Читать книгу Не будь как все - Группа авторов - Страница 1

Последний сон всегда обрывался в один и тот же момент – за мгновение до того, как скрипучий голос диктора по утреннему каналу произносил: «Проснись и сияй, гражданин! Время – это социальный капитал!». Мишель научилась просыпаться за секунду до этой фразы, чтобы не слышать этот пронзительный, как скрежет металла, звук. Она лежала с закрытыми глазами, вжимаясь в подушку, пытаясь удержать обрывки теплых, разноцветных снов, которые уплывали, как дым. В этих снах не было масок.

Сегодня ей исполнилось девять лет.

Цифра «9» мерцала на маленьком экране ее детского паспорта, лежавшего на тумбочке. Он был холодным и плоским. Через ровно триста шестьдесят пять дней на нем появится цифра «10», и он станет тяжелее, обретет новые функции. Главная из которых – доступ к выбору.

Выбору Маски.

Мишель потянулась и села на кровати. Комната была маленькой, но очень аккуратной. Каждая вещь знала свое место, как предписывал Регламент благоустройства жилого пространства для граждан с потенциалом Рабочего. Стены были окрашены в успокаивающий серо-голубой цвет, рекомендованный школьным психологом-нейроинтерфейсором для повышения концентрации. Никаких лишних предметов, только самое необходимое: кровать, шкаф, стол, стул. И единственное, что нарушало этот стерильный порядок, – потертая картонная коробка под кроватью.

Она прислушалась к звукам квартиры. Из кухни доносился ритмичный, лишенный всякой мелодичности стук. Это мама, Ольга, готовила завтрак. Не готовила, в общем-то, а активировала питательные батончики и синтезировала протеиновый напиток. Но звук ее движений – точных, выверенных, но лишенных плавности, – был безошибочным. Звук человека, чье тело уже на две пятых принадлежало не ей.

А лайки – это все. Валюты в городе Неврозе не было. Были только лайки, начисляемые за правильные поступки, правильные слова, правильные мысли. Они копились в паспорте с самого первого дня рождения. И в день, когда тебе исполнялось десять, от их количества зависело, какую Маску ты сможешь выбрать. Вернее, «приобрести». Маску нельзя было купить, ее можно было только «заслужить».

Она вышла из комнаты. На кухне пахло озоном и металлом. Ольга стояла у синтезатора, ее спина была прямой, как доска. На ее лице, на той самой маске Рабочего, что когда-то была розовато-телесного цвета, а теперь поблекла до серовато-бежевого оттенка, не было ни одной морщинки. Маска покрывала лоб, скулы и нос, оставляя свободными только рот и подбородок, но даже они двигались с какой-то механической экономичностью. Ее глаза, настоящие, серо-голубые, смотрели из-под маски чуть стеклянно, будто сквозь легкую дымку.

– С Днем Рождения, дочь, – произнесла Ольга, не оборачиваясь. Ее голос был ровным, без эмоциональных модуляций. – Твой питательный батончик на столе. В нем добавка для когнитивного развития. Не забудь его сканировать перед употреблением для начисления лайка.

– Спасибо, мама, – тихо сказала Мишель, садясь за стол.

Она взяла плотный, безвкусный брикет. Батончик был идеальной прямоугольной формы, цвета пыли и пепла. На упаковке красовалась надпись: «Одобрено Регламентом питания для будущих Социальных Единиц высшего эшелона». Мишель повертела его в руках. Он был тяжелым для своего размера, будто напичканным не питательными веществами, а свинцом обязанностей.

Она не сканировала его сразу. Вместо этого ее взгляд упал на крошечный, пыльный подоконник кухни, где когда-то, в другой жизни, стоял горшок с геранью. Бабушка Анна его поливала. Теперь подоконник был пуст. Идеально чист, как и предписывал Регламент.

– Мама? – тихо начала Мишель, откладывая батончик.

Ольга, стоявшая у пищевого синтезатора и проверявшая его показания, замерла на секунду. Ее пластмассовые пальцы застыли в воздухе. Это был не вопрос, требующий логического ответа, а прелюдия к чему-то иному, и это всегда вызывало у нее микропаузу для обработки.

– Да, дочь?

– А помнишь… – голос Мишель дрогнул, но она сделала над собой усилие. – Помнишь, у меня был день рождения, когда мне исполнилось три года? Еще до… до всех этих нововведений?

Ольга медленно повернулась. Ее маска Рабочего была бесстрастна, но в ее настоящих глазах, казалось, промелькнула тень – быстрая, как падающая звезда в ночном небе Невроза.

– Архивные воспоминания, – произнесла она ровно. – Их активация без служебной необходимости не рекомендована.

– Но я помню, – настаивала Мишель, ее голос стал громче, настойчивее. Она цеплялась за этот обрывок, как за спасительную соломинку. – Было лето. Настоящее лето, мама! За окном не было снега, а трава была зеленая. И бабушка… бабушка испекла торт. Он был большой, круглый, и пах… он пах ванилью и чем-то молочным, сладким. А сверху были ягоды. Настоящие, красные, с блестящими боками. Они лопались во рту, и было кисло-сладко.

Она закрыла глаза, переносясь в тот день. Она сидела на высоком детском стульчике, на ней было платье с рюшами, которое теперь казалось костюмом из другого измерения. Перед ней дымился тот самый торт, с одной единственной свечкой. Бабушка, вся в морщинках от улыбки, подпевала, а мама, ее настоящая мама, с живыми, сияющими глазами, обнимала ее сзади, и ее смех смешивался с общим хором. «Задувай, Мишенька, загадывай желание!».

– А еще был сок, – шептала Мишель, уже почти не видя кухни перед собой. – Апельсиновый. Он был холодный, в большом стеклянном кувшине, с кусочками льда, который звенел. Он был таким ярким, оранжевым, как солнце, которого мы больше не видим. И мы пили его из высоких стаканов, и он был сладкий, с маленькой горчинкой. А на дне оставалась мякоть.

Она открыла глаза. Перед ней лежал серый батончик. Рядом стояла мерная чашка с протеиновым напитком цвета грязной воды.

– Мама, а мы можем… – она проглотила комок в горле. – Мы можем сегодня, хоть немного… сделать торт? Не настоящий, конечно, но… может быть синтезировать что-то похожее? Или купить? Я… я накоплю лайков, я буду лучше учиться, я обещаю!

Ольга смотрела на нее. Молча. Ее взгляд был тяжелым и непроницаемым. Тишина затягивалась, становясь густой, как желе.

– Нет, – наконец произнесла она. Одно слово. Плоское, как поверхность ее маски.

– Но почему? – голос Мишель сорвался в слезливый визг, который она тут же ненавидела. – Ты же сказала, у нас недостаточно лайков? Мы экономим на твои новые суставы? Я же говорю, я отработаю! Это мой день рождения!

– Причина не в лайках, дочь, – перебила ее Ольга, и в ее голосе впервые за весь разговор появилась неуловимая металлическая нотка, нотка раздражения, вызванного неэффективностью диалога. – Хотя, да, приобретение генномодифицированных аграрных продуктов требует значительных социальных инвестиций. Но дело не в этом.

Она сделала шаг к столу, и ее тень упала на Мишель.

– Те «натуральные» продукты, о которых ты говоришь, о которых вспоминает твой архив… они были ядом.

Мишель отшатнулась, будто ее ударили.

– Что?

– Ядом, – повторила Ольга с ледяной уверенностью. – Сахар, содержавшийся в том торте, вызывал неконтролируемые выбросы дофамина, разрушал нейронные связи, вел к ожирению, диабету и снижению когнитивных функций. Натуральные жиры засоряли сосуды, приводя к атеросклерозу и преждевременному старению. Те «натуральные» ягоды, – она произнесла это слово с явным презрением, – были источником пестицидов, гербицидов и непредсказуемого набора аллергенов. Их генетический код был хаотичным, нестабильным. Они несли в себе хаос.

Мишель сидела, онемев. Ее самый светлый, самый теплый воспоминание объявляли актом саботажа против собственного организма.

– А тот сок, – продолжала Ольга, наступая. – Концентрированная фруктоза, разрушающая печень. Кислоты, разъедающие эмаль зубов. И все это – пустые, не несущие питательной ценности калории. Твой идеализированный «праздник», дочь, с точки зрения современной медицины и диетологии, был медленным самоубийством.

– Но… но это было вкусно, – смогла выдавить Мишель, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. – И это делали все…

– «Все» ошибались, – отрезала Ольга. – «Все» жили в невежестве. Регламент питания и синтезированная пища – это величайшее благо, которое Система дала человечеству. Мы победили голод. Мы победили болезни, вызванные неправильным питанием. Мы оптимизировали процесс потребления. Этот батончик, – она ткнула своим пластмассовым пальцем в упаковку, – содержит идеально сбалансированный набор белков, жиров, углеводов, витаминов и ноотропов. Он дает твоему мозгу и телу все необходимое для развития без каких-либо вредных примесей и непредсказуемых последствий. Он не отвлекает тебя вкусовыми ощущениями от действительно важных мыслей.

Мишель смотрела на батончик. Теперь он казался ей не просто безвкусным, а враждебным. Инструментом пытки.

– А фигура? – прошептала она, вспомнив один из самых частых упреков в адрес девочек в школе. – Ты говоришь, это вредно для фигуры.

– Естественно, – кивнула Ольга, и в ее тоне появилось что-то похожее на удовлетворение от того, что дочь наконец-то заговорила на языке логики. – Контроль веса – одна из основ социальной эффективности. Избыточная масса тела свидетельствует о недостатке самоконтроля и снижает физические показатели. Продукты старого мира напрямую вели к ожирению. Наша пища позволяет поддерживать идеальный вес без усилий. Зачем тебе торт, который сделает тебя слабой, больной и… некрасивой?

Последнее слово повисло в воздухе, холодное и остроконечное. «Некрасивой». В мире, где главной валютой были одобрение и лайки, это был приговор.

Мишель представила, как ее тело, подчиняясь идеальному рациону, становится таким же строгим, выверенным и безжизненным, как интерьер их квартиры. Никаких лишних изгибов, только функциональность.

– Я не хочу быть идеальной, – выдавила она, почти не слышно. – Я хочу быть счастливой.

Ольга вздохнула. Это был не человеческий вздох усталости или разочарования, а звук, похожий на стравливание лишнего давления в системе.

– «Счастье» – это побочный продукт правильного функционирования, дочь. Ты будешь испытывать удовлетворение, когда твой социальный рейтинг достигнет нужной отметки. Когда твое тело будет работать с максимальным КПД. Когда ты получишь свою Маску и встанешь на путь бессмертия. Это и есть настоящее счастье. Не мимолетная химическая реакция от поглощения сахара.

Она повернулась обратно к синтезатору, демонстрируя, что разговор окончен.

– Теперь съешь свой батончик и отсканируй его. Ты теряешь время. Опоздание на утренний инструктаж приведет к вычету лайков.

Мишель медленно, механически поднесла батончик к сканнеру на паспорте. Раздался короткий писк. На экране появилась зеленая галочка и надпись: «+1 лайк за соблюдение режима питания».

Она откусила кусок. Он был таким, каким и был – безвкусным, песчанистым, требующим усилий, чтобы проглотить. Она жевала, глядя в пустой подоконник, и представляла тот торт. Ванильный, с ягодами. Она представляла вкус взбитых сливок и хруст песочного бисквита. Она представляла холодок апельсинового сока, обжигающий горло сладостью и свежестью.

В этот момент она поняла страшную правду. Они отняли у нее не просто торт или сок. Они отняли у нее вкус. Они отняли цвет, запах, самую возможность получать простую, безусловную радость от еды. Превратили процесс насыщения в акт служения, в способ заработка виртуальных очков.

Она сглотнула безвкусную массу. Внутри все сжималось от тоски. Тоски по тому, что она едва успела узнать, но что навсегда осталось в ней как эталон чего-то настоящего.

– Спасибо за пищу, мама, – автоматически прошептала она, заканчивая батончик.

Ольга не обернулась.

– Всего лишь выполняю предписания Регламента по обеспечению тебя ресурсами, дочь.

Мишель выпила свой протеиновый напиток. Он был таким же безликим. Вкус тоски был единственным ярким ощущением, которое у нее оставалось. И она боялась, что однажды и его отнимет у нее будущая Маска, сочтя «неэффективным».

Мишель медленно, почти нехотя, потянулась к холодной пластине паспорта. Каждое утро этот ритуал казался ей маленьким предательством – предательством самой себя, своего голода, который хотел не безликой питательной массы, а чего-то настоящего, пахнущего, живого. Но правила были правилами. Не отсканируешь – не получишь лайк. А за пропуск сканирования могли и оштрафовать, списав баллы за «недисциплинированность».

Она провела батончиком над черной матовой поверхностью паспорта. Сработала тонкая, почти невидимая линия сканера, и устройство издало нежный, мелодичный писк – совсем не тот, что был у утреннего будильника. Этот звук должен был вызывать приятные ассоциации, положительное подкрепление, как в опытах Павлова, о которых они проходили на биологии.

Экран паспорта вспыхнул, показывая голограмму батончика, которая медленно вращалась в воздухе. *«Продукт: Батончик питательный “Когнитив”, серия 7-А.* Состав: оптимизирован… Энергетическая ценность: 250 кЭ… Витаминный комплекс: активирован…»

Мишель скользнула взглядом по знакомым цифрам. Ее глаза уже почти не цеплялись за эти данные. Но потом случилось нечто непривычное. Голограмма батончика вдруг раздвоилась. Рядом с основным изображением возник его золотистый силуэт, а затем еще один.

*«+ Бонус: “Стабильность”. Начислен за 30 дней без пропусков утреннего приема пищи. Социальный рейтинг увеличен: +5 ед.»*

Мишель моргнула. Пять единиц? Это было немало. Почти как за хороший ответ на уроке. Она машинально посмотрела на мать. Ольга стояла к ней спиной, но ее поза, казалось, выражала молчаливое одобрение. Система фиксировала ее «стабильность», ее предсказуемость – качества, столь ценимые Регламентом.

Не успела она осмыслить первый бонус, как появился второй. Голограмма снова изменилась. На этот раз батончик оказался заключен в тонкую, мерцающую голубую рамку.

*«+ Бонус: “Оптимальное усвоение”. Начислен за сканирование продукта в течение первых 5 минут после активации. Эффективность когнитивных усилителей повышена на 3% на следующие 24 часа.»*

Мысль о том, что ее мозг теперь будет работать на 3% эффективнее, не вызвала у Мишель никакой радости. Это звучало так, будто ее готовят к экзамену. А может, так оно и было. Вся ее жизнь была одним сплошным экзаменом.

И тут, словно вспомнив о чем-то, система выдала еще два оповещения. Они были другими – не строгими и функциональными, а… праздничными. Вокруг голограммы заплясали виртуальные конфетти, и прозвучала короткая, жизнерадостная мелодия – жалкая пародия на ту музыку, что звучала когда-то из старого бабушкиного радиоприемника.

*« + Бонус дня рождения: “Потенциал”. Ваш социальный лимит на день увеличен на 10%. Используйте эту возможность для максимально продуктивной деятельности!»*

*«+ Бонус дня рождения: “Перспектива”. Вам предоставлен временный доступ (24 ч.) к расширенной аналитике вашего рейтинга. Анализируйте, стройте стратегии, достигайте большего!»*

Мишель смотрела на эти надписи. Два «подарка» от Системы. Вместо торта – увеличение социального лимита. Вместо свечей – доступ к аналитике. Они казались такими же бездушными и искусственными, как и все вокруг. «Потенциал» и «Перспектива» – это были не подарки, это были авансы. Вложения в ее будущую эффективность. Система давала ей понять: даже в твой день рождения ты не можешь просто быть, ты должна становиться лучше.

Она украдкой взглянула на мать. Ольга обернулась, и на ее маске на мгновение проступила едва заметная зеленоватая подсветка – аналог улыбки, одобрения.

– Поздравляю, дочь, – произнесла она, и в ее ровном голосе послышался отзвук чего-то похожего на удовлетворение. – Система высоко оценивает твою дисциплину и предоставляет тебе дополнительные ресурсы. Это признак твоего роста. Не растрать этот потенциал впустую.

– Я… постараюсь, – тихо ответила Мишель.

Она опустила взгляд на паспорт. Ее рейтинг теперь был 1852. Цифры росли, но внутри оставалась пустота. Эти бонусы были похожи на яркие, но пластмассовые украшения на мертвом дереве. Они не могли заменить ни вкуса бабушкиного торта, ни тепла ее объятий, ни того смеха, что когда-то звучал на кухне.

Она допила свой протеиновый напиток. Он был таким же безвкусным. Но теперь, с бонусом на «оптимальное усвоение», он, вероятно, усваивался еще эффективнее. Мишель почувствовала, как по телу разливается холодная, ясная волна – ноотропы вступали в работу. Ее мозг просыпался, готовый к новым свершениям, к накоплению лайков, к построению стратегии по завоеванию права на Маску.

А ей так хотелось, чтобы по телу разливалось тепло от горячего чая и счастливых воспоминаний. Но в мире, где главной валютой были лайки, а не любовь, ее день рождения был оценен Системой ровно в +15 единиц рейтинга и временный доступ к аналитике. И этот подарок был страшнее любого равнодушия.

***

– Сегодня у нас важный день, – продолжила Ольга, поворачиваясь. Ее движения были четкими, угловатыми. Когда она подошла к столу, Мишель услышала тихий скрип. Это скрипели ее пластмассовые руки. Ольга работала инженером-наладчиком на фабрике по производству деталей для систем вентиляции. Женщин на такой работе почти не было, и ее тело, еще человеческое, не справлялось с нагрузками. Сначала заменили кисти рук, потом предплечья. Теперь она копила лайки на металлические плечевые суставы. «С ними легче будет управляться с мужскими делами», – говорила она. Мужа у нее не было. И вот сегодня, в день рождения, старая рана в душе Мишель снова заныла.

– Мама, – начала она, откладывая батончик, ее голос дрогнул от смеси надежды и страха. – Сегодня мне девять. В прошлом году ты сказала, что когда-нибудь… Может, сейчас ты расскажешь про папу?

Ольга замерла. Скрип ее рук стих. Ее маска была непроницаема, но плечи напряглись почти неуловимо.

– Дочь, этот вопрос не является продуктивным, – произнесла она, глядя куда-то в пространство за головой Мишель.

– Но мне важно! – настаивала девочка, и ее голос сорвался. – Я каждый год спрашиваю. Я просто хочу знать. Какой он был? Откуда? Есть ли у меня его глаза? Или волосы? Как вы встретились? Ты же его… любила?

Последнее слово повисло в воздухе, странное и архаичное, как руна.

Ольга медленно перевела на нее взгляд. Ее глаза, казалось, плавали в густом тумане, пытаясь сфокусироваться на вопросе, который не имел алгоритма решения.

– Любила? – она произнесла это слово так, будто пробовала на вкус незнакомый, возможно, ядовитый плод. – Это понятие не использовалось при формировании семейных партий согласно Регламенту. Оно было признано неэффективным и изъято из оборота.

Мишель сжала кулаки под столом. Ее сердце бешено колотилось.

– Хорошо, не любила. Но как вы встретились? Где? Он ухаживал? Дарил тебе цветы?

– Цветы, – повторила Ольга с легкой гримасой, которую не смогла скрыть даже маска. – Биологически неэффективные организмы, пылесборники. Нет. Мы были внесены в общий реестр совместимых кандидатов. Наши социальные рейтинги, психологические профили и генетические показатели демонстрировали высокий процент комплементарности. Вероятность получения здорового и социально адаптивного потомства оценивалась в 94,3%. Это была высокая оценка. Он подходил мне по параметрам.

Мишель чувствовала, как по щекам катятся предательские слезы. Ее отец был «кандидатом». Их союз – «высокой оценкой». А она – «здоровым и социально адаптивным потомством».

– И что же? Как его звали? Где он сейчас? Почему вы расстались?

Ольга на мгновение закрыла глаза. Казалось, она не вспоминала, а сканировала свой внутренний архив, пытаясь найти файл с соответствующими данными. Файл, похоже, был поврежден или намеренно очищен.

– Его идентификационный номер… я его не помню. Имя… стандартное, мужское. Возможно, Алексей. Или Дмитрий. Система не сочла нужным сохранять эти данные после расторжения контракта. Он был… адекватным кандидатом. Но после твоего рождения… параметры изменились. Моя эффективность как матери-одиночки, по расчетам Системы, оказалась выше, чем в модели «семейная ячейка» с данным кандидатом. Нас перепрофилировали. Ему была предложена другая кандидатка с более релевантными на тот момент показателями. Мы расстались. Это была логичная оптимизация ресурсов.

Логичная оптимизация. Мишель представляла, как ее отца, человека с именем «Алексей или Дмитрий», просто стерли из памяти матери, как устаревший файл. Не из-за ссоры, не из-за измены, а из-за падения каких-то цифр в компьютерной программе.

– Значит, ты его… толком не знаешь? – прошептала она, и в ее голосе звучало непереносимое отчаяние. – И не помнишь?

Ольга снова посмотрела на дочь. И в этот миг Мишель показалось, что сквозь толщу маски и промороженного сознания пробился крошечный лучик чего-то настоящего – не боли, не тоски, а леденящего, абсолютного недоумения.

– Дочь, – сказала она, и ее голос на секунду потерял металлическую уверенность, став почти человеческим, усталым. – Зачем хранить данные, которые более не несут функциональной нагрузки? Он был хорошим кандидатом. Он дал тебе жизнь. Этого достаточно. Все остальное – информационный шум. Он лишь помешает твоей концентрации на главном – на твоем будущем Выборе.

Она повернулась, и снова послышался скрип пластмассы.

– Теперь закончи завтрак. Мы теряем время.

Мишель сидела, окаменев. Она получила ответ. Самый страшный из всех возможных. Ее отец был не человеком, а «кандидатом». Их история – не историей любви, а «логичной оптимизацией». А ее собственное существование было результатом удачного стечения «параметров».

В мире, где у всего была цена в лайках, у нее не было даже истории. Не было корней. Не было отца. Было лишь пустое место, заполненное бессмысленными терминами Регламента. И от этой пустоты в ее душе стало еще холоднее.

***

Мишель молча сглотнула последний кусок. Безвкусная масса застряла в горле, но не от консистенции, а от подступивших слез. Она смотрела на голограмму паспорта, где все еще мерцали ее «подарки» – увеличение лимита и доступ к аналитике. Они казались таким жалким подменом настоящего праздника.

Отчаянная надежда, упрямая и детская, снова зашевелилась в ней. Если уж нельзя торт, может, можно хоть что-то? Что-то, что согреет душу?

– Мама… – снова начала она, и Ольга, уже собиравшаяся погрузиться в терминал, с едва слышным скрипом повернула голову. – Если не торт… Может, я могу пригласить… ну, кого-нибудь? Из соседнего подъезда? Свету, например? Или Петю? Чтобы просто… посидеть.

Ольга медленно, как маятник, развернула все тело, чтобы лицом к дочери. Ее взгляд был тяжелым и безразличным.

– С какой стати? – спросила она. Ее голос резал слух своей плоской практичностью.

– Это же день рождения! – голос Мишель снова предательски задрожал. – У других бывают гости. Я хочу, чтобы было не так тихо. Хочу немного… веселья.

– «Весёлье», – произнесла Ольга, будто это было ругательство, – является результатом нерациональной траты временных и эмоциональных ресурсов. У тебя строгий график. После вечерней самоподготовки тебе предстоит пройти новые модули по логистике, которые я активировала. Социальные взаимодействия в нерегламентированное время снизят твою продуктивность. Ты не успеешь качественно подготовиться, и твои показатели упадут.

– Но я все сделаю! Я буду заниматься быстрее! – взмолилась Мишель, чувствуя, как стены кухни смыкаются вокруг нее. – Мы могли бы просто поговорить.

– Поговорить? – Ольга подняла бровь, и маска на лбу слегка сдвинулась. – Проанализируй, с кем ты хочешь «просто поговорить». Светлана – «Просто Хорошая». Ее средний рейтинг едва превышает 1700. Ее академические показатели находятся в нижнем квартиле. Петр и вовсе классифицирован как «Ни то ни сё». Неформальное общение с ними не принесет тебе ни лайков, ни полезных навыков. Напротив, их низкая дисциплина и отсутствие амбиций окажут на тебя демотивирующее воздействие. Я уже замечала, что после ваших случайных встреч у подъезда твоя концентрация на следующий день падает.

Мишель онемела. Она думала о Свете как о девочке с доброй улыбкой, которая всегда делилась ластиком. А для матери она была лишь набором низких показателей, вирусом, который мог заразить ее дочь недостаточной эффективностью.

– Но они же мои… друзья? – прошептала она, в последний раз пытаясь найти хоть какую-то опору в этом рушащемся мире.

Ольга вздохнула – долгий, механический выдох, полный разочарования в неспособности дочери к базовому анализу.

– Дружба, Мишель, – произнесла она, растягивая слова, – это архаичное понятие, порожденное временами нестабильности и эмоциональной зависимости. В обществе, основанном на эффективности, существуют стратегические альянсы и сети контактов. Ты должна выстраивать отношения с теми, кто повышает твой собственный статус. Проводить время с теми, кто тебя тянет вниз – это не дружба. Это саботаж. Саботаж твоего будущего, твоей Маски, твоего бессмертия.

Она снова повернулась к терминалу, ее поза говорила о том, что разговор исчерпан.

– У тебя нет друзей. И это правильно. У тебя есть конкуренты и потенциальные партнеры по проектам. Твоя задача – научиться их различать. Мысль о празднике с «просто хорошими» – это слабость. Я не могу ее одобрить.

Мишель больше не сдерживала слезы. Они текли по ее лицу горячими ручейками, оставляя соленые полосы на безвкусной пыли батончика, застрявшей на губах. Она не пыталась их смахнуть. Она просто сидела и смотрела, как спина матери, жесткая и негнущаяся, отгораживает ее от последней надежды на обычное человеческое общение.

Ей отказали в торте. Отказали в отце. Теперь отказали в друзьях.

Остался только скрип пластмассовых рук, монотонный стук по клавишам терминала и холодящая душу тишина, официально одобренная Регламентом.

***

– Через год тебе предстоит Выбор, – сказала Ольга, глядя на дочь своими затуманенными глазами. – Твой текущий рейтинг позволяет рассчитывать на Маску «Просто Хороший» или, если постараешься, «Рабочий». Это достойный выбор. Стабильный. Полезный для общества.

Мишель молча ковыряла батончик. Она не хотела быть «Просто Хорошим» или «Рабочим». Она не знала, кем хотела быть. Она только знала, что не хочет, чтобы к ее лицу прирастала холодная, ненасытная штука, которая будет потихоньку пожирать ее изнутри.

– Мама, а ты помнишь, каково это… до Масок? – вдруг спросила она, не поднимая глаз.

Ольга замерла на секунду. Ее пальцы, пластмассовые и настоящие, слегка постучали по столу.

– Это было неэффективно, дочь. Люди были слабы, эмоциональны, непредсказуемы. Они тратили время на бесполезные вещи. Регламент и Маски принесли порядок. Стабильность. Бессмертие. Если следовать Правилам, ты станешь всемогущим роботом и увидишь, как будут жить твои внуки и правнуки. Разве это не великая цель?

«Стать всемогущим роботом». От этих слов у Мишель похолодело внутри. Она посмотрела на руки матери. Пластмасса. Скоро металл. А потом, возможно, и все остальное. Она вспомнила бабушку на старой, потрескавшейся фотографии из коробки. У бабушки были теплые, морщинистые руки, которые пахли землей и хлебом. И она смеялась так, что смеялось все вокруг.

– Да, мама, великая, – автоматически ответила Мишель.

Но Ольга, казалось, не просто констатировала факт, а впервые за долгое время пыталась донести что-то, что она считала истиной, выстраданной и проверенной. Ее голос, оставаясь ровным, приобрёл оттенок убеждённости, граничащей с фанатизмом.

– Ты говоришь о любви, – продолжила она, и слово это прозвучало как диагноз. – Ты идеализируешь её, потому что не знаешь. Я помню. Пусть отрывочно, но помню. Это не только радость, дочь. Это боль. Это постоянная уязвимость. Твое настроение, твои мысли, твоя продуктивность – всё начинает зависеть от другого человека. Он улыбнулся – и у тебя «сносит крышу», как говорили тогда. Ты забываешь о планах, ты можешь просидеть весь вечер, просто глядя на него, как… «дурак», улыбаясь без причины. Ты смеешься громко и неконтролируемо, тратя драгоценную энергию на бессмысленный шум.

Она сделала паузу, и её взгляд, казалось, уставился в какую-то точку в прошлом.

– Я видела, как умные, перспективные люди бросали учёбу, переставали следить за своим развитием, лишь бы провести лишний час с тем, кого они «любили». Они готовы были на неоправданные жертвы. Могла ли способная девушка, подававшая надежды в энергетике, бросить всё и уехать в захолустный город, потому что её избранник получил там скромную должность? Могла. И она это сделала. Её карьера была разрушена. Её потенциал растрачен впустую. Всё ради сомнительного счастья делить с кем-то быт. Это ли не безумие?

Мишель молчала, заворожённая этим редким потоком слов. Она видела, как пальцы её матери – и живые, и пластмассовые – слегка постукивали по столу, будто отбивая такт старого, давно забытого волнения.

– Любовь заставляет тебя подстраиваться. Поступаться своими интересами. Терять себя. А когда этот человек уходит – а он рано или поздно уходит, потому что чувства нестабильны по своей природе – остаётся лишь пустота. Боль. Ощущение, что ты потратил лучшие годы, силы, эмоции на того, кто стал чужим. Это опустошает. Ломает. Делает тебя неспособным к чему-либо, кроме страдания.

Ольга выпрямилась, и её голос вновь приобрёл стальные, негнущиеся нотки.

– Стабильность – вот что имеет ценность. Когда ты точно знаешь свою цель. Каждое утро ты просыпаешься с ясным планом. Каждое твоё действие ведёт тебя вперёд. Никаких эмоциональных бурь. Никаких неоправданных рисков. Ты не растрачиваешь себя, а копишь – лайки, эффективность, мощь. Ты движешься по прямой линии к бессмертию. Постепенно, шаг за шагом, ты становишься сильнее, неуязвимее. Ты превращаешься в того самого «всемогущего робота» – идеальную, самодостаточную сущность, которой не нужны костыли в виде чужих чувств.

Она посмотрела на Мишель, и в её взгляде читалось нечто, похожее на жалость к наивности дочери.

– И если уж говорить о партнёрстве… то оно должно быть таким же стабильным и предсказуемым. Человек, который хорошо тебе подходит по параметрам – по рейтингу, по психопрофилю, по генетике. Не из-за мимолётного чувства, а благодаря холодному расчёту. С ним ты получишь наиболее качественное потомство и построишь наиболее эффективную жизнь. Вместе вы будете не двумя половинками, ищущими друг друга, а двумя сильными, самостоятельными единицами, объединившимися для взаимной выгоды и достижения общей цели. Разве это не более достойно?

Мишель слушала, и ей становилось холодно. Мама не просто отрицала любовь. Она описывала её как болезнь, как хаос, как угрозу всему, что в их мире считалось ценным. И в её словах была своя, леденящая душу, логика. Логика мира, где главное – выжить, превратившись в бессмертного робота, потому что всё живое – уязвимо и обречено на страдание.

Ольга, закончив свою речь, отвернулась. Разговор был окончен. Истина, с её точки зрения, была изложена исчерпывающе. Она не спросила, почему дочь не рада, не обняла ее, не пожелала настоящего, а не питательного счастья. Маска Рабочего на две пятых уже поглотила эти функции. Заточенная под логику, анализ и решение задач, она медленно, но верно вытесняла из Ольги все «лишнее»: нежность, спонтанную ласку, воспоминания, не имевшие практической ценности.

***

Дорога в школу занимала ровно семнадцать минут. На улицах Невроза, как и всегда, лежал снег. Не пушистый и белый, а плотный, слежавшийся, с сероватым оттенком. Вечная мерзлота. Планета Остроумия не баловала свои города теплом. Люди двигались по тротуарам ровными потоками, их лица скрывали Маски всех типов и рангов. Вот прошел «Бизнесмен» – его маска была украшена голографическими символами валют, он шел быстро, поторапливая кого-то по встроенному коммуникатору, его движения были резкими, немного хулиганскими. Вот две «Звезды» – их маски сияли и переливались, привлекая внимание, а их тщеславные позы кричали: «Смотрите на меня!». Мишель видела «Художника» – его маска была простой, глиняной, почти необработанной, а взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, он натыкался на прохожих, не замечая их.

Больше всего было «Рабочих» и «Просто Хороших». Первые – солидные, надежные, с масками из практичных материалов. Вторые – с самыми простыми, почти дружелюбными масками, они улыбались стандартными улыбками и кивали всем подряд, поддерживая социальный контакт.

И повсюду, на всех стенах, экранах, даже на асфальте, светились цитаты из Регламента: «Твои лайки – твое будущее!» «Правильный Выбор – залог Бессмертия!» «Эмоция – это сбой. Логика – это путь».

Школа представляла собой большое серое здание, похожее на исполинский процессор. Войдя внутрь, Мишель попала в гулкий хор голосов, но это не был смех или болтовня. Дети обсуждали свои рейтинги, хвастались вчерашними лайками, строили стратегии, как получить больше на предстоящих уроках.

– Мой папа говорит, что если я наберу больше 2500, то смогу претендовать на маску Бизнесмена, – с важным видом говорил рыжий мальчик у стены с расписанием.

– А я буду Политиком, как миссис Лоран, – подхватила девочка с идеально гладкими волосами. – Она говорит, что у меня есть талант к убеждению. Вчера я за дискуссионный клуб получила целых пятнадцать лайков!

Мишель прошла мимо, стараясь не встречаться ни с кем глазами. Ее собственная стратегия была проста: быть тихой, незаметной, правильно отвечать на вопросы и надеяться, что ее оставят в покое. Но это редко срабатывало.

Первый урок был Историей Эффективности. Учитель, мистер Торн, чья маска Рабочего была испещрена мелкими царапинами, рассказывал о Великой Реорганизации, когда был принят Регламент и введена система Масок.

– До Реорганизации, – вещал его механический голос, – человечество находилось в состоянии хаоса. Люди руководствовались сиюминутными, нерациональными порывами. Это приводило к войнам, неравенству, страданиям. Система Масок позволила каждому найти свое истинное предназначение и максимизировать свою пользу для общества. Она отфильтровала деструктивный шум эмоций.

Мишель смотрела в окно, на вечно пасмурное небо. Она вспоминала рассказы бабушки, которые та шептала ей, когда мама не видела. О временах, когда люди пели просто так, от радости. Когда рисовали картины не для того, чтобы получить лайк, а потому что видели красоту. Когда любили… не за социальный рейтинг, а просто так. Эти рассказы были похожи на сказки о другой планете. Но Мишель знала – это была правда. Ее правда, спрятанная в коробке под кроватью.

– А что, если человек не хочет носить Маску? – вдруг спросил кто-то с задней парты.

В классе воцарилась мертвая тишина. Мистер Торн медленно повернул голову.

– Вопрос некорректен, – отрезал он. – Нежелание следовать Регламенту является социальной девиацией. Девианты не могут существовать в обществе Эффективности. Они потребляют ресурсы, не принося пользы. Согласно Статье 7 Регламента, они подлежат… перепрофилированию.

Он не стал уточнять, что это значит. Но все все понимали. Стать мебелью. Техникой. Вещью. Мишель представила, как кто-то из ее одноклассников становится стулом, на котором она сидит. Ее стошнило бы, если бы в желудке было что-то, кроме питательного батончика.

Второй урок был Социальным Взаимодействием. Его вела миссис Лоран. Сегодня они разбирали кейс: «Вы замечаете, что ваш друг тратит время на непродуктивное хобби – рисование абстрактных узоров. Ваши действия?»

– Я бы сообщил куратору по социальному развитию, – первым вызвался ответить рыжий мальчик, будущий Бизнесмен. – Его поведение снижает общий КПД нашего класса.

– Верно! Пять лайков! – миссис Лоран щелкнула своим стилусом, и цифра на браслете мальчика изменилась.

– Я бы организовал с ним motivational talk и объяснил, что время можно потратить на прокачку навыков программирования, – сказала девочка-Политик.

– Отлично! Стратегический подход! Еще пять лайков!

Все глаза медленно повернулись к Мишель. Она сидела, сгорбившись, надеясь стать невидимой.

– Мишель? – позвала ее миссис Лоран. Ее маска Политика изобразила подобие доброжелательной улыбки. – А что бы сделала ты? Как бы ты поступила с… эмоционально нестабильным другом?

Мишель почувствовала, как у нее горят уши. Она знала правильный ответ. Нужно было сказать то, что от нее ждут. Но слова не шли. Она думала о тех самых «абстрактных узорах». Бабушка учила ее вязать крючком такие узоры. Они назывались «снежинки» и «цветы». Это было тепло. Это было красиво.

– Я… я бы спросила его, нравится ли ему это, – тихо проговорила она.

В классе кто-то сдержанно хихикнул. Миссис Лоран нахмурилась. Ее маска не сморщилась, но излучала disapproval.

– И какой в этом социальный смысл, Мишель? Какую пользу это принесет обществу?

– Я не знаю, – прошептала девочка. – Может быть, он будет… счастлив?

Слово «счастлив» прозвучало в классе как ругательство. Оно было неправильным, устаревшим, не из словаря Регламента.

– «Счастье» – это неэффективный побочный продукт правильных действий, Мишель, – строго сказала миссис Лоран. – Твоя реакция демонстрирует недостаточную интеграцию в систему ценностей. Минус два лайка за непродуктивный ответ.

На браслете Мишель тихо пискнуло. Ее рейтинг упал до 1845.

Остаток дня прошел в тумане. Она механически отвечала на вопросы, выполняла задания, стараясь ничем не выдать своих мыслей. Она чувствовала себя шпионом в стане врага. Врагом было все вокруг: школа, учителя, одноклассники, даже мама с ее пластмассовыми руками. Весь этот мир, который хотел нацепить на нее Маску и навсегда стереть то, кем она была на самом деле.

Вернувшись домой, она заперлась в своей комнате и достала из-под кровати ту самую коробку. Это был ее тайный бункер, ее убежище. Внутри лежали фотографии. Настоящие, бумажные, потрепанные. Бабушка с дедушкой, молодые, смеющиеся, на пикнике. Мама, еще совсем юная, без маски, с живыми, сияющими глазами, обнимала какого-то мужчину. И сама Мишель, малышка, на руках у бабушки, в саду, полном настоящих, живых цветов. Цветов в Неврозе не было. Они были признаны биологически неэффективными.

Она смотрела на эти снимки, и в груди поднимался тяжелый, тугой ком. Это чувство в Регламенте называлось «тоска» и классифицировалось как негативная эмоция, подлежащая подавлению. Но для Мишель оно было единственным, что связывало ее с чем-то настоящим.

Она взяла самую старую фотографию. Бабушка. Анна. Она не дожила до введения Масок. И, глядя сейчас на ее мудрые, добрые глаза, Мишель думала, что, может быть, это было счастьем.

В дверь постучали.

– Дочь, время вечернего сканирования и планирования, – послышался голос Ольги.

Мишель быстро спрятала коробку обратно и глубоко вздохнула, стараясь придать своему лицу нейтральное выражение.

– Сейчас, мама.

Она вышла. Ольга стояла с портативным сканером.

– Покажи паспорт.

Мишель поднесла холодную пластинку. Сканер пискнул.

– Твой рейтинг упал на четыре пункта за день, – констатировала Ольга. В ее голосе не было упрека, только констатация факта, как у машины, сообщающей о падении давления в системе. – Это неприемлемо. В следующем квартале будет повышенный конкурс на Маску «Рабочий». Тебе нужно увеличить продуктивность. Я активировала для тебя дополнительные модули по логистике и социальной инженерии. Завтра после школы ты будешь заниматься.

– Хорошо, мама.

– Не «хорошо», а «я понимаю необходимость данных мер для повышения моей социальной эффективности», – поправила ее Ольга.

– Я понимаю необходимость данных мер для повышения моей социальной эффективности, – повторила Мишель, как мантру.

Ольга кивнула. Ее взгляд скользнул по дочери, но, казалось, не увидел ее – не увидел ни грусти в глазах, ни напряжения в плечах. Она видела только Социальную Единицу с номером 1845, требующую коррекции.

Лежа в постели перед сном, Мишель смотрела в потолок. Завтра будет то же самое. И послезавтра. И так триста шестьдесят четыре дня. А потом наступит день ее десятого рождения. День Выбора.

Она зажмурилась. Ей не хотелось маски Звезды, жаждущей внимания. Не хотелось маски Политика, желающего управлять другими. Не хотелось маски Бизнесмена, думающего только о выгоде. Маска Рабочего казалась скучной и безрадостной, как у мамы. Маска Художника – слишком одинокой и оторванной от мира. «Просто Хороший» – это приговор на вечную посредственность. «Ни то ни сё» – клеймо неудачника.

Она не хотела, чтобы что-то холодное и живое прирастало к ее коже, начинало питаться ее чувствами, ее мыслями, ее душой. Она не хотела становиться всемогущим роботом. Она не хотела видеть своих внуков, если для этого нужно было перестать быть собой.

Она повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Сегодня ей исполнилось девять лет. У нее был еще один год. Один год детства, которое уже кончилось, но которое она отчаянно пыталась сохранить в старой картонной коробке.

За окном, в вечной мерзлоте Невроза, падал снег. Холодный, бесконечный, как ее страх перед будущим. Год до Маски. Самый долгий год в ее жизни.

Лежа в постели перед сном, Мишель смотрела в потолок. Мысли о Магазине Ярлыков не отпускали. Это было не просто место, это был храм, в котором решались судьбы. О нем ходили легенды, передаваемые шепотом в школьных туалетах или на переменах, украдкой от учителей.

***

На следующий день после провала на уроке Социального Взаимодействия атмосфера в школе казалась ей еще более гнетущей. Одноклассники обсуждали не просто абстрактные категории, а конкретные модели и модификации.

– Слышала, у Звезд нового поколения встроены голографические нимбы, – с восторгом говорила подружка будущей Политички, Синтия. Ее собственные амбиции тяготели к той же категории. – И они могут менять цвет в зависимости от уровня получаемого одобрения! Хочешь внимания – стал розовым, хочешь выглядеть трагично – стал синим.

– Это неэффективная трата ресурсов, – фыркнул рыжий Бенедикт, будущий Бизнесмен. – У Бизнесменов маски оснащены биржевыми тикерами и встроенным анализатором рисков. Моя, например, будет из карбонового волокна с золотыми вставками. Папа говорит, что это сразу показывает твой статус.

Мишель молчала, прикипая к стене. Ей было интересно, но этот интерес был похож на желание рассмотреть поближе хищного зверя в клетке – одновременно страшно и завороженно.

Их классный руководитель, мистер Торн, чья маска Рабочего была лишена каких-либо изысков, кроме нескольких портов для подключения инструментов, видимо, решил, что пришло время для более предметного разговора о Выборе. Он посвятил этому целый час в конце учебного дня.

– Граждане-кандидаты, – начал он, и его голос, обычно монотонный, приобрел оттенок почти религиозной торжественности. – Скоро вам предстоит важнейший шаг. Давайте систематизируем знания о типах Личин.

Он щелкнул пультом, и на стене загорелась голограмма – схематичное изображение семи масок.

1. Звезда. Голограмма показала маску невероятной красоты, сияющую, с идеальными, выверенными пропорциями. «Их материал – полированный гидрогель с наноалмазной крошкой. Он улавливает и преломляет любой источник света. Встроенные сенсоры постоянно сканируют окружение на предмет восхищенных взглядов и одобрительных комментариев. Чем больше внимания, тем ярче сияние. Но будьте осторожны: эта маска требует постоянной "подпитки" восхищением. Без нее гидрогель тускнеет и покрывается микротрещинами, причиняя носителю физическую боль. Идеальный выбор для тех, чья социальная эффективность достигается через тщеславие и популярность».

Мишель представила, как должна постоянно ловить на себе взгляды, как аквариумная рыбка, вынужденная плавать, чтобы дышать. Ей стало душно.

2. Рабочий. На смену сиянию пришла массивная, солидная маска из матового титанового сплава или прочной керамики. «Практичность и функциональность. Модели для медиков оснащены диагностическими сенсорами, для инженеров – визуализаторами чертежей и измерительными приборами. Маска Рабочего не отвлекается на эмоции. Она фильтрует информационный шум, оставляя только данные, необходимые для выполнения задачи. Со временем она синхронизируется с нервной системой, позволяя управлять сложными механизмами силой мысли. Это путь бессмертия через служение Системе».

Мишель взглянула на свои руки. Руки матери, Ольги, были пластмассовыми. Следующий шаг – титан. А потом, возможно, маска полностью сольется с черепом, став настоящим металлическим шлемом.

3. Политик. Эта маска была сделана из какого-то гибкого, почти кожаного материала, но его текстура постоянно менялась, подстраиваясь под собеседника. Она могла казаться доброй, строгой, понимающей. «Маска-хамелеон. Ее ключевая особенность – модулятор голоса и подстройка мимики под ожидания аудитории. Она считывает микровыражения лиц… вернее, других масок, и генерирует наиболее убедительный ответ. Внутри – мощный процессор для анализа больших данных и прогнозирования социальных тенденций. Да, ее носители могут проиграть Рабочему в решении конкретной технической задачи, но они управляют самым сложным ресурсом – людьми. Их инструмент – не логика, а убеждение и, если потребуется, манипуляция».

Миссис Лоран с ее позолоченной окантовкой мгновенно всплыла в памяти Мишель. Такая маска казалась самой лживой из всех.

4. Бизнесмен. Голограмма показала острую, динамичную маску, часто с острыми углами и асимметричными деталями. Материалы – карбон, цветные металлы, голографические татуировки в виде стремительных графиков. «Маска не усидчивого бухгалтера, а авантюриста и охотника. Ее сенсоры настроены на выявление выгоды, слабых мест в контрактах, колебания рынка. Она поощряет рискованные, но расчетливые поступки. Ее носители – хулиганы экономики, они не создают, а перераспределяют, всегда оставаясь в плюсе. Их энергия – это энергия спекуляции».

5. Художник. Эта маска резко контрастировала со всеми. Она могла быть из необожженной глины, грубого дерева, прозрачного пластика с плавающими внутри пузырьками. Ее форма была неправильной, асимметричной. «Самая простая и самая сложная маска одновременно. Она почти не имеет встроенных функций, кроме усилителя сенсорного восприятия. Она не фильтрует мир, а, наоборот, делает его более ярким, громким, ощутимым для носителя. Но эта яркость направлена внутрь. Художник живет в своем мире. Он неэффективен для общества, но Регламент предписывает его существование для… генерации абстрактных идей, которые иногда, после переработки, могут быть использованы другими Масками. Это путь добровольного одиночества».

Мишель почувствовала странный трепет. Эта маска была опасной, но в ее описании сквозило что-то настоящее, не сбитое в стройные ряды.

6. Просто Хороший. Перед ними предстала самая обычная, почти кукольная маска. Милое, симметричное лицо с застывшей доброжелательной улыбкой. «Социальный клей. Эти маски обладают мощными эмпатическими модуляторами, позволяющими их носителям находить подход к кому угодно. Они – идеальные помощники, секретари, друзья. Они не блещут талантами, не генерируют гениальные идеи, но они поддерживают социальный климат. Их цель – быть приятными для всех. Всегда».

7. Ни то ни сё. И, наконец, последняя маска. Это была просто бесформенная, серая пластина с прорезями для глаз и рта. Никаких изысков, никаких функций. «Маска-признание. Признание в том, что гражданин не смог проявить достаточно выдающихся качеств ни в одной из сфер. Ее носители выполняют самую простую, рутинную работу. Они – фон, на котором ярче горят Звезды и эффективнее трудятся Рабочие. Выбор этой маски – это отсутствие Выбора».

8. Военный.

Маска представляла собой цельнолитую конструкцию из матового чёрного композита, повторяющую рельеф черепа, но с усиленной защитой на скулах и лбу. Прорези для глаз были узкими, словно прицельные щели. На месте рта часто располагался решётчатый модулятор голоса, делающий его металлическим и безэмоциональным.

– Их материал – ударопрочный поликарбонат, армированный кевларовым волокном, – продолжил мистер Торн, и в его голосе появились нотки безоговорочного уважения. – Эта маска не для социальных игр или накопления богатства. Она для служения и защиты Системы в её самом чистом виде.

Голограмма ожила, демонстрируя, как маска Военного синхронизируется с нервной системой, подавляя болевые центры и усиливая выброс адреналина и норадреналина по команде.

– Ключевые характеристики: абсолютная физическая подготовка, идеальная программируемость, беспрекословное следование приказу. Их психика проходит специальную калибровку. Они не испытывают страха смерти в привычном понимании. Для них гибель в процессе выполнения задачи – логичное и даже почётное завершение функционального цикла. Их мораль – это мораль Системы. Их цель – цель, поставленная командованием. Они не подвержены сомнениям, жалости или панике. Их разум – это чистое, отполированное оружие.

Он сделал паузу, обводя класс взглядом.

– Эта маска не выбирается на общих основаниях в десять лет. Кандидатов на путь Военного отбирает специальная комиссия с пяти лет по особым физическим и психологическим параметрам. Если вы не прошли этот отбор – этот путь не для вас. Они – стальной каркас нашего общества. Они обеспечивают безопасность, которая позволяет всем вам – Звёздам, Рабочим, Бизнесменам – существовать и развиваться. Помните об этом и относитесь к носителям этой маски с положенным почтением.

Мишель смотрела на холодный, безликий силуэт. Эта маска казалась самой страшной. Она не просто пожирала чувства, как остальные. Она полностью их стирала, заменяя чистой, безжалостной программой. Стать не просто роботом, а оружием с лицом человека. От этой мысли стало не по себе даже тем, кто мечтал о маске Политика или Бизнесмена.

«Бесстрашный, потому что ему отключили страх», – подумала Мишель. «Не боится смерти, потому что ему внушили, что его смерть – это статистика в отчёте о успешной операции». В этом не было героизма из старых книг. В этом был лишь леденящий, совершенный ужас стать абсолютно расходным материалом.

Голограмма погасла. В классе повисла тишина. Каждый измерял внутренними взорами свои шансы на ту или иную судьбу.

– А как… как выглядит сам Магазин Ярлыков? – робко спросила Мишель, не выдержав.

Мистер Торн повернул к ней свою маску. – Это не магазин в привычном для старых хроник понимании. Это… зал Присвоения. Граждане называют его «Залом Вечного Выбора». Он находится в самом сердце Административного Блока. Попасть туда можно только в день десятого рождения по специальному пропуску, который генерирует твой паспорт.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Представьте себе абсолютно белое, стерильное помещение. Ни окон, ни украшений. Только семь постаментов, расположенных по кругу. На каждом постаменте под стеклянным колпаком покоится эталонная Маска – идеальный образец своего вида. Когда ты входишь, твой паспорт синхронизируется с системой Зала. Твой рейтинг – сумма всех твоих лайков – является ключом. Подсвечиваются только те постаменты, к которым твой ключ подходит. Ты не можешь выбрать Маску Звезды, имея рейтинг Просто Хорошего. Система не допустит ошибки.

– А что… что происходит потом? – прошептала Мишель.

– Ты подходишь к выбранному постаменту. Колпак поднимается. Ты прикасаешься к Маске… и она… оживает. Она ощупывает твое лицо, считывая биометрию, и если ты соответствуешь… она прирастает. Сначала это просто холодная пластина на лице. Но с первым же принятым решением в соответствии с ее типом начинается симбиоз. Она питается твоими поступками, твоими мыслями, постепенно замещая твою первоначальную личность новой, более эффективной. Это безболезненно. Это… прекрасно.

В его голосе прозвучала нота, которую Мишель никогда раньше не слышала. Почти благоговение.

Вечером того дня Мишель не могла думать ни о чем другом. Она сидела в своей комнате и смотрела на свой паспорт. 1845. Эта цифра была не просто числом. Это был ключ, который отопрет одну из семи клеток в том белом Зале. Какую? «Просто Хороший»? «Ни то ни сё»? Может, если очень постараться, «Рабочий»?

Она снова достала коробку с фотографиями. Она смотрела на живое, морщинистое, доброе лицо бабушки Анны. На ее глазах, в которых плескалась настоящая, ничем не фильтрованная жизнь – и радость, и грусть, и любовь.

«Они питаются твоими чувствами, – думала Мишель, с ужасом глядя на снимок. – Поглощают душу».

И самый страшный вопрос родился у нее в голове: а что, если ее душа, ее настоящие, неподдельные чувства, ее воспоминания о бабушке, о тепле, о настоящих цветах – все это всего лишь… пища? Топливо для будущей Маски? И чем ярче она горела сейчас, тем сытнее и сильнее станет эта Маска, тем быстрее она поглотит ту, кем была Мишель.

Она сгребла фотографии и прижала их к груди, как будто пытаясь защитить их от ненасытного будущего, которое поджидало ее в стерильном Зале Вечного Выбора, в этом страшном Магазине Ярлыков, где торговали не масками, а человеческими судьбами.

Год до Выбора. Теперь он казался ей не просто сроком, а отсчетом времени до собственного добровольного уничтожения. И с каждым потерянным или полученным лайком тикали часы, приближающие ее к этому дню.

Она сгребла фотографии и прижала их к груди. Холод от пластины паспорта на тумбочке казался взглядом из будущего. Оно поджидало ее в стерильном Зале Вечного Выбора, в этом страшном Магазине Ярлыков, где торговали не масками, а человеческими судьбами. Но что происходило после? Что скрывалось за туманными фразами Регламента о «превращении» и «бессмертии»?

Страшные истории ходили по школе, передаваемые шепотом, как запретное знание. Их рассказывали старшие братья и сестры, уже носящие Маски, в те редкие моменты, когда Система давала сбой, и в их глазах на секунду просыпалось что-то настоящее, прежде чем маска вновь затягивала их сознание в свои сети.

Симбиоз. Поглощение. Превращение.

Вживление Маски не было просто механическим процессом. Это был ритуал. В день Инициации, после того как Маска «выбирала» тебя в Зале, тебя проводили в соседнее помещение – Камеру Симбиоза.

Маска, холодная и безжизненная сначала, в момент контакта с кожей начинала излучать едва ощутимое тепло. Она не приклеивалась и не привинчивалась. Она… прорастала. Микроскопические нейро-нити, тонкие, как паутина, выходили из ее внутренней поверхности и впивались в поры, в нервные окончания на лице. Это не было больно. Это было похоже на легкое, навязчивое щекотание, которое медленно расползалось под кожу, достигая мозга.

Первый этап – «Стадия Эйфории». Маска, как голодный зверь, впивалась в самый доступный источник – в яркие, сильные эмоции. Она усиливала их, даруя носителю невероятный прилив сил, ясность ума, ощущение всемогущества. Будущий Бизнесмен чувствовал непобедимую хватку, Звезда – ослепительную красоту, Рабочий – абсолютную концентрацию. Это была приманка, первая доза наркотика.

Затем начинался второй этап – «Стадия Питания». Маска начинала требовать определенного «рациона». Она поощряла те поступки и мысли, которые соответствовали ее типу, и подавляла все остальные. Постепенно, она начинала не просто потреблять эмоции, а производить их сама, подменяя собой настоящие чувства. Всплеск искренней радости у Звезды маска заменяла на гордость от полученного одобрения. Приступ жалости у Рабочего – на холодный расчет по устранению неэффективности. Тоска по старому другу у Бизнесмена – на анализ его полезности для будущих сделок.

И, наконец, финал – «Стадия Сращивания». Личность, ослабленная и оттесненная, начинала угасать. Ее воспоминания блекли, теряя эмоциональную окраску. Они превращались в сухие факты, архивные данные. Маска занимала освободившееся место, становясь новым «Я». Человек переставал быть человеком. Он становился носителем Маски. Его тело начинало меняться, подстраиваясь под ее требования. Кожа под маской грубела, становясь похожей на ее материал. Мышцы двигались с механической точностью. Глаза, эти зеркала души, тускнели, отражая лишь данные и алгоритмы.

Бессмертие, обещанное Регламентом, было не наградой, а конечной стадией этого процесса. Оно наступало, когда Маска поглощала последние остатки человеческого, завершая превращение. «Стать всемогущим роботом» – это означало, что твое тело окончательно и бесповоротно становилось идеальным инструментом для твоей социальной функции. Ты больше не старел, не болел, не чувствовал усталости. Ты служил. Вечно. Ты мог «увидеть своих внуков» – но это были бы не твои внуки в человеческом понимании, а новые Социальные Единицы, прошедшие тот же путь. Ты смотрел бы на них стеклянными глазами, не испытывая ни любви, ни нежности, лишь регистрируя их социальный рейтинг и полезность для Системы.

А те, кто «делал что-то не так»… их ждало «Перепрофилирование». Их Маска, недополучившая нужного «питания», признавала симбиоз неудачным. Но Система не терпит потерь. Носителя разбирали на части. Его сознание стирали, оставляя лишь базовые моторные функции. Его тело… переплавляли. Кто-то становился стулом в офисе, на котором сидел его бывший одноклассник. Кто-то – дверной ручкой в доме, где когда-то жил. Кто-то – просто безликой коробкой в чулане, которую все забывают, пока однажды не выбросят на свалку как окончательно устаревший хлам. Они не умирали. Они просто переставали быть кем-либо.

Эти мысли вихрем проносились в голове у Мишель, когда она сидела за ужином с матерью.

Ольга. ее мама, когда-то, очень давно, на тех самых фотографиях, она была другой. У нее были живые, лукавые глаза, которые смеялись вместе с ней. Она обнимала Мишель так крепко, что та чуть не задыхалась от счастья, и шептала на ушко сказки о принцах и драконах, а не цитаты из Регламента. Она пахла не озоном, а домашним хлебом и какими-то духами с запахом полевых цветов.

Теперь Ольге было 35 лет. Ее маска Рабочего, матовая и практичная, занимала верхнюю часть лица. Мишель с ужасом осознала, что уже не могла вспомнить в деталях, как выглядело настоящее лицо матери. Маска стерла его из памяти, подменив собой.

Поглощение на две пятых – это было не просто число. Это была пропасть между ними. Раньше, если Мишель плакала, мама садилась на край кровати, гладила ее по волосам и спрашивала: «Что случилось, солнышко? Расскажи мне». Она слушала, ее глаза наполнялись участием, и Мишель чувствовала, что ее боль важна, что ее любят не за что-то, а просто так.

Теперь, если Мишель выглядела расстроенной, Ольга говорила: «Проанализируй причину негативного состояния. Представь его в виде диаграммы. Разработай план по его устранению. Твоя продуктивность падает». Ее голос был ровным, как линеечка. В нем не было ни капли тепла. Она не слышала боли дочери, она слышала «сбой в работе Социальной Единицы».

Они больше не говорили о любви. Это слово исчезло из их лексикона, как исчезли цветы и птицы. Оно было признано «неэффективным понятием, не поддающимся количественной оценке». Вместо «Я тебя люблю» Ольга говорила: «Я высоко оцениваю твой потенциал и прикладываю ресурсы для его реализации».

Они не вспоминали прошлое. Попытки Мишель спросить: «Мама, а помнишь, мы ходили в тот парк?» наталкивались на стеклянную стену. «Воспоминания, не несущие функциональной нагрузки, подлежат архивации для освобождения оперативной памяти, дочь. Сконцентрируйся на настоящем».

Маска выедала Ольгу изнутри, как жук-древоточец. Она оставляла оболочку – эффективную, трудолюбивую, но пустую. Ее пластмассовые руки, которые так пугали Мишель, были лишь внешним проявлением внутреннего процесса. Она мечтала о металлических суставах не потому, что это было ее детской мечтой, а потому что Маска Рабочего диктовала: максимизировать эффективность тела. Мужская работа? Неважно. Твое тело должно соответствовать задаче.

Иногда, очень редко, обычно поздно вечером, когда Ольга, казалось, вот-вот отключится от перегрузок, с ней происходило что-то странное. Она сидела, уставясь в стену, и ее взгляд, обычно затуманенный, на мгновение становился острым, ясным и… бесконечно уставшим. В такие моменты она могла негромко, сама того не осознавая, напеть обрывок старой мелодии. Ту самую, что пела бабушка. Или ее пальцы, пластмассовые и настоящие, начинали непроизвольно перебирать край скатерти, выводя тот самый узор «снежинки», которому научила ее мать.

Это длилось секунды. Потом она вздрагивала, ее маска будто бы emitting тихий щелчок, и она снова становилась Ольгой-Рабочим, и ее глаза снова заволакивала дымка служебных алгоритмов.

Именно в эти мгновения Мишель понимала – ее мама еще там. Она заперта внутри, погребена под двумя пятыми Маски. Но она жива. И это знание было одновременно и самым страшным, и самым дорогим, что у нее было.

Она смотрела на мать across стола и знала: если надеть Маску, она станет такой же. Холодной. Эффективной. Бессмертной и… мертвой. Она потеряет самое себя, как мама потеряла ту, кем была. Она станет роботом, который будет смотреть на свою будущую дочь стеклянными глазами и говорить о продуктивности, когда та будет плакать.

А мир до Масок… он не был раем. Бабушка рассказывала и о войнах, и о болезнях, и о несправедливости. Но в нем было главное – свобода. Свобода чувствовать. Ошибаться. Любить без причины. Грустить без плана по устранению грусти. Быть живым, а не эффективным.

Мишель сжала кулаки под столом. Год. Всего год. Она не знала, что будет делать. Но она знала, что не хочет становиться вещью. Ни всемогущим роботом, ни мебелью в чулане. Она хотела остаться человеком. В мире, где человечность стала самой страшной и самой редкой девиацией.

Мысль о «табуретке» преследовала ее. Это не была просто метафора. Это была официальная, холодная терминология Регламента.

«Неудачная интеграция». «Понижение статуса до объекта обеспечения». В школе об этом говорили шепотом, с примесью брезгливого страха. Самый известный случай – мальчик из параллельного класса, который после Инициации в маске «Художник» не смог генерировать «социально полезные» идеи. Его Маска, не получая должного питания, сочла его «браком». Через месяц его не стало. А в кабинете директора появился новый, идеально отполированный сосуд для канцелярии, из которого доносился едва слышный, непрекращающийся шепот. Говорили, это он все еще пытался читать стихи.

Конечная стадия была не для всех. «Бессмертие» в виде всемогущего робота было наградой для избранных, пиком социальной пирамиды. Для этого нужно было не просто носить Маску. Нужно было с ней идеально слиться, стать эталоном своего типа, накапливать лайки десятилетиями, без единого провала. Нужно было, чтобы Маска съела тебя целиком, не оставив и крошки, и заняла твое место, став новой, совершенной сущностью.