Читать книгу Дельце Эду - Группа авторов - Страница 1

Дельце Эду

1

Жирдяй – слишком мягкое слово для этой туши. Свинья – слишком простое. Увы, крайне сложно передать словами, всю, так называемую, полноту этого эльфа. Граф Эду Гитор был монументом собственной алчности, живым курганом из плоти, обтянутой парчой. Его руническое кресло, испещрённое мерцающими синими линиями, с глухим гулом парило над каменным полом, источая тонкий запах засохших экскрементов и жира. В кресле была дыра – аккуратный, почти кощунственный вырез, – через которую его задница опускалась вниз, как тесто из миски.

Граф пожирал очередного перепела. Не ел, а именно пожирал – методично, с хладнокровным сосредоточением тюремного надзирателя. Белоснежные, неестественно ровные эльфийские зубы не разрывали мясо, а перемалывали его в паштет вместе с хрупкими косточками. Хруст был негромким, влажным, похожим на звук ломающегося сахарного леденца под ступней. Каждый щелчок челюстей, каждый глоток был ритуалом самоутверждения. Он давно не ходил; его ноги, запрятанные под складками одеяний, атрофировались, превратившись в бледные подушки. Мир он созерцал с высоты своего парящего трона-нужника.

Лишь закончив с птицей, обсасывая последнюю фалангу пальца, он поднял тяжёлые, отёкшие веки. И замер, с пальцем во рту.

На противоположном конце бесконечно длинного дубового стола, в тени, чучела лесного медведя, сидел уродец. Не нищий – нищие до сюда не доходили. Этот был одет в потёртую, но крепкую дорожную кожу, с лицом, будто вылепленным из глины раздражённым слепцом. Он не просил, не кланялся. Он просто сидел, и в его усталой позе была не покорность, а смертельная, накопленная за мили утомлённость. Он смотрел на графа взглядом, в котором не было ни страха, ни отвращения – только холодная констатация факта.

– Что за выродок? – булькнуло у Эду сквозь кашу из мяса и слюны. Слова были лишены формы, как и его тело.

Гость был непоколебим. Только его пальцы, лежащие на столе, слегка постучали по дубу – раз, два, будто отсчитывая последние секунды чьего-то терпения.

Одна из служанок, тень в кружевах, скользнула к трону, как испуганная ящерица. Она наклонилась к обрюзгшему уху, и её шёпот был едва слышнее скрежета зубов.

– Из Квартала Теней, ваша милость. О чём-то договаривались… Месяц назад. Насчёт… некой помехи.

Память в голове графа копошилась медленно, как червь в жире. Месяц… вино… обещание золота… а, та самая помеха. Соперник в торговле рудами. Назойливый, как мушка.

– А-а… – выдохнул Эду, и это звучало как свист пара из котла. Ледяная усмешка тронула его пухлые губы. Он медленно, с театральной неспешностью, принялся облизывать остальные пальцы, один за другим, причмокивая губами. Жир блестел на его подбородке алмазной росой.

– Помню, – произнёс он наконец, и голос его внезапно приобрёл странную, почти музыкальную звонкость – наследие крови, которое не смогла заглушить даже тонна плоти. – Помню. Ну что ж… Добро пожаловать. Угощайся.

Он толстым пальцем, с которого ещё стекал сок, указал на груду обглоданных костей и холодный, застывший жир на серебряном блюде перед собой.

– Покорнейше благодарю за щедрость, граф, – мужчина изогнулся в лёгком, почти насмешливом поклоне, не отрывая спины от спинки кресла. – Но девушка ваша ошибается. В корне.

Граф повернулся к служанке всем своим телом. Это было медленное, геологическое движение. Парчовое кресло вздохнуло жалобным скрипом, а в такт ему, как эхо, по телу налитой жизнью эльфийки пробежала судорога страха. Она уже знала – гнев хозяина всегда стекает вниз, по иерархии, как жир по стенке котла.

– Я Дерек, – произнёс мужчина, поднимаясь.

Стражник в старом, пропахшем потом и ржавчиной доспехе, инстинктивно шагнул вперёд, наложив латную рукавицу на плечо гостя. Не было даже усилия. Дерек смахнул её движением, с каким отряхивают паутину с плаща. Беззвучно, не глядя. Он лишь слегка повернул голову, бросив взгляд через плечо. Взгляд был пустым и глубоким, как колодец в заброшенном дворе. Стражник застыл, выпрямился в струнку, уставившись в каменную кладку сводов, лицо его под забралом стало землистым. Рука, которой он коснулся гостя, медленно опустилась и задрожала.

– Просто Дерек, – продолжил мужчина, начиная свой обход стола. Его шаги были бесшумными, будто он перемещался не по каменным плитам, а по поверхности сознания. – Но вам, господин Эду, я позволю звать себя просто Ди.

Он сделал паузу, дав словам осесть в тяжёлом, пропитанном запахами пира воздухе.

– Подобную фамильярность я разрешаю немногим. Обычно – лишь тем, с кем меня связывает кровь. Или долг. Но вы, сударь, – он мягким жестом обвёл пространство вокруг тучного эльфа, – вы, я смею полагать, достойны такой чести. А потому – Ди. Для вас.

Граф Эду Гитор вжался в своё руническое кресло. Обвисшая плоть его зада, выпирающая из «кощунственного выреза», затрепетала. Это был не гнев – это была первая, чистая волна животного страха, которую он не испытывал десятилетия. Его мир, выстроенный из золота, еды и унижения других, дал трещину.

– П-по как-кому же… делу… – голос его, ещё недавно звонкий, рассыпался в мокрый хрип.

– Ох, право слово, не утруждайте себя лишними словами, – Ди поднял левую руку в благосклонном жесте. Он подошёл вплотную, развернул стоявший рядом дубовый стул с резной спинкой и сел напротив графа, поставив локти на стол. Теперь их разделял лишь угол полированного дерева, заляпанного жиром. Ди сложил пальцы домиком. Его руки были покрыты сетью бледных шрамов, похожих на забытые руны.

В зале воцарилась тишина, настолько плотная, что в ней стал слышен гул магического кресла и собственное свистящее дыхание графа. Эду не знал, куда девать взгляд. Его глаза, маленькие, как свиные, метались по застывшим лицам слуг и стражников. Никто не двигался. Никто не собирался ему помогать. В этот миг с болезненной, почти озаряющей ясностью он понял: вся его мощь – иллюзия. Парча, золото, парящий трон, страх подданных – всё это была лишь сложная сценическая декорация. А этот человек в потёртой коже вошёл со стороны кулис и одним тихим словом остановил спектакль.

Мужчина, сидевший перед ним – человек – внушал ему ужас не угрозами, а самим фактом своего существования. Он ждал. И дождался. Стоило лишь Эду закончить свой гротескный ритуал, насладиться властью над жарким и костями. Дождался, пока граф соблаговолит обратить на него внимание, как на муху. И только тогда он заговорил. И что он сказал? Он подарил ему своё имя. Вернее, его тень. Один слог. «Ди». Воздух, несущийся меж зубов. Ничто. И в этом «ничто» заключалась такая абсолютная сила, перед которой бугрилась и таяла гора графской плоти. Это была не власть над телом. Это была власть над смыслом. И граф, впервые за сотни лет, почувствовал себя голым, маленьким и невероятно, до тошноты, смертным.

– Меня рекомендовал ваш знакомый, – произнес Ди. Голос его был ровным, как лезвие, положенное на бархат.

Граф закатил глаза, и в этой гримасе было что-то жалкое – попытка показать работу мысли там, где давно царили лишь инстинкты. Его взгляд, маленький и свиной, метался по потолку, будто выискивая среди дымных росписей и паутины карту своей памяти.

– Гелмир, – вставил Ди, не дожидаясь конца этого безмолвного фарса. – Уверял он меня, что дело требует… безупречного вкуса. И полного отсутствия брезгливости.

– А-а-ах! – вырвалось у Эду. Это был не возглас осознания, а звук, похожий на хрип лопнувшего меха. Он попытался поднять налитые, как тесто, руки в умилённом жесте, но мышцы, погребенные под слоями сала, лишь дрогнули. Ладони с глухим шлепком упали обратно на подлокотники, заставив руническое кресло взвыть тонким, обиженным гулом. – Гелмир… да, да! Милейший!

Ди молчал. Его молчание было точней любой реплики. Оно заполняло пространство, вытесняя ложную суету.

– Сестрица, – вдруг сник Эду, и в его голосе пробилась театральная, липкая грусть. – Моя бедная, уродливая сестрица. Пропала. Как сквозь землю.

Он устремил на Ди взгляд, в котором пытался высечь искру соучастия. Получилась лишь влажная, жалкая мольба.

– С неделю как, – граф обернулся, и складки жира на его шее поползли, как волны. – Дамита? Прав ли я?

Служанка за его спиной не шелохнулась. Только тень под ее опущенными ресницами дрогнула. Молчание ее было красноречивее любого подтверждения. Это была не правда, а заученный ритуал.

Ди наблюдал. Род его занятий был диссекцией иллюзий. Он видел, как страх превращает тиранов в детей: они не просто падали на спину, обнажая уязвимое брюхо. Они начинали лепетать. Сочинять сказки, где они – жертвы. Граф сейчас сочинял свою.

– Полагаю, ее выкрали, – снова завёл Эду, понизив голос до конспиративного шепота, который все равно булькал, как вода в засоренной трубе. – Видите ли, она должна была стать… моим консортом. Скоро. Очень скоро.

Он снова попытался наклониться, сделать вид, что доверяет страшную тайну. Но смог лишь податься грудью вперед, и его подбородок утонул в жировой складке, как яйцо в тесте.

Ди ждал продолжения. Обычной кульминации этого спектакля. Должен был последовать яростный выкрик, изгоняющий слуг. Шепот в полумраке будуара, сдавленный от «невыносимой боли». Но граф умолк. Он просто смотрел, и в его взгляде читалось лишь одно: ожидание, что сейчас этот страшный тихий человек возьмет его сказку и сделает ее реальностью, избавив от проблемы.

В этом была новая, отвратительная грань. Не просто ложь, а инфантильная, потребительская вера в то, что его выдумку купят.

– Вор заявил о себе? – спросил Ди, поднимаясь. Его движение было бесшумным и окончательным, как вывод, поставленный в конце доказательства.

– Еще… нет, – пробормотал Эду, и в его голосе впервые прозвучала трещина настоящей тревоги. Не за сестру. За себя. План давал сбой.

Ди не спеша обошел парящее кресло. Его шаги не стучали по камню, а будто впитывались им. Он смотрел не на графа, а на пространство вокруг: на жирные брызги на столе, на слишком начищенные доспехи стражника у дальней двери, на легкую, едва заметную рябь на поверхности вина в кубке графа – отзвук дрожи, проходящей через всю эту груду плоти.

Граф, тяжело дыша, вращался на месте, пытаясь не упустить гостя из виду. Его кресло, повинуясь воле, жалобно скрипело, описывая неуклюжие полукруги. Это был танец марионетки, дергающейся за своей собственной ниткой страха.

Ди замер в шаге от служанки. Дамита – на мгновение её взгляд дрогнул и соскользнул в сторону, когда он попытался поймать его под сенью длинных, неестественно густых ресниц. Он был чуть выше нее – редкость для человека среди эльфов. От неё пахло простой помесью полевых цветов, слишком чисто для этого места. Высокий воротник платья скрывал шею, но Ди успел заметить чёрную бархатную ленточку, обвивающую её у основания, как изящный ошейник. Его взгляд скользнул к другой служанке, той, что ошиблась с его визитом. Её шея была открыта, чиста и беззащитна.

Прозрение ударило, тихое и безошибочное, как звук ломаемой кости в далекой комнате.

Ди не стал спрашивать. Вопросы – для тех, кто верит словам. Его инструменты были иного рода.

Одно движение – плавное, выверенное до миллиметра, – и длинная тонкая игла, скользнула под ребра стоявшей служанки. Не для убийства. Для ответа. Её ноги подкосились, тело изогнулось в немой гримасе агонии, но Ди не позволил ей упасть. Он придержал её, наблюдая. На его рукав хлынули не крики – их не последовало, – а слёзы. Они бурно, по-детски навернулись на её небесно-голубые глаза, но девушка, стиснув зубы, яростно смахнула их рукавом. Она выпрямилась, приняв неестественную, скованную позу, но на ногах. В её взгляде сквозь боль читался не ужас, а знакомая Ди ярость – ярость загнанного зверя, выученного держать пасть на замке.

Граф, наблюдавший за этой пантомимой с тупым недоумением, выпустил булькающий звук.

– Если мне не изменяет память, – голос Ди прозвучал спокойно, как лекция в пустом зале, – подветвь Геторов практикует инфицирование паразитом Каэр'нул для маркировки… или уродования неугодных. Правда ведь?

Лицо графа стало иным. Всё его бугристое, обрюзгшее естество сжалось, как гигантский моллюск, тронутый раскаленным железом. На секунду из-под маски самодовольной гнили выглянуло что-то настоящее. Ди в этом и нуждался.

Он резко шагнул вперёд, его руки, сильные и жилистые, вцепились в запястья графа, вжимая их в резные рукояти трона. Близко. Очень близко. Глаза. Вот что нельзя изменить. Эльфийскую лазурь радужки, достойную драгоценного сапфира, можно было лишь выжечь. Ди всмотрелся. И увидел. В глубине той синевы, у самого зрачка, тончайшие, едва заметные фиолетовые прожилки. Не дефект. Не болезнь. Последствие. Будто драгоценный камень треснул и был «залатан» мерзкой, пульсирующей плотью изнутри.

Без единого слова, одним мощным толчком от бедра, Ди отшвырнул руническое кресло. Оно, жалобно взвыв, понеслось назад, рассекая спертый воздух, и остановилось лишь в шести метрах, с глухим стуком ударившись о каменную колонну. Служанка позади успела отпрыгнуть – не от страха за графа, а инстинктивно, как от летящего обломка. Служанка же стоявшая позади графа шагнула в сторону ещё до толчка. Ди это тоже подметил.

Мужчина повернулся к стражникам. Их руки замерли на эфесах мечей. Но тела не двинулись с места. Ни один мускул не дрогнул, чтобы защитить своего повелителя. В проемах дверей не появились новые фигуры. Только девушка, которую он уколол, смотрела на него теперь не со страхом, а с хищным, жадным любопытством. Она узнала в его действиях родной язык боли.

– Мои методы могут показаться вам дикими, – произнес Ди, его голос вновь обрёл ту размеренную, почти скучную интонацию. Он поднял взгляд к коптящим сводам, будто сверяя свои поступки с незримым, одному ему ведомым уставом. – Но поверьте, они фундированы. Я не гадаю. Я знаю. Следую, если угодно, вымощенной тропой, и всегда добираюсь до её конца.

Со стороны колонны послышалось шипение магических рун. Граф медленно, как опозоренный дирижабль, поплыл обратно к столу. На его лице не было ни ярости, ни унижения. Была пустота – та самая, что остается, когда ложь спадает, обнажая жалкий, ничем не прикрытый страх.

– Так… ты… ты найдешь ее? – голос Эду был тихим, лишенным всякой театральности. Это был голос клиента, который понял, что нанял не слугу, а хирурга, и теперь боится скальпеля.

– Да, – ответил он просто, и это прозвучало не как обещание, а как приговор. – В этом можете не сомневаться. Мне уже всё ясно.

Он затребовал право. Улики, взгляды, воспоминания. Вот, что интересовало его в первую очередь. Граф пытался навязать свои условия.

Ди не спорил. Не пытался что-то выиграть или использовать припрятанный козырь. Споры были для тех, кто сомневался в исходе. Вместо этого он позволил графу сохранить иллюзию контроля – последнюю и самую жалкую из его иллюзий.

Эду, тяжело дыша от напряжения и ярости, согласился выдать пропуск. Но не просто так.

– Единожды, – прошипел он, и слюна брызнула на пергамент, который ему подали. – До заката. Смотри в оба, господин Ди. Солнце здесь садится быстро.

Условие было обставлено с подковыркой, достойной его жалкой натуры. Ди получил неограниченный доступ. Ко всем помещениям. Даже в личные покои графа. Но магический контракт, выжженный эльфийскими рунами по краям пергамента, был составлен с изящной жестокостью:

«По истечении означенного срока сей пропуск обратится в пепел. Всякий, обнаруженный в пределах владений Гиторов (в данном случае, сего замка) без действующего разрешения, будет считаться нарушителем и подвергнется немедленному заключению в Нижние склепы. Сила сего слова скреплена кровью и древом.»

Ди склонил голову, изучая текст. Не ограничение по времени его заинтересовало, а формулировка. «Обратится в пепел». Не истечёт. Не аннулируется. Сгорит. Как будто сама материя документа стыдилась своего содержания и стремилась к самоуничтожению.

– Уверяю вас, граф, – произнёс Ди, аккуратно складывая пергамент и пряча его в потайной карман под плащом, – даже с моими методами вторгнуться в ваше личное пространство будет невозможно.

Он сделал паузу, дав словам повиснуть в тяжёлом воздухе.

– В него уже кто-то вторгся. И сделал это так тихо, что даже стены не заметили. Моя задача – найти не дверь, которой он вошёл. А дыру, которую он оставил.

Лицо графа, ещё секунду назад расплывшееся в мерзкой, торжествующей ухмылке, застыло. Ухмылка превратилась в гримасу, будто его ударили в солнечное сплетение, о котором он и позабыл. Он хотел что-то сказать – протестовать, кричать, – но из его горла вырвался лишь новый, влажный хрип.

Ди уже повернулся и шагнул к массивным дверям. Он не оглядывался. Его тень, длинная и худая, на мгновение перерезала луч полуденного солнца, лившийся из высокого окна и заливавший графа.

И граф остался.

Остался один в центре своей безмерно просторной, ослепительно яркой залы. Лёгкий дымок от сгоревшего на жаровне жира колыхался в столпе света. Пылинки танцевали в лучах, беспечные и невесомые. Он сидел в своём парящем кресле-нужнике, огромный, неподвижный, застывший где-то посреди вязких, липких мыслей, которые не могли сложиться в форму. Внутри него урчало. Голод? Нет. Старое, глухое недовольство – тем, что мир больше не подчиняется, тем, что страх вернулся и поселился под рёбрами, тем, что даже собственный замок теперь стал полем битвы, на которое он выпустил тихого, знающего хищника. И всё же, единственной мыслью, что подчинила теперь все его мысли было: «трапезничать!»

2

Замок не просто стоял на скале. Он вырастал из неё, как раковая опухоль из кости. Изначально это был Аэлерон – «Холм Ясного Зрения»: ажурная эльфийская цитадель из белого известняка, чьи башни пронзали облака, а галереи парили над рекой. Теперь от той красоты остались лишь фрагменты, словно полупереваренные кости в гигантском желудке. Гиторы, младшая и самая алчная ветвь рода, захватив крепость, принялись обрастать ей. Каждое поколение пристраивало что-то массивное, утилитарное, безвкусное. Гранитные бастионы облепили изящные стены, глухие арки замуровали стрельчатые окна, грубые кирпичные короба вросли в лёгкие террасы. Аэлерон умер. Родился Гиторхольм. Те, кто смел, звали его просто «Каменным Брюхом».

К замку вели два пути, отражавшие его двойственную природу. Парадный, через «Двор Тщеславия», был вымощен плитами с инкрустацией из цветного мрамора – некогда сложной мозаикой звёздного неба, ныне потрескавшейся, загаженной птицами и засыпанной песком. Над этим позорищем возвышались статуи предков Эду: гипертрофированные мускулистые тела в стиле человеческих имперских героев, водружённые на изящные эльфийские постаменты. Лица, вырезанные с упрямым желанием выглядеть грозными, казались лишь одутловатыми и недовольными. Массивные дубовые ворота, окованные чёрным железом с вычурными, но грубыми узорами, всегда были закрыты. Они не защищали – они лишь демонстрировали непроницаемость.

Настоящая жизнь билась у Северных, хозяйственных ворот. Здесь, в вечной грязи, среди луж, раздавленных овощей и рыбьей чешуи, стоял запах подлинной власти замка: навоза, влажного дерева и денег. Сюда ежедневно въезжали десятки повозок, нагруженных бочками вина, мешками зерна, клетками с перепелами и целыми тушами быков. Это была открытая вена, питающая ненасытную утробу.

Минуя её, попадаешь в мир, разделённый на строгие уровни, подобно пищеварительной системе.

Верхний уровень – Пищевод Показной Мощи – начинался с Галереи Предков. Длинный, плохо освещённый коридор, где портреты по мере приближения к залу становились всё мрачнее и тучнее. Последние, изображавшие ближайших предков Эду, были откровенной ложью: художники пытались смягчить контуры, спрятать второй подбородок, придать взгляду хоть каплю благородства. Не получалось. Завершал галерею сам Эду – настолько огромный, что картина занимала всю стену, напоминая скорее ландшафт, чем портрет.

А за ней – Пиршественный зал. Гигантские гобелены со сценами охоты были покрыты вековым слоем жирной пыли, превратившей эльфов в призраков. На потолке, среди фресок со звёздными атласами, копошились огромные паутины, сотканные поколениями пауков и подрагивавшие от низкого гула магического кресла. Камины, каждый размером с комнату, стояли холодные – граф экономил на дровах, предпочитая дешёвую магию, поддерживавшую вечную сырую прохладу. Воздух был тяжёл и сложен: ноты старого вина, воска, затхлости и постоянно витавшего, едва уловимого запаха разложения.

Средний уровень – Желудок Личных Пороков – включал покои графа. Его опочивальня под парчовым балдахином больше походила на операционный зал цирюльника: рядом с гигантской кроватью стояла система блоков и лебёдок, позаимствованная у грузового лифта, чтобы втаскивать тушу хозяина. Повсюду – столики с ночными горшками, серебряные колокольчики для вызова слуг, кувшины с вином и тарелки с закусками «на всякий случай». Запах здесь был гуще – сладковато-гнилостный, с примесью дорогих масел и пота.

Ванная, облицованная потускневшим мрамором, могла бы поразить размерами. В центре – бассейн-ванна. Но её использовали редко. Чаще наполняли переносной чан, в котором граф мог «париться». Фрески на стенах, некогда изысканно-эротические, расплылись от влаги в непристойные, пугающие силуэты.

Нижний уровень – Кишечник Рабского Труда – был царством шума, пара и страха. Главная кухня – это ад в миниатюре. Десять пылающих очагов, рев котлов, дым, застилающий глаза. Повсюду висели туши, со столов стекали ручьи крови и жира. Царил тут шеф-повар Губерт, краснолицый человек, бывший армейский кашевар, чья ярость была легендарна. Он мог швырнуть раскалённую сковороду в медлительного поварёнка, но его бульоны были столь же совершенны, сколь и его тирания. Здесь всегда пахло жизнью – грубой, кипящей, выжатой до предела.

Рядом – казармы стражи: сырые помещения с нарами, пропахшие потом, ржавчиной и кислым вином. Доспехи – сборная солянка из старых эльфийских кирас и грубых человеческих лат. Стража, сборище опустившихся эльфов, наёмников-людей и полукровок, служила не из верности, а за регулярный паёк и жалование. Их капитан, эльф Лориан, когда-то уважаемый воин, теперь лишь с мутным от выпивки взором наблюдал за упадком, в котором сам утопал.

Подземный уровень – Склеп Тайн и Отбросов – был сердцем тьмы. Нижние склепы – бывшие винные погреба Аэлерона, превращённые в ледяные, полузатопленные камеры без света. Туда сбрасывали провинившихся, и немногие возвращались. Глубже лежали забытые эльфийские катакомбы – замурованные, заросшие кристаллами соли и плесенью. Там ещё сохранялась изящная кладка, сухие фонтаны в форме лилий и, возможно, эхо древней магии.

Ди взирал на это уродство совершенно беспристрастно. Век, в котором ему довелось родиться, был соткан из руин былого величия.

Очередной нарыв, – думал он, выходя из катакомб. – Кто-то скоро выдавит и его.

Наверху кипела жизнь.

Тени в кружевах и холщовых фартуках. В основном молодые эльфийки из обнищавших ветвей рода или дочери должников. Их учили быть невидимыми: скользить бесшумно, не поднимать глаз, растворяться в воздухе. Их отличала одна деталь, которую подметил Ди: почти все они носили высокие воротники и тонкие бархатные ленточки на шее – изящные ошейники, скрывавшие нечто под кожей. Они жили в вечном страхе, но и среди них были свои альянсы, тихая ненависть и редкие вспышки солидарности.

Были здесь и несколько занятных личностей. Впрочем, где бы ты ни оказался, всегда найдётся тот, кто пусть и не выделяется, но явно красит своё место.

Например, Боргут – садовник-орк. Молчаливый гигант, чьи руки, размером с лопату, могли нежно привить розу. Он один заставлял цвести Верхние сады (жалкие, подстриженные кусты и полумёртвые серебристые деревья) и плодоносить Нижние огороды – буйные, грязные и невероятно щедрые. Его уважали и боялись все. Он был кровеносной системой замка.

Или вот Крошка – вор и дегустатор. Юркий полуэльф с обонянием летучей мыши. Он порхал по кладовым, пробуя вина и сыры, знал все тайные ходы и сплетни. Его лояльность измерялась в монетах и лакомствах.

Мара, «Сухорукая». Хозяйка прачечных, старая эльфийка, чьё лицо было испещрено морщинами, как карта забытых дорог. Она отстирывала грехи Гиторхольма десятилетиями. Её прачечные, пропахшие щёлоком и кислым потом, были центром информации. Она всё видела, всё помнила и хранила молчание – самую крепкую валюту в замке. Возможно, только она одна ещё помнила истинный облик Аэлерона.

Всё, как и везде, – думал Ди.

Замок дышал очередными противоречиями. В парадных залах, залитых холодным светом кристаллов, царила мёртвая, стерильная тишина. В кухнях и подвалах – кипела грязная, вонючая, но настоящая жизнь. Великолепие Гиторхольма было бутафорским, сценическим, как позолота на дешёвой лепнине, уже осыпавшаяся и обнажившая гнилой гипс. Его уродство было фундаментальным, структурным – уродством организма, изменившего своему предназначению и разросшегося в чудовище.

И когда Ди вышел из пиршественного зала, он шагнул не просто в коридор. Он ступил в эту экосистему разложения. Каждый жест служанки, смирявшийся при его приближении; каждый взгляд стража, упёршийся в каменную кладку; каждый запах – от медового аромата в покоях до вони сточных канав – был для него симптомом. Гиторхольм был не местом действия. Он был пациентом, трупом, уликой. А Ди пришёл, чтобы провести вскрытие.

И всё же, это была ложь. Забава под стать местным.

Наблюдение, вопросы, эта виртуозная игра в гостя-любопытства – всё это была блестящая мимикрия под действие. Ди не изучал замок. Он откусывал от него по крошке, растягивая трапезу, боясь добраться до главного блюда, которое могло оказаться или пустотой, или ядом. Его смех с Боргутом, беседы с Марой, часовые бдения в библиотеке над потрескавшимися счетами – всё это была сложная система ритуалов, призванных отдалить финальный, неизбежный жест: поворот ключа в замке той комнаты.

Он понял это, когда поймал себя на том, что уже час бродит по Северному двору, прислушиваясь к тому, как хозяйственный ветер воет в амбразурах бывших эльфийских беседок. Солнце уже не палило, а лишь цеплялось багровым когтем за зубцы «Каменного Брюха».

Делать было больше нечего. Все нити, за которые он дёргал, обрывались, упираясь в одну и ту же глухую стену. Все слуги, что смели говорить, натыкаясь в разговоре на тему консорта, замирали, будто их язык упирался в невидимый обруч на шее. Даже вездесущий Крошка лишь мотал головой, его обычно болтливое лицо внезапно обретало возраст и мудрость не по летам. «Там не пахнет, господин. Совсем. И это самое страшное».

Страх Ди был не иррациональным. Он был профессиональным. Он, патологоанатом реальности, боялся не призрака или проклятия – их можно препарировать, описать, положить в банку с формалином. Он боялся столкнуться с чем-то, что не поддаётся анализу. С тишиной, которая не будет метафорой, а окажется физической субстанцией. С пустотой, которая окажется не отсутствием, а присутствием ничего. Или, что было самым кощунственным для его ума, – с банальностью. С пыльным чуланом, грудой сломанной мебели и простым, «человеческим» горем, на которое не наклеишь ярлык «аберрация» или «артефакт».

Замок, казалось, чувствовал его нерешительность. Каменные стены, днём бывшие просто массивными, теперь мягко давили на виски. Воздух в коридорах стал гуще, сладковато-затхлым, как в лёгких спящего великана. Гиторхольм замер в предвкушении. Он ждал, когда пришелец наконец дотронется до его старой, не заживающей раны – комнаты, которая была не помещением, а ампутированным органом, шрамом на теле крепости, чёрной дырой, поглотившей часть его истории.

Ди перестал бродить. Он замер посреди Галереи Предков, где краска на портретах в потухшем свете казалась синяками. Все его блуждания были лишь подготовкой. Суетливой, многословной, полной ложных целей. Теперь подготовка кончилась. Ритуал отдаления был исчерпан до дна. Оставался только чистый, холодный акт воли, простой, как удар скальпеля.

Он сделал глубокий вдох, впустив в себя запах камня, тления и вековой пыли – последнее полнокровие мира перед операцией.

И повернул прочь от галереи. Направился в сторону спален, к двери, которую обходил десятки раз, но ни разу не видел по-настоящему. Он шёл не как исследователь, а как хирург, наконец поднявшийся от изучения истории болезни к столу.

Лестница поднималась перед ним не каменным маршем, а спиралью сомнений. Каждая ступень отзывалась в висках глухим гулом – то ли его собственная кровь стучала, то ли замок, этот гигантский барабан, отбивал такт его промедления. Он шёл медленно, с расчётливой, почти показной неспешностью, будто время ещё можно было обмануть, растянуть, как кожу на барабане. В голове, обычно ясной и методичной, стояла не мысль, а её отсутствие – тягучая, серая пустота, в которой плавали обрывки фраз Боргута, запах щёлока из прачечных и холодное сияние мрамора в зале. Идей не было. Была только дверь в конце этого коридора, магнит и бездна одновременно.

На нужном этаже воздух переменился. Не в лучшую сторону – просто стал другим. Сырость подвалов здесь сгустилась в затхлую прохладу, пропахшую не свежестью, а старой штукатуркой, воском и чем-то ещё – сладковатым, лекарственным, как мазь на гниющей ране. И тут он увидел её.

Эльфийка в тех же серых кружевах, что и все, тень среди теней. Она скользила вдоль стены, касаясь шершавого камня кончиками пальцев, будто читая немую летопись позора этих стен. Но она не была частью монотонного действа. Её фигура разрезала полумрак коридора диссонансом – грубым, чёрным, уродливым.

На её лице, точнее на том месте, где должен был быть левый глаз и часть скулы, лежала тряпица. Не изящная маска, не бархатная лента – кусок грубого, поношенного холста, чёрного, как старая кровь или печная копоть. Она была привязана небрежно, почти враждебно к изяществу её черт, и эта небрежность кричала.

Излишне свободная служанка заметила его не сразу. Или, быть может, лишь сделала вид. Её движение было беззвучным, привычным, но в нём читалась не рабская покорность, а усталая автоматичность существа, которое уже давно съёжилось вокруг своей боли, как моллюск вокруг песчинки.

Ди замер. Его «вскрытие» замка, его карта разложения, его умные диагнозы – всё это сжалось в один точку, в этот кусок грязной ткани на лице эльфийки. Здесь не было аллегории. Не было метафоры «каменного брюха» или «пищевода тщеславия». Была простая, физическая реальность: в этом месте что-то калечит. Что-то отбирает куски у живых и заставляет их ходить с этими дырами, прикрытыми тряпьём. Сколько потребовалось подопытных, чтобы подогнать глазной шар под носителя?

И в этот миг он понял, что боялся не той комнаты. Он боялся именно этого – окончательной, неопровержимой конкретики зла. Боялся, что за дверью он найдёт не тайну, а причину. Причину этой тряпицы, этих ленточек на шеях, этого затхлого запаха разложения, витающего над мрамором. Он боялся увидеть механизм, простой и чудовищный, который перемалывает изящные лица в кровавое месиво и заставляет прикрывать его чёрным холстом.

Эльфийка повернула голову. Единственный видимый глаз, цвета потускневшего серебра, встретился с его взглядом. В нём не было ни страха, ни мольбы, ни даже удивления.

Она молча отвесила едва уловимый поклон – жест призрака призраку.

Ди быстро срезал расстояние между ними. Возможно, даже слишком быстро. Замок подкинул ему мгновение. Лёгкую передышку. Возможность собраться с силами. Он видел в ней каплю настоящего.

Повязка на ее глазу была дешевой – грубая ткань, плохо скрывающая выпуклость сферы под ней. У богачей переговорные линзы вживляют в пустую глазницу, и не отличишь от живого. У тех, кто победнее, они мутные, с тусклым свечением. А это была просто повязка.

Дерек решил давить. Иного здесь было не дано. Он уже зарекомендовал себя таким человеком.

Эльфы. Тяжёлые существа – во всех смыслах. Для них размер – это валюта. Во всяком случае, они вам скажут именно так. Их метаболизм, их магия – все завязано на полноте. Худоба – клеймо слуги. Каждая складка на дорогом камзоле, каждое округление щеки – тихий крик о статусе. «Смотри, во мне плещется первородная сила. Смотри, как ничтожны все вокруг.» Эта же… эта была тростинкой. Искусственно спущенной. Прислуга высшей лиги. Услада для человеческих глаз.

– Слушай, – его голос прозвучал резко, заставив ее вздрогнуть. Ди поймал ее взгляд единственным глазом и не отпускал. – Кто обслуживает твоего хозяина?

Вопрос странный. Он мелькнул у него в голове ещё по прибытии. Но за всё время здесь он не заметил ни единого существа, подходящего на эту роль.

Она смотрела на него с тем немым недоумением, которое часто выдают те, кто привык, что их не видят. Потом медленно, слегка неуверенно, ткнула пальцем в собственную грудь.

– Я не о том, – Ди прошипел, шагнув вперед. – Я об услугах слегка другого порядка.

Она отвела взгляд. Ее пальцы, длинные и слишком тонкие, беспокойно затеребили шов на юбке.

– В этом случае… никто, – голос едва долетел. – Он… не функционален.

Ленточка повязана, – заметил Ди, – но эта, почему-то, говорит.

– Не сомневаюсь, – мужчина осклабился, без юмора. Ухо ловило каждый шорох в пустом коридоре. Тишина была слишком гулкой, чтобы быть пустой. – Ты связист? – он постучал пальцем по своей повязке, потом перевел жест на ее глаз.

Короткий, едва заметный кивок.

– И что, хочешь поковыряться в моей черепушке? Наладить контакт? – неожиданно твёрдо спросила эльфийка.

– Подумываю, – ответил Ди.

И тогда она сделала это. Не как соблазнительница, а как техник, демонстрирующий поломку. Пальцы нашли скрытую застежку на боку юбки – щелк. Затем несколько пуговиц на блузке, расстегнутые снизу-вверх. Ткань она отодвинула в сторону, обнажив живот.

Кожа была натянута, как пергамент на барабане, пронизана синевой прожилок. И под ней… двигалось. Не пульс, не мускул. Отчетливые, угловатые шевеления размером с фалангу пальца. Будто кто-то засунул под кожу пару огромных мертвых тараканов и зашил. Они медленно перебирали хитиновыми лапками, выпирая желтоватыми буграми. Пожиратели маны. Самая дешевая, самая надежная система контроля. Их подсаживают личинками в детстве, и они растут вместе с хозяином, пожирая его внутреннюю силу, его потенциал, его суть. Делая его управляемым. Безопасным. Нищим в самом прямом смысле. Ди заметил лёгкий шов на боку.

Недавнее «понижение»? Могли бы полностью избавиться от шрама. Почему оставили? Халатность в таких делах эльфам не присуща. Всё должно было выглядеть естественно, даже если операция сделана так поздно.

Она смотрела на Ди, не дыша. Ее лицо было каменной маской, но в глазу стояла бездонная, древняя усталость.

– Ну что? – ее голос был шепотом лезвия, скользящего по коже. – Все еще хочешь впустить меня в свою голову?

Он медленно выдохнул, и только сейчас заметил, что сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони. Отвращение холодной волной подкатило к горлу. Но вместе с ним – острый, пронзительный интерес. Такой инструмент… такая точка доступа…

– Теперь, – ответил Ди, заставляя голос звучать ровно, – мне только интереснее.

Он взял её под руку и потащил за собой. Девушка заправлялась на ходу. Перед комнатой консорта они остановились.

Ди толкнул дверь. Воздух ударил в лицо – спертый, густой от пыли, но не затхлый. Пахло застоявшимися духами, сухими цветами и кожей. Свет из коридора упал на кровать. Широкая, низкая, с резным изголовьем из темного дерева. Постель была не застелена. Покрывало сброшено на пол, простыни скомканы, как будто с нее вскочили. На наволочке – две вмятины, четких, глубоких. Спали двое.

Прямо напротив, у стены, стоял туалетный столик. Зеркало в серебряной раме затянуто паутиной из пыли, но перед ним лежали вещи в идеальном порядке: серебряная щетка для волос, флакон с недопитой жидкостью янтарного цвета, шкатулка для украшений, приоткрытая. Внутри – бархатные гнезда. Все пустые.

Ди шагнул глубже, вонзил взгляд в детали. Стояла мебель. Ее унесли. На каминной полке – симметричные прямоугольники без пыли. Снимали портреты. У окна на подоконнике – высохший горшок с цветком. Земля потрескалась, но сам стебель не сгнил. Засох на корню, будто жизнь выключили одним щелчком.

Комната не была разгромлена. Ее обесточили. Аккуратно, методично, не оставляя следов борьбы, но вынув из нее душу. Забрали не вещи. Забрали присутствие. Осталась лишь оболочка, да эта пыль, осевшая на внезапно остановившемся времени.

Ди заглянул под столик, наклонился ниже, вскинул простынь. Пробка от флакона закатилась под кровать. Он поднялся и повалил кровать на бок. Взял пробку. Закупорил флакон. Спрятал его в карман.

– Выходные бывают? – Ди повернулся к эльфийке замершей в проходе.

Та пожала плечами.

– А чуть более точно, – попросил Ди поворачивая оконную ручку.

– В конце недели, кажется.

– В субботу?

Ди открыл окно. Горшок упал с подоконника. Разбился. Земля разлетелась о всей комнате. Он повернулся в сторону девушки, она, будто ожидая этого, кивнула в ответ.

– Через два дня, – улыбнулся Ди, – я буду ждать у северных ворот. Пробуду я там с самого рассвета, но лишь до полудня. Если надумаешь – найди меня там.

Он раскинул руки в стороны и за его спиной, в проёме отворённого окна появилась уродливая птичья фигура. Она вцепилась лапами в его плечи и потянула за собой.

Девушка подбежала к окну, упёрлась руками в подоконник и выглянула наружу. Ветер трепал её волосы, единственный глаз слезился, но никого не было. Лишь стихия и город внизу, постепенно готовящийся к приходу ночи.

3

Если эльф не уродлив снаружи, значит он уродлив внутри. Это константа нашего мира. Нечто подобное вбивают людским детям с малых лет. Если с Каменным Брюхом всё было понятно, то, что же сказать о городе что раскинулся у его изуродованных ног?

Аэлерон.

Имя это, лишь отражение былого. Тяжкий вздох по утраченному. Рудимент памяти. Такой лёгкий и призрачный, как та мгла воспоминаний, что бережно кутает скалу в лунные ночи. Камень был благосклонен. Ибо скала не царила и не парила – она струилась. Мягким, плавным каскадом известняка цвета слоновой кости и молока, она не возвышалась над миром, а служила ему пьедесталом для чуда.

На её вершине, бывший некогда, Аэлерон. Замок Ясного Зрения. Не крепость – нет. Дерзновенная, воплощенная мысль о красоте. Его шпили не просто выверенная укладка камней. Это рост. Ребёнок заботливого эльфа-архитектора. Они – башни – росли, как кристаллы в геоде. Они были тонкими до прозрачности, легкими до невесомости, и в лучах заката не отбрасывали тени, а лишь золотились изнутри, словно пергамент перед свечой. Казалось, дуновение ветра заставит их звенеть, как стеклянные колокола, а сильный порыв унесёт прочь, в небеса. С этих высот город внизу не был картой – он был партитурой, живой и дышащей, где каждый дом был нотой, а улицы – плавными пассажами. Но это было давно. Мало кто из снующих внизу помнил истинное величие Аэлерона. С малых лет над ними тяжёлой язвой свисал Гиторхольм. Как лжепророк, добравшийся наконец до истины и обратившийся скотским богом.

Внизу же, куда так стремился Ди, был Ильмар.

Был? Нет. Уж это слишком грубо по отношению к тому месту, что смиренно ожидало падения беглеца. Город не лежал у подножия скалы – подобное кощунство удел людского! Ильмар прорастал из горы, становясь её естественным, роскошным продолжением. Это была не просто монструозных размеров крепость, это было приглашение. Вызов, если угодно. Не телу, уставшему с дороги —душе, израненной грубостью материального мира. Сюда приходили не для того, чтобы найти. Сюда тянулись забыться – и в этом забытьи обрести себя заново. Подобно огненному фениксу, здесь обращались пеплом и возжигались вновь.

Скала была не утесом, а альма-матер, кормящей грудью из хрустальных жил. По её светлым бокам струились не акведуки, а слезы радости земли – сети тончайших желобов из литого горного хрусталя. В них, никогда не мутнея, текла ледниковая вода, холодная и сладкая, как первый поцелуй. Она наполняла чаши фонтанов, высеченных в виде раскрывающихся лилий, и поила Серебристые Рощи. Деревья эти были детищем магии и любви: их кора отливала бледным серебром, а листья, чешуйчатые и гибкие, медленно колыхались даже в штиль, издавая шелест, похожий на отдалённый смех. Ночью они светились собственным, фосфоресцирующим светом, превращая террасы города в лагуны, залитые призрачным, лунным сиянием. А вода, прежде чем упасть в реку, танцевала. Она сбегала по тридцати трем террасам-каскадам, и каждый уступ был настроен древними певцами-гидромантами. Капли, разбиваясь о резные чаши, рождали не брызги, а звуки – чистые, ясные ноты. Вместе они складывались в бесконечную, меняющуюся с временем года мелодию – «Сердцебиение Ильмора». Его можно было услышать в любой точке города, тихий, успокаивающий пульс гармонии.

Река. О, река! Это был не поток, а растянутый во времени и пространстве аккорд. Лираэль – Песня Утра. Её вода не была просто прозрачной. Она была ясновидящей. Глядя в её глубину, человек ли, эльф ли, пусть даже гном, тифлинг или орк, видел не камни, а отблески собственных самых светлых воспоминаний: лицо первой любви, смех ребёнка, тишину родного дома. Форели в её струях были не рыбами, а живыми слитками солнечного света, их чешуя вспыхивала золотом и перламутром. Через Лираэль были переброшены мосты, но это слово кощунственно. То были Лозвильные Артерии – живые существа, полурастения-полукамень. Их семена, похожие на слезинки, бросали в воду мастера-дендриты. Стебли искали опору, обвивали заложенные эльфами тонкие алмазные нити, и на воздухе их плоть каменела, становясь прочнее гранита, но сохраняя гибкость и хрупкую, почти невыносимую красоту кружева. По этим артериям струился свет – мягкий, золотистый, пульсирующий в такт тому самому «Сердцебиению». Идти по такому мосту значило чувствовать, как под ногами бьется живой пульс мира.

Архитектура Ильмора отрицала саму идею строительства. Она была сотворчеством. Эльфийская грань – это музыка, застывшая в спиралях, стремящихся ввысь, в окнах, которые были не проёмами, а порталами в иные, более светлые измерения. Но в эту песню вплетались иные голоса. Рука человека привносила тепло, теплоту очага. Покатые крыши из обожжённой глины цвета тёплого мёда, массивные дубовые балки, темнеющие от времени, широкие террасы, где в медных горшках цвели герань и базилик. Здесь пахло хлебом, сушёными травами и уютом прожитых лет. А тифлинги, дети пламени, вносили свою страсть. Их дома были не кузницами, а алтарями элементаля огня. Фасады украшали не грубые решётки, а извивающиеся, как языки пламени, узоры из чернёного серебра и красной эмали. Ночью с их остроконечных шпилей струился не дым, а тёплый, сияющий пар, который, поднимаясь, складывался в мимолётные, горящие в небе руны – послания стихии. Звук их работы был не грохотом, а частью симфонии: глубокий, чистый удар магического молота об адамантий, отдавался низким, вибрирующим звоном, вступавшим в диалог с водопадами и ветром в листве.

Запахи… Здесь они были не фоном, а путеводной нитью. Воздух Ильмора был слоист, как драгоценная парфюмерная вода. Его основа – холодный, чистый аромат горного воздуха, смешанный с озоном после дождя. На него накладывался пьянящий, почти опьяняющий дух ночных цветов из Садов Безмолвия: лунный жасмин, испускавший аромат только в полнолуние, и сребролист, от которого исходил запах свежего снега. От террас с травами Садов Певцов тянулись тончайшие шлейфы полыни, чабреца и мяты, собранных на рассвете девушками в белых одеждах. А из дверей домов и мастерских лились густые, тёплые волны: дрожжевого запаха хлеба, выпекаемого на закваске из векового эльфийского мха; томлёной в вине и мёде дичи; сладкого дыма ароматических поленьев. И над всем – едва уловимое, но постоянное дыхание магии, запах старинного пергамента, влажного мха и озона, витавший вокруг древних камней мостовой, которые помнили шаги создателей.

Агоры Ильмора были не рынками. Это были выставки даров мира. Под навесами из струящегося шёлка, окрашенного в цвета заката, товары лежали не для продажи, а для благоговейного созерцания. Фрукты, выращенные в симбиозе с дриадами, светились изнутри мягким светом. Рыба, пойманная на шёлковые лески певцами, замирала в прозрачном льде, сохраняя иллюзию движения. Ткани были легче воздуха: их ткали из облачной паутины и тумана, пойманного в горных ловушках. Кристаллы здесь не сверкали – они вибрировали. Касаясь их, можно было услышать тихую, индивидуальную мелодию каждого камня. Сюда приезжали не торговаться, а участвовать в ритуале красоты. Купить что-то значило не взять, а принять дар, впустить частицу этой гармонии в свою жизнь.

Ночь не гасила Ильмор. Она раскрывала его внутреннюю суть. Город не горел уличными огнями – он излучал свет изнутри. Фонари были сосудами из тончайшего фарфора, где жили прирученные световые духи, альвы малого чина. Их сияние было живым, пульсирующим, и они откликались на настроение прохожих, становясь то ярче, то приглушённее. Мостовые, вымощенные плиткой со вплавленными частицами светящегося мха, мягко светились нежно-зелёным, указывая путь. Окна домов не были чёрными квадратами – они источали тёплое, медовое сияние кристаллов-сердечников, что веками копили солнечный свет. А высоко в небе, в танце с луной, кружили Великие Альвы, духи-хранители Аэленора. Их полупрозрачные формы переливались всеми цветами северного сияния, и их хор, не слышимый уху, но ощущаемый кожей и сердцем, был чистым, всепроникающим ощущением благодати.

Это был не лакомый кусок. Это была последняя незапятнанная глава из великой поэмы мира. Жить здесь значило не просто существовать, а соприкасаться с вечностью в её добром, ласковом аспекте. Для человека, чья жизнь – вспышка, это была возможность прикоснуться к бессмертию, вдохнуть его и унести с собой в мир, как талисман. Для эльфа, тоскующего по древним, ныне распавшимся королевствам, – глоток живой воды из истока, напоминание о том, кем они были. Для тифлинга, чья сущность – страсть и созидательный огонь, – это было признание. Здесь его пламя не жгло и не пугало, а отливали в серебро, вплетали в витражи, слушали, как важную партию в общей симфонии.

Гиторы же увидели в этой симфонии – тишину, которую можно заполнить своим рыком. В гармонии – слабость, которую можно разорвать когтями. В душе города – сок, который можно высосать. Они пришли не за вдохновением, а за питанием. Они взяли невыразимую красоту арфы и сломали её о колено, чтобы выковырять из полости драгоценную струнную подставку. Они превратили поющую воду в молчаливый канализационный сток, светящийся мох – в грязь под сапогами, а лозвильные артерии – в балки для скотного двора. Они не завоевали Ильмор. Они инфицировали его. И красота не исчезла в один миг. Она долго и мучительно вырождалась, клетка за клеткой, нота за нотой, пока от песни не остался лишь гниющий, знакомый нам по первому описанию, оскал.