешь забрать забери, хоть всё с их дома, главное трупы сожги вместе с домами и проверьте чтобы никто не выжил, что они были все мертвы. – ответил Константин и добавил в конце. – Янис к тебе задание найди какого-нибудь утермена, который может водить машину и пусть включит на машине музыку и ездит по всей деревне.

– Хорошо сэр. – сказал Янис уплетая, как собака сосиски с картофелем, не доев прошлую еду он хотел перейти на глазурью картофельное пюре. При этом, он хотел использовать свои руки, как ложки и вилки одновременно. Янис уже потянул руки в её стону, но его остановил Константин Харль схватив его руку и потянув её к себе. Взяв указательный палец Яниса, Константин начал загибать его, Янис же начал мычать от боли. Тут Константин заговорил с Янисом на повышенных тонах. – иди и работай сейчас, это приказ человека старшего по званию тебя. Ты мало того, что не выполняешь приказ сразу, ты ещё ешь как животное. Будь моя воля я оставил бы тебя среди убийц и насильников, чтоб они бы убили своего брата латыша, который сел из-за приставание к детям.

Ненадолго все за столом замерли в движениях и как будто на миг перестали дышать, чтоб послушать короткий, но гневный выговор от Константина Харля в сторону Яниса. Только Йозеф продолжал есть и пить не забывая о правилах приличия, как будто для него это была привычная картина. Дослушав выговор в свой адрес Янис быстро доел свою еду и выпил залпом бокал вина и чтоб не слушать дальше в свой адрес высказывание, встал со стула прихватил свою фуражку пошёл выполнять свой приказ. Подходя к двери Янис обернулся головой и боковым зрением посмотрел на Константина Харля, который продолжил есть и пить и попутно с этим разговаривать с другими ,, своими» друзьями.

– Ты мне раньше говорил, что надо быть мягче с людьми, которые могут тебя прикончить в спину и во сне, особенно если они все бывшие уголовники. – упрекнул Вильгельм Константина.

– Люди меняются, таких как он очень много, к примеру Алан единственный, кто не сбежал со своего батальона. Ему можно доверять и он сам верный, хотя он не жестокий, а вот Янис сам по себе гнида, даже среди убийц он тварь опущенная. – ответил Константин.

– Господин группенфюрер, может вам, что-нибудь подать? – спросил Пётр.

– Замолчи Пётр. Знаешь Константин желание пить и есть пропало как-то. – ответил холодно Вильгельм Рейнхард.

За столом пропала та дружественная и офицерская обстановка, пока один высший офицер продолжал пить вино и есть, то другой смотрел в окошко с испорченным настроениям. Все другие же младшие офицеры молчали, чтоб не привлекать к себе внимание, а то ещё заставят работать. Так прошла одна минута тишины, затем ещё пять минут почти полностью мёртвой тишины. Тишину закончил полицай, который, только, что пришёл со своего любимого занятия (разгона людей по домам, как скот).

– Штандартенфюрер Константин Харль пришёл доложить, что был найден бывший красноармеец, который сбежал с Смоленского котла. Что прикажете с ним делать?

– Как и со всеми, отвести и расстрелять.

Полицай уже собирался уйти, но его остановил Алан.

– Могу ли я пойти и исполнить казнь жида-большевика? – спросил Алан Константина.

– Естественно, но как его зовут? – спросил Константин полицаи.

– Павел Пожарский. – ответил полицай.

– Значит Пожарский. – сказал на русском Константин Харль и начав говорить с Аланом, но уже на немецком. – этот человек, один из тех кто смог оставить свои богатства в Минске и спрятать его там. Приведите его ко мне.

Дверь распахнулась, и в комнату втолкнули человека. Он не упал, лишь тяжело переступил порог, выпрямив спину. Рваная гимнастёрка висела на нём мешком, лицо было избито, но взгляд, уставший и полный ненависти, медленно скользнул по лицам собравшихся офицеров, будто запоминая каждого.

Константин Харль отхлебнул вина, с наслаждением растягивая процесс, и лишь потом медленно поднял на пленного взгляд.

–Павел Пожарский… – произнес он на ломаном, но понятном русском. – Бывший красноармеец. Комиссар. Беглец. Храбрец. Или дурак. Скажи мне, почему мы должны тратить на тебя время, когда вокруг столько работы?

Павел молчал, с ненавистью глядя на офицера.

– Я задаю вопрос, русский, – голос Харля стал тише и опаснее. – Ты знаешь, что происходит с теми, кто не отвечает на мои вопросы? Их отправляют туда, откуда не возвращаются. Но тебе я даю шанс. Говорят, ты кое-что спрятал. Не деньги, не украшения… что-то более ценное. Для тебя. Где твой тайник в Минске?

Пожарский плюнул окровавленной слюной на чистый пол. Йозеф Вайнер, сидевший рядом, с усмешкой наблюдал за этим.

– Нехорошо, – покачал головой Харль. – Очень некультурно. Йозеф, просвети нашего гостя.

Вайнер встал, его движения были плавными и точными. Он подошел к Павлу и, не меняя выражения лица, нанес ему короткий, но сильный удар кулаком в солнечное сплетение. Пожарский с стоном сложился пополам, едва не падая.

– Теперь твой язык развязался? – спросил Харль, как будто спрашивал о погоде. – Что ты спрятал? Документы? Карты? Радиопередатчик?

– Иди… к черту, – выдохнул Павел, с трудом выпрямляясь.

Вайнер вздохнул. И, схватив Павла за волосы, резко дернул его голову назад. Второй рукой он достал из ножен на поясе армейский штык и приставил острие к горлу пленного.

–Он испортит пол, штандартенфюрер, – совершенно спокойно заметил Йозеф. – Разрешите продолжить на улице? Или в сарае?

–Не стоит. Мне не хочется отрываться от стола. Павел, посмотри на этих людей. – Он обвел рукой сидящих за столом. – Все они – мастера своего дела. Они могут сделать так, что твоя смерть покажется тебе милостью по сравнению с тем, что будет до нее. Скажи, что спрятал, и я прикажу расстрелять тебя быстро и чисто. Солдат – солдату.

В глазах Павла мелькнула тень сомнения. Боль и страх делали свое дело.

–Икону… – прошептал он. – Старинную… семейную… Зарыл в саду, на улице Островского… Возле самого забора.

– Двенадцать… – выдавил Павел, понимая всю бессмысленность своего признания.

Харль не засмеялся. Он откинулся на спинку стула, и на его лице появилось выражение неподдельного, почти философского изумления.

– Икону? – переспросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная насмешка. – Ты, солдат, прошедший ад окружения, рисковал жизнью, скрывался… ради куска дерева? Как трогательно. Как у вас это по-русски бесполезно. Номер дома?

Он кивнув посмотрел на Алана Чуваша .

–Ну что ж. Обещание надо исполнять. Алан, отведи его и приведи приказ в исполнение. Быстро. Как солдата.

Алан молча встал, взял Павла под локоть и повел к выходу. Пленный, пошатываясь, брел, не глядя по сторонам. Казалось, в нем не осталось ни сил, ни эмоций.

Когда дверь за ними закрылась, в комнате снова воцарилась тишина. Вильгельм Рейнхард, до этого молча наблюдавший за сценой, налил себе молока. Его лицо было каменным.

Для него это был старый, извращённый ритуал. Ещё в Польше, в тридцать девятом, он попробовал парное молоко в первой сожжённой им деревне. Поразительный контраст: напиток, символизирующий жизнь, невинность, материнство – и пепелище вокруг. С тех пор он пил его накануне больших «акций». Это была его шутка, насмешка над всем миром, над самой природой. Он чувствовал себя богом, попивающим нектар на развалинах созданного им же ада.

Рейнхард медленно повернул голову и взглянул в окно, за которым уже сгущались сумерки.

– Да. – тихо произнес группенфюрер. – Выпью.

Он отодвинул от себя почти полный стакан молока – белого, чистого, нетронутого. Ритуал был окончен. Он больше не нуждался в лицемерной «чистоте» судьи. Завтра он будет не судьёй, а действующим лицом, актёром и режиссёром в одном лице. И для этого нужно иное, древнее, дионисийское опьянение.

– Завтра… мы повеселимся всерьез. – сказал Вильгельм Рейнхард.

– Жалко. – нарушил тишину Йозеф Вайнер, убирая штык. – Надеялся, он продержится дольше. Можно было бы… развлечься.

Через несколько минут снаружи прозвучал одинокий, четкий выстрел. Звук был сухим и окончательным. Никто за столом даже не вздрогнул.

Алан Чуваш вернулся, так же молча сел на свое место и продолжил есть, как будто только что вышел проветриться.

– Дело сделано, – констатировал Константин Харль. – Теперь, Вильгельм, может, все-таки выпьешь? За успешное начало операции? Завтра предстоит большой день.

Рейнхард медленно повернул голову и взглянул в окно, за которым уже сгущались сумерки. Где-то там, в темноте, лежало тело Павла Пожарского, убитого из-за иконы, которую он так и не смог спасти.

– Да, – тихо произнес группенфюрер. – Выпью. Завтра… мы повеселимся всерьез.

Вторая глава.

Рассвет над Корюковском был не розовым и не золотым. Он был цвета пепла. Серая, тяжелая мгла стелилась над пепелищами, смешиваясь с дымом от ещё тлевших бревен. Воздух густо пах гарью, смертью и влажной землей. Для Йозефа Вайнера этот запах был ароматом власти. Ароматом утра, когда мир окончательно склонился перед его волей.

Он стоял у коновязи, втирая в ладони дорожную пыль, смешанную с конской смазкой. Его верный вороной жеребец, Агат, беспокойно переступал копытами, чуя нервозность, исходившую от хозяина. Рядом уже сидели в седлах двое: Алан Чувиш, чье каменное лицо не выражало ровным счетом ничего, и молодой унтершарфюрер-латыш, чье имя Йозеф даже не потрудился запомнить. Мальчишка, пахнущий потом и страхом.

Дверь в дом Харля скрипнула. Вышел не Константин, а его тень – щуплый фельдфебель с крысиными глазками.

—Герр унтершарфюрер, – просипел он, – штандартенфюрер приказал передать: товар на складе. Семь штук. Живые, но потрёпаные. Ждут вашего осмотра.

Йозеф кивнул, не удостоив фельдфебеля взглядом. «Товар». Он любил этот термин. Он обезличивал, превращал живых людей с их страхами и надеждами в объекты, в проблему логистики. Унижение начиналось с языка.

– Осмотр? – мысленно усмехнулся Йозеф. – Нет. Я приеду на представление.

Он ловко вскинул ногу в стремя и осел в седле. Кожа затрещала, принимая его вес. Небольшой взмах рукой – и тройка всадников рысью выдвинулась из поместья, оставляя за собой облака едкой пыли.

Они ехали по главной, вернее, по тому, что от неё осталось. Улица была похожа на вскрытую могилу. По обеим сторонам, под дулами винтовок, копошились «местные» – существа, сведенные до уровня рабочего скота. Глаза опущены, спины согнуты. Они разбирали завалы, таскали на носилках почерневшие от гари бревна. Один старик, не рассчитав сил, упал на колени, роняя ношу. Солдат СС, то ли немец, то ли латыш, с размаху ударил его прикладом по спине. Сухой, деревянный стук. Старик замер, не в силах издать звук.

Йозеф наблюдал за этим с прохладным интересом, как натуралист наблюдает за поведением муравьев. Его взгляд скользил по лицам, выискивая хоть искру сопротивления. Но находил лишь пустоту и животный страх. Это было… скучно. Рутина.

Внезапно его внимание привлекла оживленная возня у одного из полуразрушенных домов. Неподалеку от колодца двое эсэсовцев волокли за волосы крупного, могучего мужика в разорванной рубахе. Лицо его было залито кровью, но он отчаянно упирался, рыча что-то по-белорусски. Рядом, прижимая к ногам крошечную девочку, стояла худая, как щепка, женщина. Её лицо было искажено беззвучным криком.

– Швайн! – кричал один из солдат. – Укрывал еврейский мусор! На чердаке!

Йозеф пришпорил Агата и подъехал ближе. Сцена обрела детали. Мужик, судя по всему, местный кузнец. Силач. Женщина – его жена. А на крыльце, прижав к груди какую-то тряпичную куклу, стояла девочка. Лет пятнадцати. Глаза, неправдоподобно огромные на исхудавшем лице, смотрели на происходящее с таким ужасом, что в них, казалось, не осталось места для чего-либо иного.

И тут Йозеф её разглядел.

Она не была красивой в общепринятом смысле. Изможденная, грязная. Но в её чертах, в изящном изгибе шеи, в тонких запястьях, была какая-то породистость, доставшаяся, должно быть, от далеких образованных предков. Пятнадцатилетняя еврейка. Низшая раса. Отброс, подлежащий уничтожению.

Но что-то щелкнуло внутри Йозефа. Не просто животное влечение, не привычное желание причинить боль. Это было сложнее, глубже. Острая, пронзительная жалость? Нет, не жалость. Скорее… чувство собственника. Увидев редкую, изумительную бабочку, которую хочется не выпустить, приколоть к бархату и любоваться ею, пока она не истлеет.

Он представил, как эти огромные глаза будут смотреть на него не с ужасом, а с мольбой. Как тонкое тело будет содрогаться не от побоев, а от его прикосновений. Как он будет ломать её, не физически – её сломает легко, – а морально, по крупице уничтожая в ней всё, что делает её человеком. Он представил всю ночь, растянутую в бесконечную пытку надеждой и отчаянием. Это будет его личный, интимный театр жестокости.

– Оставьте их, – голос Йозефа прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что солдаты замерли на месте. – Этого мужчину, эту женщину и детей. Не трогайте до моего возвращения. Они мои.

Солдаты, узнав его, тут же вытянулись в струнку, отпустив кузнеца. Тот грузно осел на землю, хватая ртом воздух.

Йозеф медленно спешился и подошел к девочке. Его сапоги гулко стучали по щебню. Он был джентльменом, охотником, приближающимся к своей избранной добыче. Он остановился перед ней, заслонив собой всё солнце.

Девочка не отводила взгляда. Слезы текли по ее грязным щекам беззвучно, как дождь по стеклу.

– Как тебя зовут, детя? – спросил он по-немецки, голосом, полным фальшивой нежности.

Она не понимала. Он повторил вопрос на ломаном русском.

– С… Сара, – прошептала она.

– Сара, – растянул он, как будто пробуя на вкус. – Красивое имя. У меня к тебе дело, Сара. Ты и твоя семья будете жить. Я дам вам еду, кров. Спасу от печей. Но за это ты будешь служить мне. Ты понимаешь меня?

Её глаза расширились. В них вспыхнула та самая искра, которую он искал – дикая, невероятная надежда. Она бросилась перед ним на колени, схватив его сапог и прижимаясь к нему лбом.

– Спасибо! О, спасибо, господин офицер! – её голос срывался на визгливый шепот. – Я всё сделаю! Я буду служить! У нас… у нас есть золото! Бабушкино кольцо, серьги! Всё отдам! Только не убивайте маму, папу, братика!

Йозеф Вайнер показал рукой на мужчину и женщину сидевших на земле и спросил. – Это твои родители?

– Да, они приютили меня, когда началась война.

Он смотрел на неё сверху, и внутри всё закипало от восторга. Вот он, момент абсолютной власти. Не когда жертва проклинает, а когда благодарит палача. Когда она сама отдает свою душу в обмен на призрачный шанс.

Он наклонился, с показной галантностью поднял её за подбородок. Его пальцы коснулись её кожи – холодной, липкой от слез и пота. Спустившись ниже до шеи, он почувствовал, как еë сердце вот вот выпрыгнет.

– Успокойся, дитя мое, – сказал он, и его губы тронула тонкая, почти невидимая улыбка. – Золото оставь себе. Оно тебе не поможет. А я… я твой золотой билет. Запомни это. Теперь ты принадлежишь мне. Сара.

Он повернулся к Алану, который наблюдал за сценой с каменным безразличием.

—Алан, проследи, чтобы их отвели в мой сарай у поместья. Накормить. Напоить. Не трогать. Ждать меня. Дом оставить.

Татарин молча кивнул.

Йозеф вновь вскочил в седло. Он даже не взглянул на родителей Сары. Они были уже не интересны, просто приложение к его новой игрушке. Йозеф Вайнер чувствовал прилив сил, подобный опиумному кайфу. Сегодняшний день обещал быть по-настоящему плодотворным для него.

Они покинули вымершую деревню и углубились в лес. Воздух сменился – теперь пахло хвоей, прелой листвой и сыростью. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густой полог, создавая зелёный, полумрачный мир. Лес был полон жизни, которая затихала при их приближении.

Йозеф ехал впереди, погруженный в свои мысли. Образ Сары не отпускал его. Он уже продумывал детали. Сначала – обман, ласка, ложные обещания. Потом – первое унижение, маленькое, почти незначительное. Потом – намек на угрозу её семье. И так, шаг за шагом, он будет затягивать петлю, пока она сама не попросит о смерти, как о милости. А он… он будет эту милость даровать. Но не сразу. Никогда не сразу.

Он ехал шагом по лесной тропе, и ритмичное покачивание седла навевало воспоминания. Не о детстве – о нём он старался не думать. А о времени, когда мир, казалось, наконец-то встал с колен и обрёл свой истинный, германский порядок. Лето 1940-го. Падение Франции. Тогда ещё его отец, Константин Харль, служивший в вермахте под началом самого Гудериана, нашел момент, чтобы замолвить словечко за своего бастарда. Не из любви, конечно. Из холодного расчёта. «Рейху нужны не только солдаты, но и учёные умы, – говорил он тогда, – особенно те, чья преданность неоспорима». Он выхлопотал для Йозефа место в Рейхсунверситете Страсбурга – на вновь обретённой германской земле Эльзас-Лотарингии. Замысел был прост: получить сына-врача с безупречным образованием, который построит блестящую карьеру, прикрыв своим положением и происхождение отца, и его собственное. Карьеру на костях нового порядка.

Страсбург… Для Йозефа это стало откровением. Не архитектура готического собора, а ощущение абсолютной, дарованной сверху власти. Свобода здесь понималась иначе, чем для обычных студентов. Это была свобода господ. Он, сын оберста, пусть и незаконнорожденный, чувствовал себя частью избранной когорты. Учился он с немцами из Судет, протектората Богемии и Моравии, Вартегау. С теми, кого в Берлине с натяжкой, но признавали своими. А ещё – с фольксдойче из Литвы, из Мемеля. Их он презирал особо. Их коверканный, насыщенный славянизмами диалект резал слух. Их манеры, их отчуждённость от истинно германского духа были для него признаком расовой деградации. Они были пешками, полезными, но неполноценными. «Предатели своего же германского начала, – думал он, – разбавленного кровью недочеловеков». Его собственная, до боли тщательно скрываемая ущербность (незаконное рождение, мать-шлюха) находила утешение в этом тотальном презрении к другим. В этом был сокровенный смысл расовой теории: она позволяла любому ублюдку с правильными чертами лица и партбилетом НСДАП чувствовать себя полубогом.

Его обычной студенческой жизнью стали вечера в кабаре с француженками, смотревшими на него со смесью страха и расчета, и «научные эксперименты» в опустевших еврейских кварталах. Первое изнасилование еврейки-служанки в пансионе он совершил, прикрываясь цитатой из «Мифа XX века» Розенберга: «Чувство – всегда враг чистого расового сознания. Надо познать низшую расу физически, чтобы преодолеть любые иллюзии об её человечности». Это был не порыв страсти, а холодный, методичный акт унижения, подтверждение теории. Но после таких ночей его накрывала странная, тоскливая скука. Физическое обладание не давало того глубочайшего ощущения власти, которого он жаждал. Оно было слишком примитивным, почти животным. Ему нужно было больше. Проникнуть глубже. В саму плоть, в кость, в тайну жизни, которую эти недочеловеки не заслуживали.

Его спасением, его истинным призванием стал Август Хирт. Профессор, чьи лекции по анатомии и расовой гигиене он не пропускал ни разу. Хирт, с его ледяной, почти божественной отстранённостью, видел в людях не пациентов, а биологический материал. Его проект по созданию коллекции «еврейско-большевистских» черепов для антропологических исследований был гимном научному цинизму. Йозеф, проявив рвение и демонстрируя идеологическую выдержку, выпросился к нему в ассистенты.

Лаборатория в подвале университетской клиники пахла формалином, кровью и безысходностью. Здесь Йозеф по-настоящему постиг суть вещей. Он научился не просто резать – а препарировать с холодным любопытством. Под руководством Хирта он расчленял тела славянских «партизан», измеряя объём черепной коробки, угол выступания челюсти, форму глазниц. Каждый замер, каждый штрих в протоколе был ещё одним кирпичиком в стене, отделявшей геррнвольк от унтерменшей. Это была священная работа: превратить хаос человеческого разнообразия в стройные, смертоносные колонки цифр, доказывающие превосходство одной расы и необходимость уничтожения другой.

Но вершиной его «образования» стали не мужские трупы. Особый, почти личный интерес для Хирта и, как обнаружил Йозеф, для него самого представляли женщины. Еврейки. Молодые. «Женский организм, – вещал профессор, закуривая над ванной с формалином, – особенно интересен с точки зрения расового вырождения. В нём, как в инкубаторе, копится и передаётся вся генетическая грязь. Изучая его, мы изучаем сам механизм заражения человечества».

Одну такую «единицу исследования» привезли живой. Её звали, кажется, Ева. Ей было лет девятнадцать. Она не кричала, лишь смотрела огромными, тёмными глазами, в которых уже не было страха, только пустота. Хирт решил проверить теорию о различной болевой чувствительности рас.

– Нам нужно установить порог, Вайнер, – сказал профессор, надевая белые перчатки. – Не эмоциональный – тот нам известен, эти существа плаксивы. А физиологический. Как быстро отключается нервная система недочеловека под воздействием…

Йозеф ассистировал. Он фиксировал её тонкие, почти детские запястья кожаными ремнями. Не испытывал возбуждения, лишь сосредоточенную, острую интеллектуальную жажду. Это была высшая форма власти – власть не просто над телом, а над самой биологией, над тайнами жизни и боли, которые эта жизнь порождала.

Хирт начал методично, с помощью хирургических инструментов. Йозеф склонился над протоколом, записывая: время, реакцию зрачков, частоту пульса, тихие, сдавленные звуки, которые издавало горло. Он изучал, как меняется структура ткани под скальпелем, как ведёт себя «низшая» нервная система. Это не было мучением ради мучения. Это был эксперимент. Научный, чистый, оправданный высшими целями. Каждый её вздох, каждый подёргивающийся мускул был ценным данными, приближающим науку к пониманию расовой сущности.

Когда сознание девушки наконец отключилось, а тело обмякло, Йозеф ощутил не опустошение, а прилив странного, торжественного спокойствия. Он перешагнул последний рубеж. Он не просто убивал. Он познавал. И в этом познании, холодном и беспристрастном, заключалась абсолютная свобода сверхчеловека от морали тех, кого природа обрекла на рабство и смерть. И где-то там, в сарае, ждала его новая, живая лаборатория – Сара. С ней он сможет поставить свой собственный, долгий и глубокий эксперимент. Не только над телом, но и над той иллюзией, которую недочеловеки называют душой.

Через полчаса езды они достигли цели. На небольшой поляне, окруженной высокими елями, стояло несколько повозок. Возле них толпились человек пятнадцать местных полицаев в смешанной форме, с винтовками наперевес. Их начальник, усатый детина с красным носом, увидев эсэсовцев, бросился навстречу, сгибаясь в почтительном поклоне.

– Герр унтершарфюрер! – залебезил он. – Ждём-с! Товар, как и договаривались, в полной сохранности!

За его спиной, прислонившись к колесам повозок, сидели семеро человек. Это были красноармейцы. Их форма превратилась в лохмотья, лица были испачканы землей и запекшейся кровью. На некоторых были видны свежие раны. Они были связаны по рукам и ногам. Но в их глазах, уставших и впавших, всё ещё тлел огонёк. Огонёк ненависти и презрения.

Йозеф медленно спешился, с наслаждением разминая затекшие ноги. Он подошёл к пленным, делая неторопливые шаги, изучая каждого, как скот на ярмарке. Один, постарше, с сединой на висках, смотрел на него с холодной ненавистью. Другой, юнец, почти мальчик, пытался скрыть дрожь в подбородке. Третий, коренастый и широкоплечий, с перебитой ногой, просто смотрел в землю, сохраняя остатки достоинства.

– Поднимай, – скомандовал Йозеф полицаям.

Солдат вскочили, принялись ставить пленных на ноги, толкая и ругаясь. Красноармейцы, пошатываясь, встали, опираясь друг на друга.

Йозеф остановился перед седым.

—Звание? Фамилия?

Тот молчал,глядя куда-то за спину Йозефа.

Удар прикладом в живот согнал его с места.Старик с хрипом осел на колено, но взгляд не опустил.

—Командир, – прошипел Йозеф, наклоняясь к самому его лицу. – Ты должен понимать. Ваша война проиграна. Ваш Сталин бросил вас. Союз падëт. Мы даём вам шанс. Сотрудничество. Информация о партизанах в обмен на жизнь. Справедливо?

– Иди к чёрту, фашистская мразь, да здравствует наша родина.– тихо, но отчётливо произнес седой.

Йозеф не улыбнулся. Он ждал этого. Он даже надеялся на это. Сопротивление делало игру интереснее.

Он отошёл к следующему, тому самому юнцу. Тот пытался выглядеть суровым, но его выдавала предательская дрожь в руках.

—А ты, сынок? – голос Йозефа стал почти отцовским. – Тебе сколько? Восемнадцать? Девятнадцать? Хочешь домой, к маме? Скажи мне, куда ушли твои товарищи, и я лично отправлю тебя в лагерь для военнопленных. Ты выживешь. Увидишь мать.

Глаза юнца метнулись в сторону старшего командира, ища поддержки. Тот, всё ещё согнувшись от боли, мрачно кивнул, будто говоря: «Молчи».

– Я… я ничего не знаю. – пробормотал парень.

Йозеф вздохнул с преувеличенной скорбью.

—Жаль. Очень жаль.

Он сделал шаг назад и обвел взглядом всех полицаев.

—Видите? Они не ценят наше милосердие. Животные загнанные в угол будут просить у волка пощады, эти даже не будут молить об жизни. Они предпочитают смерть. Что ж… мы исполним их желание.

– Потому-что врагу нельзя сдаваться, лучше сдохнуть, чем сдать свою советскую землю!

Чуть ли не в полный и уверенный голос, сказал юнец сказал перед Йозефом Вайнером. Тот лишь усмехнулся с мыслью «животные».

Он повернулся к Алану и латышу.

—Раздевайте их. До нижнего белья.

Приказ был выполнен быстро, с грубым усердием. Лохмотья полетели на землю. Семь бледных, исхудавших тел замерли на прохладном лесном воздухе. Йозеф снова прошёлся перед шеренгой, теперь его взгляд был взглядом хирурга, выискивающего слабое место.

Он остановился перед коренастым парнем с перебинтованной ногой. Тот стоял, тяжело дыша, его лицо покрылось испариной от боли.

—Ты сильный, – констатировал Йозеф. – Выносливый. Такие долго не ломаются. Это ценно.

Потом его взгляд упал на самого молодого. Тот, пытаясь скрыть наготу, инстинктивно прикрывался руками.

—А ты… ты боишься. Это тоже хорошо. Страх – отличный катализатор.

Йозеф отошёл в центр поляны. Его план созрел.

—Вам предлагался выбор. Вы его сделали, – его голос зазвучал громко, риторически, будто он обращался к невидимой аудитории. – Вы выбрали смерть. Но смерть бывает разной. Быстрая, как выстрел в затылок… и медленная, как разложение. Я дам вам шанс ещё раз. Не на жизнь. На способ смерти.

Он указал на молодого красноармейца и на коренастого с больной ногой.

—Этого – и этого. Отвести в сторону.

Его слуги бросились выполнять приказ, оттащив двух указанных пленных к опушке.

Йозеф подошёл к остальным пятерым. Его глаза блестели.

—Ваши товарищи получат шанс. Небольшой, призрачный, но шанс. А вы… вы станете уроком. Уроком в анатомии человеческого тела и его пределов.

Он повернулся к Алану.

—Алан, вёдра в повозке. Принеси.

Татарин без слов исполнил приказ, принеся два жестяных ведра и положив их к ногам Йозефа.

—Теперь, – Йозеф снова обратился к полицаям, – ваша задача проста. Вы будете бить их. Не по голове. Не по животу. По рукам, по ногам, по рёбрам. Вы будете делать это до тех пор, пока эти вёдра не наполнятся. – Он сделал драматическую паузу. – Кровью. Ровно по полному ведру от каждого.

Наступила мертвая тишина. Даже полицаи, видавшие разные виды казней и пыток, замерли в оцепенении. Пленные смотрели на вёдра с немым ужасом.

– Начинайте. – скомандовал Йозеф, и его голос прозвучал как удар хлыста.

Первый удар дубинкой по спине прозвучал глухо. Потом второй, третий. Сначала полицаи работали нехотя, с опаской. Но скоро азарт охоты, пьянящее чувство вседозволенности взяли своё. Лес огласился тяжёлыми, влажными ударами, хрустом костей и сдавленными стонами. Пленные пытались сдерживаться, но боль вырывала из горловые, животные крики.

Йозеф Вайнер стоял в стороне, прислонившись к стволу старой ели, и наблюдал. Он не улыбался. Его лицо было сосредоточенным, почти научным. Он следил за процессом, как режиссёр следит за репетицией. Время от времени он делал замечания:

—Сильнее по колену! Сустав не должен выйти из ноги!

—Не бей по ключице, ты её сломаешь, а нам нужно, чтобы они оставались в сознании.

—Этот слишком громко кричит. Ударь по челюсти, но аккуратнее.

Алан Чувиш стоял рядом, его лицо оставалось непроницаемой маской. Но Йозеф заметил, как тот чуть отвернулся, когда один из пленных, тот самый седой командир, потеряв сознание от боли, обмяк и повис на руках державших его полицаев.

Кровь, алая и пенистая, брызгала на зелёную траву, на сапоги палачей, на стволы деревьев. Она медленно, слишком медленно, собиралась на дне жестяных вёдер. Воздух наполнился её медным, сладковатым запахом, смешанным с запахом мочи и испражнений.

Йозеф закрыл глаза на мгновение. И вместо окровавленных тел красноармейцев он увидел Сару. Её огромные, полные ужаса глаза. Он представил, как будет рассказывать ей об этой сцене. Подробно, смакуя каждую деталь. Как будет объяснять, что её судьба полностью в его руках, и что её ждёт нечто гораздо более изощрённое, чем простое избиение. Мысль об этом наполняла его тёплой, живительной силой.

Прошёл час. Может, больше. Крики сменились хрипами, потом – редкими, прерывистыми стонами. Двое из пяти уже не подавали признаков жизни, их тела представляли собой кровавое месиво. Вёдра были заполнены лишь наполовину.

Йозеф с отвращением махнул рукой.

—Достаточно. Кончайте их.

Череда выстрелов, сухих и коротких, положила конец мучениям. Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Йозеф подошёл к двум оставшимся пленным – юнцу и коренастому. Они смотрели на происшедшее с таким ужасом, что, казалось, их разум был на грани.

—Вы видели? – тихо спросил Йозеф. – Это – реальность. Не пропаганда, не героические сказки. Это – плоть и кровь. Ваша плоть и кровь.

Он указал на юнца.

—Ты побежишь. В ту сторону, – он махнул рукой вглубь леса. – У тебя есть фору в десять минут. Потом за тобой пошлют собак. Если добежишь до своих – твоё счастье.

Потом он посмотрел на коренастого с перебинтованной ногой.

—А ты… ты пойдёшь в другую сторону. Пешком. Со своей ногой. На тебя тоже будут охотиться. Это твой шанс. Ваш билет, как тот, что я дал еврейской девочке. – Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. – Докажите, что ваша жизнь чего-то стоит.

Перед кем как их отпустить, Йозеф пролил «случайно» ведро с кровью на их ноги.

Их развязали и толкнули в указанные стороны. Юнец, ошеломлённый, на секунду замер, потом рванул с места, бешено путая ноги, скрываясь в чащобе. Коренастый, хромая и ковыляя, медленно поплёкся в противоположном направлении.

Йозеф выждал ровно десять минут, достав карманные часы. Потом кивнул Алану и латышу.

—Латыш, за молодым. Живым или мёртвым, не важно. Главное – чтобы не ушёл. Алан, со мной. Проследим за вторым. След каждый из них уже оставил.

Они сели на лошадей. Йозеф выбрал направление, куда ушёл раненый. Они ехали не спеша, держа дистанцию. Йозефу не нужна была добыча. Ему нужен был процесс. Наблюдение за тем, как надежда медленно умирает в человеке, оставленном один на один с болью, страхом и неизбежностью.

Он думал о Саре. О том, как будет смотреть в её глаза сегодня вечером. О том, как будет рассказывать ей эту историю. Он чувствовал себя богом, раздающим шансы, которые на самом деле были лишь другой формой проклятия.

Лес поглощал их. Где-то впереди, спотыкаясь о корни и рыдая от бессилия, брел его новый подопытный кролик. А где-то там, в деревне, в тёмном сарае, ждала его главная награда.

Легкая дымка вечера начинала стелиться над лесом, окрашивая сосны в сизые, печальные тона. Запах хвои окончательно перебил сладковато-медный дух крови, оставшийся позади, на поляне. Йозеф Вайнер и Алан Чувиш двигались шагом, выслеживая свою дичь по алым, уже потемневшим пятнам на мху и примятой траве. Раненый красноармеец – тот самый коренастый, с перебинтованной ногой – оставлял немудрёный след: кровавый мазок, обломанная ветка, углубление от палки, на которую он опирался. Он упорно, с тупой отчаянностью зверя, уползал от своей судьбы, не понимая, что она уже дышала ему в затылок.

Йозеф ехал, наслаждаясь тишиной и предвкушением. Это был финальный акт небольшой, но изящной постановки. Он заметил Алана, который то и дело бросал взгляды на след, а потом отводил глаза. В его каменном, обычно бесстрастном лице что-то едва заметно дрогнуло. Йозефу стало любопытно.

– Что, Алан? Жалеешь волка, загнанного в капкан? – спросил он беззлобно, как бы констатируя факт.

Татарин молчал пару секунд, прежде чем ответить:

—Он солдат. Сражался. Не предал своих. Это… достойно.

Йозеф чуть не фыркнул. «Достойно». Какое трогательное, животное понимание чести. Унтерменш оценивал поступки другого унтерменша.

– Достойно умереть? – уточнил он. – Ну что ж. Поможем ему обрести это достоинство.

Впереди, за кустом черëмухи, послышался сдавленный стон. Они спешились, бесшумно подошли. Красноармеец лежал на боку, прижавшись спиной к старому, дуплистому пню. Его лицо было землистым, глаза запали и смотрели куда-то внутрь себя, в пустоту, куда уже не доходила боль. Перебинтованная нога была страшного, сине-багрового цвета и неестественно вывернута. Он был почти в забытьи, но инстинкт заставил его вздрогнуть, когда тени двух людей упали на него.

Йозеф наблюдал за этим несколько секунд. Потом кивнул Алану.

—Заканчивай. Иди и застрели его.

Алан взял карабин, но не сразу поднял его. Он подошёл ближе и, глядя прямо в помутневшие глаза красноармейца, сказал на ломаном, но понятном русском:

—Встань. Умри на ногах. Как солдат.

В его голосе не было ни жалости, ни злобы. Была лишь странная, почти ритуальная строгость. Он, солдат из покорённого народа, служивший тем, кого, возможно, ненавидел, в этот миг пытался вернуть какую-то тень порядка в хаос жестокости. Дать не своему врагу последнюю, пусть и жалкую, возможность сохранить лицо.

Красноармеец, казалось, не понял слов, но понял интонацию. Сверхъестественным усилием воли, хрипя и скрежеща зубами, он упёрся руками в землю и начал подниматься. Это было невероятно, мучительно. Он поднялся на одну, здоровую ногу, держась за ствол дерева, его тело тряслось от напряжения. Он выпрямил спину и посмотрел на Алана. В его взгляде не было благодарности. Было лишь пустое, ледяное принятие.

Йозеф смотрел на эту сцену, и внутри него вскипела ярость, острая и сладкая. Это был вызов. Вызов его власти, его пониманию мира. Алан, этот молчаливый татар, осмелился внести в чистый акт уничтожения низшей расы какой-то свой, жалкий кодекс. Он пытался сделать из скота – человека. Это было невыносимо.

– Как трогательно. – прошипел Йозеф, и его голос прозвучал как удар бича. – Вы устраиваете дуэль? Или похороны со всеми почестями?

Алан обернулся к нему, и в его глазах Йозеф на мгновение увидел не древнюю ненависть от «восточных варваров», не покорность его приказу. Но это было лишь мгновение.

– Он стоит. – просто сказал Алан.

– И прекрасно, – улыбнулся Йозеф. И быстрым, отточенным движением выхватил свой «вальтер» Р38.

Раздались два резких, почти слившихся в один хлопка. Пули вошли красноармейцу в спину, чуть левее лопатки. Он не крикнул. Лишь ахнул, будто от неожиданного толчка, и медленно, как подкошенное дерево, рухнул лицом в мох. Его тело дёрнулось раз, другой и затихло.

Йозеф медленно, с наслаждением убрал пистолет в кобуру. Он подошёл к Алану, который всё ещё стоял, сжимая в руках карабин, и смотрел на тело.

– Видишь, Алан? – заговорил Йозеф, и в его голосе звенела ледяная насмешка. – Ты хотел дать ему достоинство. А я показал ему его истинное место. Он – скот. Его можно забить в любой момент, с любого ракурса. Не в честном бою, а как паразита. Твоя сентиментальность смешна. Она – слабость. И слабость опасная. Здесь, на Востоке, любая слабость смертельна. Запомни это.

Алан молчал. Он лишь опустил голову, смотря на свои сапоги. Но его скулы напряглись, а пальцы так сильно сжали ложу карабина, что костяшки побелели. Это молчание было красноречивее любых слов. Оно было наполнено сдержанной яростью, которую Йозеф почувствовал кожей и которая доставила ему очередную порцию удовольствия. Сломить волю сильного – всегда приятнее, чем мучить слабого.

– Идём, – бросил Йозеф, разворачиваясь к лошадям. – Здесь больше нечего делать.

Возвращение в поместье было стремительным. Сумерки окончательно победили день, натянув над Корюковском тяжёлое, свинцовое одеяло. В окнах домов, где жили офицеры, уже мигал жёлтый, уютный свет керосиновых ламп – жалкие островки иллюзорного покоя в море тьмы.

Йозеф, не задерживаясь, направился к дому Константина Харля. Войдя в прихожую, он сбросил с себя запах леса, пороха и смерти, как сбрасывают мокрый плащ. В кабинете пахло дорогим табаком, кожей и властью. Константин Харль сидел за массивным столом, изучая какие-то карты. Он был без кителя, в расстёгнутой рубашке. Его лицо, обычно выражавшее циничную веселость, сейчас было усталым и сосредоточенным.

– Ну? – не глядя на сына, бросил он.

– Задание выполнено, штандартенфюрер, – отрапортовал Йозеф, встав по стойке «смирно». Затем сделав нацистский салют и сказав «Хайль Гитлер». – Семь красноармейцев ликвидированы. Никакой информации о партизанах получить не удалось. Они предпочли смерть.

Харль наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было ни одобрения, ни порицания. Был лишь холодный, деловой интерес.

—Как ликвидированы?

– Пятеро – после процедуры допроса. – Йозеф позволил себе тонкую, почти невидимую улыбку. – Двое получили шанс. Один не смог им воспользоваться. Второго настигли собаки. Всё чисто.

Константин кивнул, удовлетворённо хмыкнув.

—Хорошо. По крайней мере, повеселились. Этот сброд в лесу должен понять, что брать в плен наших солдат – себе дороже.

Он отложил карту в сторону.

—Вечером я еду с группенфюрером. Будем решать судьбу семей, чьи мужья и сыновья ушли к партизанам. Дело неприятное, но необходимое. Нагоняй из Берлина за «мягкотелость» получать не хочется. Ты и твой татарин на сегодня свободны. Можешь заняться… своими делами.

В последней фразе прозвучал знакомый, товарищески-циничный подтекст. Константин знал о его «увлечениях». И одобрял их, видя в них полезную для рейха черту – беспощадность.

– Ясно, штандартенфюрер. Благодарю, – кивнул Йозеф и, отдав нацистский салют, вышел.

Свобода. У него было несколько часов до возвращения отца. Несколько часов абсолютной власти в его личном царстве. Мысль об этом заставила кровь бежать быстрее.

Он не пошёл сразу в сарай. Вместо этого он вновь вскочил на Агата и медленно поехал по вечерней деревне. Ему хотелось проехаться, остыть, насладиться контрастом между своим положением и жизнью тех, кто его окружал. Это был его личный ритуал, подтверждение его избранности.

Корюковск вечером был картиной, написанной самой безысходностью. Улицы были пусты, но не тихи. Из уцелевших домов доносился приглушённый плач детей, сдавленный кашель, шёпот. Запах гари смешивался с запахом голода – кислым, тошнотворным духом пустых щей и гнилой картошки. Окна были завешаны тряпьём, но сквозь щели пробивались жалкие огоньки самодельных светильников – жирники, кусочки свечки.

Йозеф проезжал мимо колодца. Очередь за водой ещё не разошлась. Женщины с пустыми, впалыми глазами стояли, прижимая к груди вёдра и бидоны. Они боялись пошевелиться, боялись заговорить. Их страх был осязаем, как туман. Он висел в воздухе, густой и липкий. Они боялись не только солдат, но и друг друга, и полицаев из своих же, и даже собственной тени. Каждый день мог принести потерю: дома, скудных запасов, мужа, сына, собственного тела.

Мальчишка лет десяти, грязный и оборванный, сидя на завалинке, беззвучно плакал, вытирая лицо рукавом. Рядом стояла девчонка постарше, его сестра, и гладила его по голове, глядя в пустоту. В её взгляде не было детства. Была лишь древняя, усталая скорбь, непосильная для таких лет.

Йозеф смотрел на них с холодным, аналитическим интересом. Это было именно то состояние, которое требовалось: полная сломленность воли, инстинктивное подчинение, жизнь, сведённая к базовым функциям – выжить сегодня, чтобы, возможно, не умереть завтра. Они были идеальными рабами. Скотом. Его теория подтверждалась практикой. Славянская душа, лишённая хребта жидовской—большевистской пропаганды, легко гнулась и ломалась под грубым нажимом силы.

Он свернул к своему сараю – большому, крепкому строению на отшибе поместья, подальше от глаз. Алан, которого он встретил по пути, молча кивнул, приняв от него поводья. В его глазах по-прежнему стояла каменная стена. Йозеф улыбнулся ему, широко и неестественно.

—Отдохни, Алан. Ты сегодня хорошо поработал. Не думай о том скоте. Он того не стоил.

Татарин ничего не ответил, отвел лошадей. Йозеф почувствовал лёгкий укол разочарования. Ему хотелось большей реакции, но и это сойдёт. За него говорило его молчание.

Он толкнул тяжелую дверь сарая. Внутри пахло сеном, пылью, старым деревом и страхом. Сарай был разделён на две части грубой перегородкой из досок. В одной стояла его койка, небольшой стол с керосиновой лампой и ящик с личными вещами. В другой…

Он зажёг лампу. Мягкий, тёплый свет заполнил пространство, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Во второй части, на толстом слое свежего сена, сидели трое. Мужик-кузнец, его жена и маленький сын. Они прижались друг к другу, как птенцы в гнезде, и при свете лампы вздрогнули, зажмурившись. На грубом деревянном табурете рядом с ними стояла миска с недоеденной баландой и кружка с водой.

А затем его взгляд нашёл её. Сара. Она стояла у дальней стены, прислонившись к ней, будто пытаясь слиться с деревом и исчезнуть. Её вымыли. Грязь и следы слёз с её лица были смыты. На ней было простое, чистое платье, явно взятое из чьего-то гардероба – мешковатое, но целое. Её мокрые, тёмные волосы были гладко зачёсаны назад. Она была похожа на аккуратно приготовленный, поданный на тарелке ужин.

Увидев его, она не бросилась к его ногам. Не закричала. Она замерла, и всё её существо стало одним большим, вопрошающим взглядом. В её огромных глазах жил целый мир эмоций: слепая надежда, животный страх, отчаянная мольба и какая-то детская, наивная попытка понять.

Йозеф медленно снял фуражку, повесил её на гвоздь, снял кобуру с ремнём и аккуратно положил на стол. Каждое его движение было размеренным, спокойным, почти бытовым. Он хотел, чтобы страх уступил место недоумению, а затем – новой надежде.

– Ну, здравствуй, Сара. – сказал он по-немецки, потом повторил на русском. Его голос был тихим, даже ласковым. – Я вижу, тебя накормили. Это хорошо. Ты должна набираться сил.

Она молча кивнула, не в силах вымолвить слова.

Йозеф подошёл к столу, достал из ящика бутылку французского коньяка и два небольших стеклянных стаканчика. Он налил в оба, немного – чисто символически.

—Подойди. – сказал он, не оборачиваясь.

Она послушно, мелкими шажками подошла. Он повернулся и протянул ей один стаканчик.

—Выпей. Это согреет. Успокоит нервы.

Она взяла стакан дрожащими пальцами и залпом выпила жидкость. Коньяк ударил ей в горло, она закашлялась, слезы выступили на глазах. Йозеф мягко улыбнулся.

—Не спеши. Всё нужно делать с чувством, с толком, с расстановкой.

Он сделал маленький глоток из своего стакана, наслаждаясь вкусом и ситуацией. Затем поставил стакан и обвёл взглядом сарай.

—Тебе нравится твоя новая комната? Просторно, сухо. Сена достаточно. Это куда лучше, чем холодная земля или товарный вагон, не правда ли?

– Д… да, господин офицер, – прошептала она.

—Йозеф.– поправил он её. – Можешь называть меня Йозеф. Здесь, в этой комнате, мы можем позволить себе некоторую… интимность.

Он видел, как она напряглась при слове «интимность». Хорошо. Страх должен быть всегда начеку, как струна.

—Твои приёмные родители. – кивнул он в сторону перегородки. – Они в безопасности. Пока. Я сдержал своё слово. А теперь твоя очередь.

Он подошёл к ней вплотную. Она замерла, перестав дышать. Он взял её за подбородок, как делал это утром, но теперь его прикосновение было нежным, почти любовным.

—Ты сказала, что будешь служить. Я запомнил. Но служба бывает разной. Ты можешь мыть полы. А можешь… стать чем-то большим. Моим спутником. Моим другом в этом богом забытом месте.

Он говорил мягко, вкрадчиво, глядя прямо в её глаза, пытаясь проникнуть сквозь страх к тому крошечному островку доверия, который он надеялся там построить.

—Я спас тебя. Не просто от печей. Я спас тебя от участи быть вещью. Для солдат ты была бы просто мясом. Для меня… ты можешь быть личностью. Особенной. Единственной.

Он отпустил её подбородок и провёл пальцем по её щеке, потом по линии ключицы. Она вздрогнула, но не отпрянула. Надежда боролась с отвращением и страхом, и надежда пока побеждала. Она хотела верить. Ей отчаянно нужно было верить в эту сказку.

– Что… что я должна делать? – тихо спросила она.

– Всё очень просто. – прошептал он, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах коньяка, кожи и дорогого мыла. – Ты должна доверять мне. Полностью. Беспрекословно. Ты должна отдать мне не только своё тело… но и свои мысли. Свои страхи. Свои сны. Ты должна позволить мне стать для тебя всем. Судьбой. Защитой. Смыслом. Только тогда они, – он кивнул в сторону перегородки – будут живы. И только тогда ты сама поймёшь, на что способна. Я научу тебя быть сильной. Для меня.

Его рука скользнула с её ключицы на плечо, потом на спину. Он притянул её к себе, не грубо, а настойчиво. Её тело было жёстким, как доска. Он чувствовал, как бешено колотится её сердце.