Читать книгу Осмос - Группа авторов - Страница 1

Нынешней весной Нева освободила свои мистические воды из ледяных объятий необычайно рано. Но, как и сотни лет до и после, она обречена течь в том же направлении. Гордая и могучая река не выбирает русло. Ибо, изменив путь от истока до дельты, она потеряет саму себя. Подобно человеку, не нашедшему своего места.

Я стою в старом деревенском доме на мосту, соединяющем жилые помещения и хлев для скота. Сюда ведут четыре двери. Горница и изба заперты на увесистые замки, засов не пускает в хлев. Двери накрепко стянуты ржавыми железяками. В дальнем конце виднеется оконце, охваченное инеем. Мороз расписал стекло острыми иглами, словно предупреждая о чем-то. Это дом моей бабушки. Она умерла. Изба давно заброшена и прогнила. Что я здесь делаю? Низкие своды, темные неровные бревна – все как в детстве, в тот единственный раз, когда я гостила здесь. Мне было три года, и вот память перенесла сюда сквозь зыбкое время и пространство сна. Массивная деревянная дверца за спиной отворяется, из сеней внезапно врывается волна черной воды. Секунды не проходит, как меня затягивает в водоворот. Прямо в доме я начинаю барахтаться в темно-зеленых речных водах. Ноги оторвались от пола – поток вздымается, как ретивый конь, подбрасывая меня к самому потолку. Все заполняется звуками всплесков, журчанием, холодными брызгами. Кудрявые светлые волосы намокли и, как сети, опутывают лицо и руки. Тяжелое бордовое платье обвивает босые пятки, лишая возможности держаться на плаву. Топь, душа ледяными силками, крутит меня в своей черной воронке. Прибывая и прибывая, поток не останавливается, но вода намеренно не заполняет все пространство доверху, оставляя возможность дышать. И хотя я не вижу, но знаю, что внизу подо мной уже не половицы, а совершенная бездна. Вместе с течением в узкий дверной проем заплывают бледно-желтые бревна. Они тоже кружатся в общем водовороте, и вот уже совсем близко. И я вижу, что это не доски, а маленькие, голые тушки детей. Они безжизненно и безвольно вращаются вокруг, сталкиваясь друг с другом. С трудом стараюсь разглядеть их личики. Глазницы закрыты, словно детки мирно заснули. Худощавые, разного возраста: и совсем крохи, и почти подростки, мальчики и девочки. Лица их ничего не выражают: расслабленные, будто кукольные. Разноцветные волосы треплет вода, делая их похожими на причудливые водоросли. Много маленьких утопленников движутся, подпрыгивая на волнах, в безумном мертвом круге. Грязная водная гладь переливается враждебным блеском; цвет кожи, бледный и малокровный, создает страшащий контраст с жидкой темнотой. Вот одна девчушка лет десяти выбилась из ровного ряда кружащихся. Она потихоньку задвигала тонкими ручонками. Не открывая глаз, дитя начинает барахтаться по направлению ко мне, расталкивая другие тела, взбивая пену. Ее движения отрывистые, стремительные, но лишенные координации. Уже всем своим весом бьет по воде, настойчиво и остервенело подбираясь к середине водоворота, где все еще верчусь я. Ее холодные бескровные ручки обнимают меня за плечи. Макушка с мокрыми взъерошенными волосами напротив моего лица. Крошечный череп, припухшие закрытые веки, детские длинные реснички – все выражает страдание и мольбу о помощи. Бледные губки приоткрыты, вода заливается внутрь, но тут же сочится обратно. Все это хладное безнадежное дитя льнет ко мне, хватается, пытаясь крепче зацепиться. Я тоже обнимаю ее. Не знаю, почему мне безумно жалко это несчастное мертвое создание. Где-то сбоку слышится пронзительный треск. Стекло раскололось, через окно поток вырывается наружу – тела скапливаются у вновь открывшегося прохода, в котором виднеется лишь северное серое небо. Ни один трупик не выплывает из помещения. Путь на свободу им закрыт. Нас же, обивая о чужие бледные руки, ноги, спины, поток стремительно несет наружу. Девочка разжимает одеревенелые пальчики и выпускает меня. Ее безжизненное лицо неизменно, но я ощущаю, что она не хочет оставаться в доме, в супе из этих мертвых тел. Провожаю глазами пятно ее темных волос. Но по какому-то местному закону сновидения лишь я могу следовать дальше, а они остаются; и верхом на водопаде через проем окна врываюсь в серый свет морозного весеннего утра.

Когда глаза привыкают, вижу, что нахожусь в диком поле. Мороз отступает, твердая северная земля воскресает после зимнего сна. Оборачиваюсь и очень далеко, у самой линии горизонта вижу тот самый ветхий дом прародителей. Еще чернея вдали, изба медленно погружается в объятья тумана и прячется от взора. Под ногами почва мокрая: те воды, что принесли меня сюда, просочились в грунт. Полной грудью ровно дыша прохладным, ни с чем не сравнимым воздухом, пропитанным спокойствием, свежестью и негой, смело ступаю по полю вперед. Предрассветная дымка вежливо расступается передо мной, указывая путь. Очень скоро под ногами появляются светлые камешки: один, второй, все чаще и чаще. Затем поле меняется, и вот оно уже все усыпано косточками. Белые, отполированные ветрами и дождями, шаг за шагом они лежат все гуще. Черепа, позвонки, фаланги рук, длинные кости конечностей, дуги ребер… Дальше кости становятся новее. Они уже не такие красивые и ровные, а с клочьями гнилой плоти. Черно-красно-желтые, тронутые тлением, омерзительные и в то же время спокойные; они сгущаются по мере того, как я по-хозяйски бреду по неизвестным владениям. Место битвы ли это? Ни оружия, ни снаряжения, ни одежды нет. Сплошь одинокие косточки, сырая земля, безбрежный небосвод. Туман выводит меня к забору. Колья стоят в ряд, все как на подбор: красивые, серые, древние. Я у ворот цитадели. С внутренней стороны укрепления подошла к границе местных владений. Где же я гостила? Крепостная твердыня отделяет меня от того неизвестного, что снаружи. Пред дубовыми вратами с золотыми петлями и диковинной ковкой нависают две смотровые вышки. Кажется, они пустуют. Мне здесь очень нравится. Это место такое родное, оно ласкает каждую струнку души. Вот я чую, что не одна уже. Кто-то меряет взглядом. В углу у вышки замечаю мужскую фигуру – статную и безмятежную. Без сомнения, вот он, хозяин здешней земли. Как он прост и как величественен. Славянские черты лица, обласканные и состаренные ветрами и далеким солнцем, бездонные серо-синие очи. Складочки и морщины обрамляют лик мудростью и миром. Одет он просто: в свободный шерстяной наряд. И что-то такое есть в его лице, что знакомо мне до боли. Знакомо лучше, чем лица отца и брата. Знакомо дольше. Но кто он?

Низко кланяюсь и подхожу к нему, он тоже неспешно выступает навстречу. Ах, какая родная улыбка прячется в уголках его неподвижных губ – одновременно суровых, но по-отечески нежных. Серьезный, но радушный, он обнимает меня взглядом, невидимо похлопывает по плечу, как доброго друга, возвратившегося домой. И не как равный, а как старший и гостеприимный хозяин приветствует меня по имени, не произнеся ни слова вслух. Крепкой рукой с длинными пальцами передает деревянную табличку. И я понимаю – хотя он и не объясняет – что он знал заблаговременно: я приду для того, чтобы он вручил мне это послание. Послание от сил настолько могучих, что страшно осознать – от истинного покровителя. И тот, незримый, кто поручил подать письмо, отныне благословляет меня как никогда прежде. И хотя невидимый наставник всегда был со мной рядом, но теперь он дарует нечто сакральное. От этого подарка я не могу отказаться. Прикасаясь рукой к почерневшему от времени дереву, чувствую его тяжесть и взглядом проношусь по резному тексту, но не могу ничего прочесть. На поверхности вырезаны символы, состоящие из прямоугольников, крестов, квадратов и волнистых линий, сплетенных между собой в сложный геометрический рисунок. Линии: и прямые, и короткие, и округлые – все повторяют друг друга снова и снова. И пока я смотрю на них, не понимая значения, они вдруг вспыхивают огнем, но не настоящим пламенем, а золотым сиянием. И обращается грамота в золотое письмо. И вот уже рисунок светится ярче солнца. И я меняюсь сама. Поворачиваю голову и гляжу на свое плечо. Оттуда по руке, без единой раны, начинает бежать кровь. И по второй тоже, и от шеи до пят мое тело кровоточит, но боли никакой нет. Кровь красна и бежит быстрыми ручьями, но на землю не капает, а возвращается к моей макушке облаками мерцающего пара. Волосы от нее становятся влажными и превращаются в серебряные невесомые нити. Владыка забирает табличку из моих источающих кровь ладоней, нагибается и целует в лоб. И это кажется таким невероятным. Берет меня под руку, выводит в большие ворота, и я оказываюсь на Площади. И это самая огромная Площадь, какую можно было бы только представить. Самое пустынное место в мире. Ни на ней, ни в ней ничего нет. Материя этого места другая, не похожая на земную. Она умеет быть и не быть одновременно – не видит никаких законов: ни света не знает, ни звука, ни твердости, ни прочности, ни объема, ни пространства. Знает только собственную волю. И вот я уже одна. Мой добрый хозяин исчез. Ступаю всего один шаг – предо мной вырастают иные резные врата, сами мне отворяются. Вхожу туда и сразу понимаю, что видела сон и у меня есть всего мгновенье перед тем, как его забуду. Проснусь вот прямо сейчас, вот через секунду. И не буду помнить об откровении этом, о тайнах, которые узнала. И так больно на душе, обидно. Но пробуждение неотвратимо. Вот уже не помню провидения, а помню только, что я – Минди, десятиклассница из Петербурга, живу с семьей в хорошей квартире на 8-й Рождественской. И все что мне нужно для абсолютного счастья – поваляться в кровати еще полчасика.

Капля первая, дождевая

… – О нет, чертов будильник! Чертово утро! Чертовы тапочки! Опять все сначала, снова надо тащиться в школу! Ну почему выходные так быстро кончаются? Разве это справедливо?! Шесть дней в неделю тухнешь в классе и только один отдыхаешь! Уже десять долгих лет такова моя печальная реальность. И перспектива не сулит изменений.

– Давай просыпайся скорей, а то опоздаешь! – раздался сонный голос мамы. – Что тебе приготовить на завтрак?

Это в нашей семье вопрос риторический, так как на завтрак всегда каша, выбор заключается лишь в том, какая каша. Вежливо поинтересоваться моими желаниями – всего лишь обязательная дань этикету.

– Дай-ка подумать… может, цирковое представление? – решила сострить я.

– Ха-ха, – усмехнулась мама, – сварю манку, а ты живо иди в ванную!

– Слушаюсь и повинуюсь, – промямлила я и апатично отправилась умываться.

После душа, чистки зубов и прочих утренних процедур я манерно принесла себя на кухню, где разворачивалась обыденная картина: мама, дозирующая нам ненавистную манку, папа, намазывающий масло на хлеб и заодно на рукав, и брат, нервно тыкающий по дисплею, пытаясь пропустить рекламу в видео. По выражению его лица было ясно, что делает он это давно и безуспешно.

– Доброе утро, Минди! – поприветствовал меня отец. Лично я бы ни за что не назвала это утро понедельника добрым, но спорить с папой было контрпродуктивно (хорошее слово, почему оно не приходит мне на ум в школе?).

– Привет всем! – ответила я, сделав ударение на слове «всем». На что брат криво и злорадно улыбнулся – вот редиска. Вообще-то у нас с ним хорошие отношения. Эта высоченная гора интеллекта и обаяния помогал мне с домашними заданиями, иногда брал на концерты, давал дельные советы. На правах старшего пытался воспитывать и просвещать, в своей банальной бунтарской манере считая, что он лучше всех знал как жить. Ссоры у нас бывали короткие, но в испанском стиле. Все как в обычной русской семье, воплощавшей американскую мечту. Вчера мы повздорили из-за гигантского медведя, нашпигованного микрочипами, умеющего поворачивать голову в сторону собеседника и отвечать на вопросы. Из-за своего китайского происхождения вожделенный робо-медведь сильно смахивал не то на собаку, не то на корову. Маме в честь юбилея вручили его на работе, и каждый из нас присмотрел в своей спальне подходящее местечко для этой забавной игрушки. Так и не придя к компромиссу, мы разошлись по углам, ненавидя друг друга. Я думала, что утром он, как обычно, все забудет, но раз Влад не поздоровался со мной, значит все еще дулся. Родители растили двух отъявленных эгоистов. Может, стоило подсунуть им книгу о методах воспитания детей XXI века, пока еще было не совсем поздно?

Я деликатно уселась за круглый обеденный стол, визуально растворяющийся в приглушенно-желтых тонах кухонной мебели, и принялась завтракать. Дорогие предки, как обычно, завели разговор о работе, о том, что пора бы уже обновить интерьер в гостиной и прочих житейских делах. Манка наполняла мой рот и склизкой, безвкусной жижей стекала по пищеводу в желудок. Этой пытки ей показалось мало, и подлая каша, виртуозно сбегая из ложки, принялась пафосно растекаться по новенькой пижаме. Почему-то всем, кроме меня, это показалось смешным. Люди в принципе обожают подколоть меня за невнимательность и легкий налет аристократического комизма в каждом движении. Завистливые гиены! Я совершенство! Богиня! Безупречная Афродита во плоти! Дожевав отваренную слизь, я наскоро оделась, схватила сумку и побежала в школу. Затем вернулась, сняла домашние тапочки, надела сапожки и снова поскакала грызть гранит науки.

В класс вошла уже после звонка. Учительница окинула меня хищным взглядом, пробурчала что-то себе под нос и продолжила пытать бедного Пашку, стоявшего у доски и изо всех сил старавшегося вспомнить хоть что-то из параграфа, заданного по биологии на дом. Это сделать было бы проще, если бы он его вчера прочитал.

Урок тянулся долго и нудно, напрасно вдалбливала Маргарита Николаевна научные термины в головы сонных детей. Было очевидно, что с вечера она тщательно подготовилась и отобрала наиболее унылый материал и наиболее заковыристый путь его изложения. Ведь иначе мы все поймем, а этого допускать нельзя! Еще в классе эдак третьем ко мне пришла мысль о тайном пакте, который подписывают учителя, поступая на работу в школу, нечто вроде: «Торжественно клянусь ничему полезному не учить, объективных оценок не ставить, задавать на дом много, и чтобы никто не понял, как делать, а главное, обязуюсь ненавидеть свою жизнь и работу, а зло вымещать на детях. И будь мне пусто, коль я нарушу данное слово! Аминь!» Встречалась мне пара-тройка педагогов, которые, видимо, прогуляли первый рабочий день и о пакте не знали, оттого вели себя по-человечески. Но, к несчастью, большинство преподавателей – народ обязательный и дьявольски исполнительный.

Вот наконец прозвенел спасительный звонок; услышав его, я ощутила себя нырнувшей в освежающее озеро после прогулки на солнцепеке. И вожделенный холодок разлился по всему телу. Впрочем, звонок не такой уж спасительный, ведь впереди еще пять не менее скучных уроков!

– Привет, Минди! – раздался где-то за спиной голос Динки. Мы с ней дружим уже давно, и я считаю ее лучшей подругой. Она хорошенькая эгоцентричная желтоватая блондинка в духе попсовых голливудских комедий.

– Ты опять опоздала! Я с полчаса ждала тебя у парадной! – пропищала подружка, сделав пухлые губки бантиком.

– Прости.

– Ладно. Надеюсь, ты не забыла, что сегодня после уроков мы идем к Машке?

– Конечно нет! – пришлось соврать мне. На самом деле это совершенно вылетело у меня из головы, но скажи я правду – на голову тотчас обрушился бы целый град упреков из серии «вечно ты…»

– Замечательно! Да, кстати, я сяду с тобой на алгебре, – сообщила десятиклассница и убежала. Вообще-то она всегда сидит со мной на алгебре, литературе, физике и многих других предметах, поэтому трудно даже предположить причину, заставившую ее напомнить сей прискорбный факт. Суровый трагизм сегодняшнего дня состояла в том, что это были мои обычные будни: скупые на события, нудные, хлопотливые, штампованные. Словно я вечность напролет по чьему-то приказу вычерпывала воду из колодца. Все это ради некой священной цели, нежно называемой «перспективное будущее».

Когда уроки, смешавшиеся в моей голове с бреднями соседки по парте, взахлеб рассказывавшей мне о модной блогерше, успешно завершились, единственным желанием было смыться домой. Увы, Дина и Машка решительно подхватили меня под руки – и светским трио мы отправились к Мане смотреть некий новый фильм, являвшийся феерической творческой отрыжкой безумно известного режиссера.

Как и ожидалось, картина оказалась полной мутью: модной, развратной и наигранно-психоделичной. Это вконец испортило день. Утешил меня только изумительный яблочный пирог, который испекла Манина мама – хозяйка дома. Не знаю, как у других, но чревоугодие – мой любимый грех. Тем более что хрупкая фигура каким-то чудом не менялась ни от кексов с кремом, ни от гамбургеров, и даже ночные бутерброды ей нипочем. Пока нипочем.

Следующие два часа мы потратили на уроки. Машыч сделала химию, я скрупулезно добила алгебру и черчение, а Динке достались русский и физика. Впрочем, жутковатое созерцание того, как кое-кто, делая физику, наивно полагал, что в формуле I=UR, R – это радиус Земли, сменилось гораздо более душераздирающим процессом выспрашивания у нас правописания каждого слова: «А как пишется слово «авиация», нет, через «и» или «е»? А ты уверена? Точно знаешь? На сто процентов? А Гугл говорит: и так и так верно!» Дина слишком красива, чтобы быть умной. И не настолько глупа, чтобы этого не знать, – perfect balance, baby.

Затем мы усердно скопировали в свои тетради совместно сделанные уроки и прочитали параграф по истории. Только тогда я наконец-то получила амнистию – разрешение пойти домой. К счастью, моя «лучшая подруга» решила еще погостить, тем самым избавив меня от своей бессмысленной болтовни по пути. Нет, я, конечно, люблю поговорить с Динкой – она всегда такая веселая, жизнерадостная – но иногда именно ее вечное веселье меня и раздражает до трясучки в поджилках. Вдобавок сегодня с утра у меня было дурное предчувствие…

На часах было около половины седьмого, когда я вышла из Машкиной парадной. Настроение было просто отвратительное. На ранее живописной улице в старой части города было как-то неестественно темно и холодно. Пакостная аура, поднимаясь с мостовой, закручивалась вихрем. Ветер был такой сильный, что казался ураганом. Мне стало не по себе, мурашки поцеловали шею, пробежала легкая дрожь. Мысленно я прокляла все на свете, кутаясь в не по сезону легкую курточку. Тихонько, словно боясь провалиться в зыбучий асфальт, я зашагала в сторону дома, что и говорить – идеальное завершение идеального дня. Питер ранней весной не любит радовать нас теплом и солнышком, но это было уже слишком. Взглянула на небо – оно было все покрыто суровыми тучами, увесистыми и низкими, как грязная простыня. Гигантской ладонью они прихлопнули город. Блеклые стены домов, казалось, сдвинулись, и просторная игривая улица, где я проходила днем, обратилась в узкий темный коридор; и по мере моего продвижения он становился все уже и уже. Голова налилась тяжестью и помутнела, словно пирог хозяйский был с белладонной. Взглянув на строгие фасады домов, я инстинктивно отшатнулась: ни в одном окне не было света. Безжизненно и гнетуще выглядело все, на что мог упасть взгляд. Озноб колючими шипами путешествовал по всему телу, холод проник в каждую клетку кожи и словно разрывал меня изнутри. Я прислушалась: грузная тишина, только монотонно гудит ветер. На улице ни одного прохожего, ни одной машины. Словно попала в склеп: так же безмолвно и жутко. Не похоже все это на мегаполис почти в час пик. Я, наверное, ошиблась реальностью: слишком резко меня закинуло в непонятную, злобную картину из сырости и оттенков серого. Одиночество кажется осязаемым, когда стоишь, будто распятая, совершенно одна на сумрачной узкой улочке. Надо было подождать и идти с Диной: хочется сжимать чью-то теплую ладошку, когда страшно. Сиротливо и жалостливо заскребли на душе кошки. В горле пересохло, хотя в воздухе повеяло смрадной северной сыростью и сточными водами. Неумолимо становилось все холоднее и холоднее. Кончики пальцев одеревенели, и зыбкий пар срывался с губ. Пыльный тротуар уходил из-под ног. Тьма сгущалась, заполняя пространство. Поток тревоги нарастал где-то внутри. Ветер усиливался, заморосил колючий дождь. Шаги отзывались глухо и неохотно. Ошеломленная и потерянная, я брела, словно по болоту, меряя ногами асфальт. Казалось более естественным погрязнуть в трясине, чем почувствовать твердую опору под подошвой сапога. Я давным-давно должна была добраться до поворота в Эртелев переулок, но не наблюдалось даже намека на перекресток. Город напоминал черно-белую фотографию военного времени. В панике стала шарить глазами в поисках таблички на доме, но ее, как назло, нигде не было. Наконец в угрожающем полумраке мне удалось разглядеть надпись: «дом №21».

– Это невозможно! – истошно воскликнула я. У Машки дом 1, а я иду уже не меньше получаса. Внутри что-то ударилось о легкие. Создалось ощущение захлопнувшейся ловушки. Стены стали давить нещадно. Перед глазами муравьями замаячили черные пятна. Руки зашуршали по карманам, пытаясь найти что-нибудь острое для защиты. Но от кого? От монстров, живущих в подкрадывающейся со всех сторон темноте? Сознание приходилось практически держать руками, чтобы оно не покинуло меня. В голове начали мелькать ужасные мысли, от страха я чуть не шлепнулась в беспамятство; и вдруг, как луч солнца разрезав плоть оцепенения, пришло единственно верное решение – бежать.

Я неслась по улице сломя голову, ветер дул прямо в лицо, пытаясь поймать в свои тиски, спотыкалась, падала, поднималась и снова бежала, отбивая каблуками быстрый стук сердца. Меня подгонял некий глубинный ужас, от которого было невозможно отделаться. Сумка билась о левую ногу, как раненная птица машущая крыльями в попытках взлететь. Гробовая тишина сменилась еще более пугающим обилием звуков. Почудилось, что кто-то дышит в спину, и я понеслась еще остервенелее, вслепую кромсая ледяной воздух. Болели уши, словно в них пихали холодные иглы. Внутри все сжалось в одну пульсирующую точку. Как мираж, впереди возник тусклый свет. Рассеянный и ненадежный, он то и дело ускользал от моих глаз. Сплюснув веки, оставив лишь узкую полоску, я разглядела вывеску: «Райский уголок Никлеона». Дважды в день на протяжении десятка лет проходя здесь, я не встречала этой надписи: корявой, ветхой, неразборчивой. Но уж лучше зайти в незнакомую забегаловку, чем остаться снаружи, в этой остывшей преисподней. С трудом оттянув тяжелую облупившуюся дверь на себя и впихнув окоченелое тело внутрь, ровно через четыре вдоха я пожалела о своем решении.

В зале было немноголюдно. За полупустыми столиками сидело пять или шесть темных человеческих фигур, причем все, заговорщически отвернувшись к стене, что-то пили из объемных металлических кружек. Не было видно ни одного лица. Вонь намекала на то, что кого-то здесь недавно вырвало. Украдкой подойдя к стойке, я позвала бармена. Сутулый человек в грязно-сером пальто, натянутом на растянутый шерстяной свитер, и замотанный, как мумия, в темно-зеленый шарф, похромал ко мне из-за ветхой багровой занавески в левом углу заведения. Тень шла впереди него, скрывая все от моего измученного взгляда.

– У вас есть горячий чай с лимоном? – дрожащим голосом спросила я, как только он подковылял достаточно близко.

Не говоря ни слова, угловато и медлительно, точно контуженный, он из старомодного кувшина плеснул коричневого кипятка в пол-литровую чашу, напоминающую шматок почерневшей коры, кинул туда неровный куб сахара и корку от лимона. Руки его покрывали кожаные перчатки. Это был бармен, работающий в темно-каштановых кожаных перчатках. Бармен в перчатках!

Мой мозг в ритме стука колес скоростного поезда отбивал по черепной коробке слово: «Тревога. Тревога. Тревога. Тревога». Нелепо, как и все происходящее. Я лишь сухо прошептала: «Сколько с меня?»

Вместо ответа повисла тишина. Даже дыхания не было слышно. Не теряясь, я быстро, почти одним движением достала свой красный кошелек из сумки и открыла его. Правая рука мгновенно телепортировала одиноко лежавшую там пятисотрублевую купюру на стойку и схватила чашу с кипятком. Страха уже не было, ему на смену пришло ощущение безысходности. Все мои попытки начать мыслить здраво не увенчались успехом. Уже не стесняясь показаться странной, прыжком пантеры я приземлилась за ближайший к выходу столик неразличимого цвета и материала. Спинка моего стула надежно упиралась в стену, а на расстоянии трех метров не было ни одного человека. Вернее даже не человека, а ни одной из этих черных, сгорбленных над своим пойлом ворон. Наконец вдалеке моего сознания забрезжил легкий, как утренний бриз, намек на чувство безопасности. Скользя глазами по стенам, я видела лишь засаленные темные поверхности, размытые фигуры, тусклый свет лампы, судорожно пляшущий как от свечи, прямоугольные массивные столы и стойку, уже опустевшую.

Сперва я попыталась заплакать, но слезы не собирались помочь моим бедным, безумно чешущимся от растекшейся туши глазам. Как глупо все это. Маленькая девочка Минди испугалась ходить по улице одна! Бу-бу-бу. Малышку за каждым углом подстерегает страшный монстр. Смените ей подштанники. Такие мысли душили мое самолюбие. Почему-то мне стало стыдно, очень-очень стыдно и неловко. Это чувство вытеснило все остальные и в итоге выжало из левого глаза немного соленой жидкости. Больше ничего. Словно сработал какой-то механизм в голове и запускал попеременно то панический страх, то абсолютный ступор и конфуз. Еще недавно жизнь казалась такой очевидной и понятной. Неожиданностью мог стать только рваный носок. А сейчас меня просто вырезали из привычного мира, запихнув в это немыслимое, непонятное пространство, где и дышать-то тяжело, не то что думать. Гротескно, бредово и чертовски реально. Так прошло несколько минут. Наконец меня осенило. Нужно позвонить с мобильника папе, пусть он приедет за мной!

Деревянными руками я достала телефон, нашла нужный номер, но на дисплее ничего не высветилось, даже спасительных цифр «112». Чуть не швырнула новенький, еще совсем недавно такой вожделенный гаджет в стенку, но меня парализовал чей-то пристальный взгляд. Сначала лишь краем глаза, затем резко, с хрустом шеи обернувшись, я увидела надвигавшуюся на меня фигуру, закутанную в драное войлочное пальто. Некто неспешно сел за мой столик и уставился на меня, отражая свет черными, как угли, зрачками. Его лицо было предусмотрительно скрыто плотным вязаным шарфом цвета асфальта, а на руках – модные здесь перчатки, макушка прикрыта капюшоном. Кадр из Властелина колец пробежал перед глазами. Персонаж ночных кошмаров, не иначе, он пришел за мной. Если бы я не смотрела столько фильмов, я бы пришла в ужас. Но мой мозг переключился в режим созерцания, как в кино. Похоже, он нашел выход в том, что посчитал происходящее во внешнем мире очередным пятничным хоррором. Тем не менее, несмотря на все защитные механизмы, мое сердце снова оборвалось и пот крупными каплями выступил на лбу. Не знаю, что пугало больше: его внешний вид или обстоятельства нашей встречи, но я еле сдерживала крик. Отчетливо почувствовала, как от прилившей крови щеки начали гореть и раскраснелись. Видимо, незнакомец заметил это и отвернулся, но потом резко крутанул головой и заново уставился на меня прожигающим насквозь взглядом. Мы долго, почти бесконечно сидели молча и смотрели друг другу в глаза. Наконец чудовище нарушило тишину.

– Что ты здесь делаешь? – прохрипело оно. Такого голоса я никогда раньше не слышала: сиплый бас, больше похожий на машинный гул, чем на членораздельную речь.

– Не знаю, – выдавила я, чуть не плача. – Мне нужно домой.

– А где твой дом?

– 8-я Рождественская, 18, – конечно я знаю, что говорить свой адрес незнакомым нельзя, но, боюсь, фраза вроде «Мама запрещает мне говорить с чужими дядями» была бы сейчас неуместна.

– Лжешь. Такие, как ты, здесь не живут, – резко возразило странное создание. Больше всего в его реплике меня напугало «не живут».

– Какие такие?

– Здоровые… – отрезал он.

– Здоровые от чего? – почти шепотом, переходящим в хрип, спросила я и пришибленно оглянулась по сторонам. Я заметила, что все посетители кафе были одеты в гадкие лохмотья и смотрели на меня таким же испепеляющим взглядом. Они походили на попрошаек – я попала в криминальный притон? Меня смущал их наряд: не по весенней погоде теплая, закрывающая все тело одежда. Старомодная, ветхая, она излучала пыль, иначе не скажешь. Воздух ударял в нос: зловонный, сырой, как в худших подвалах. По углам этого заведения сдохло, по меньшей мере, с десяток крыс. Смрад грязных тел и мертвечины пропитывал мои бронхи и легкие. Вдыхать было трудно, как при астме. Свет задребезжал еще сильнее. Он неровно ложился на все помещение: поганые, в масле и саже столы и стулья, фигуры людей, барную стойку, мутно-горчичные стены. Этот свет тщательно выбирал, что мне открыть: гнилую бочку в углу или остатки желтых обоев на дальней стене. Лишь мой собеседник, этот огромный истукан, груда нелепой одежды, был виден четко, словно обласканный жидкими лучами.

– От этого, – спокойно сказал незнакомец и тихонько стянул капюшон и шарф…

Ну зачем я спросила?! Это действительно было чудовище. Вместо кожи его лицо было покрыто тонкой матовой пленкой, а в некоторых местах и она отсутствовала. На голове практически не было волос – только седоватый пушок. Было видно мясо и вены. Губы тоже отсутствовали, поэтому рот не закрывался. В общем, это был человек, с которого живьем сняли кожу. Человек с изнанки: мясо и жилы. Желтые, крупные, налившиеся яблоки глаз, различимые капилляры и вены. Зубы и корни зубов. Мясо. Жилы. Мясо. Мясо.

Увиденное повергло меня в суеверный трепет. Я завопила так, точно кожу содрали с меня. Смутно осознавая, что происходит, вскочила, опрокинув пудовый стол и все стулья вокруг, и протаранила себе путь на улицу. Мысль: «Вон отсюда! Бежать!» – и больше ничего. Яростная пустота. Страх в своей высшей точке закипел и взорвался внутри моей головы. В теле образовалось столько силы, что я могла бы пробить бетонную стену. Существовало только одно направление – вперед. Напролом. Законы гравитации отменены. Надо было сбежать, выбраться из этой западни, крушить каждый атом, преграждающий путь к свободе.

Дальше все было как в тумане. Асфальт под ногами превращался в магнитофонную ленту, крутящуюся со скоростью света. Город исчез, дома растворились, глаза не видели даже расплывчатых очертаний. Не помню, как добежала до дома, не помню, как открыла дверь в парадную; единственное, что смутно всплывает в памяти, – в квартиру меня впустил растрепанный и сонный брат.

Всю ночь мне снились непереводимые ни на один человеческий язык кошмары. Жилистые руки сдавливали, выкручивали меня, а лезвия пилили тело от макушки до пят. Мой бедный мозг то разлагался на маленькие бурлящие частички, то вновь слипался в единое целое. Легкие помнили, как тяжело было вдыхать в аду, на груди повис тяжелый камень, не дававший диафрагме пошевелиться. Вываренная в компоте мучений, натертая на невидимой терке, утром я очнулась в холодном поту, с невидимым грузом, душащим в области подреберья. Точно нашпигованные мелкими осколками стекла, глаза резало и сушило. Нос был заложен, все тело ныло. Рядом с кроватью стояли родители, в их взгляде читались беспокойство и горячая, обжигающая любовь. Я попыталась что-то сказать, но издала лишь непонятный стон.

– Бедняга, где же ты умудрилась так простудиться? На улице плюсовая температура, – изумился отец. – Ладусь, принеси, пожалуйста, мои инструменты, – обратился он к маме.

Мамочка послушно удалилась, а папа сел на мою постель. Он работал врачом в частной клинике и поэтому всегда сам ставил нам с братом диагнозы и назначал лекарства. Чаще всего его экспертное мнение звучало так: «Само через пару дней пройдет». Вскоре мама вернулась. Батя измерил мне температуру, послушал, проверил горло.

– Дай ей порошок, чтобы снять симптомы, и иммуностимулятор, а я поеду на работу, может, еще успею принять пару клиентов, – проинструктировал он покладистую жену. Затем нежно, как хрустальную, чмокнул меня в щеку и сказал:

– Не волнуйся, у тебя обыкновенная простуда. Прими лекарства, выпей чаю с каштановым медом – и завтра будешь как новенькая.

С этими словами отец ретировался, удовлетворенно улыбаясь и надменно исчезнув из моего поля зрения. Я по-прежнему лежала пластом, не более подвижная, чем тряпичная кукла. Будильник мягко сообщал, что было уже три часа дня. Пустая информация, когда все что в тебе живо – это веки. Из меня словно вытряхнули все внутренности – и размякшая, без сил и мыслей, я валялась, как пустая консервная банка посреди поля.

Целый день маменька, более тревожная, чем главный семейный доктор, пичкала меня таблетками, микстурами, леденцами, закапывала в нос капли, заставляла полоскать рот и каждые пять минут измеряла температуру (к счастью, не ректально). Надо сказать, что папа не обманул – и на следующий день жар спал, насморк почти прошел, вот только горло еще побаливало. Сознание, наконец, смогло по кусочкам вернуться ко мне, как мозаика. Одно-единственное всепоглощающее чувство счастья заполнило пустой сосуд внутри, и жизнь, в конце концов, украдкой пробралась обратно.

– Как самочувствие? – справилась вошедшая в комнату кормилица.

– Не настолько хорошо, чтобы идти завтракать на кухню, – мой голос звучал даже жалобнее, чем я рассчитывала.

– Так и быть, принесу завтрак сюда. Кстати, твой телефон разрядился, вчера вечером Дина звонила тебе по городскому, – промурлыкала добровольная сиделка, грациозно скрываясь из виду за белой дверью моей спальни.

Зря она заикнулась о Диане. Моментально в запретных кладовых памяти воскресли картины злополучного понедельника. Руки и ноги сами собой затряслись, и где-то в области затылка проснулась режущая боль. Все пронеслось в голове единым вихрем. Голодной кровожадной тигрицей яркие образы выскочили из засады. Кем же был этот человек? Что это за болезнь такая? Почему на улице было так темно? И так страшно? Зачем… И тут все вопросы отпали: четко и ясно я увидела внутренним зрением линию. Эта линия была жирно прочерчена во мне самой, разделяя прошлое и настоящее: то, как было, и то, как больше никогда не будет. В тот момент – такой далекий, когда еще толком ничего со мной не произошло, а только готовилось случиться – я уже увидела ее, Линию Невозврата, разделяющую жизнь на «до» и «после». У каждого есть свое «до» и свое «после». Возможно, именно так, сидя на кровати, прикусив губу и усмиряя тремор рук, я и осознала, что повзрослела.

Размышления развеяла вошедшая в комнату родная сверхзаботливая медсестра. В руках она держала поднос со всякой всячиной: ватрушкой, яблоками, бутербродами, чаем, йогуртом и даже шоколадкой.

– Прошу, – она сделала что-то отдаленно напоминающее реверанс.

– Покорнейше благодарю, – поддержала я галантную тему скорее на автомате, чем задумываясь о своих словах и намерениях.

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Тогда я отлучусь ненадолго, мне нужно съездить к пациентам.

– Да, конечно, не беспокойся – буду вести себя хорошо.

– Очень на это надеюсь. Не забывай принимать лекарства.

Типичная питерская семья: налет богемы и высокого стиля не смыть даже повседневностью. Сэнт Пи отравляет обходительностью. Ласково погладив мою кудрявую копну немытых белых волос, мама вышла прочь. Я же почувствовала колючий ком в горле, он отверг всякую перспективу приема пищи. На кресле у окна покоилась моя одежда. Синяя куртка, купленная неделю назад, бледно-голубая водолазка, темные джинсы. Рядом валялись изувеченные остатки правого сапога, трехсантиметровый каблук был стерт почти наполовину. Я с трудом встала, подошла к креслу, взяла во влажные ладони джинсы. Они оказались невероятно грязными. Так испачкать их можно было, лишь усердно катаясь неделю в навозной куче.

Действительность есть очень субъективное понятие, в нашем распоряжении всегда имеется стандартный пакет чувств: осязание, вкус, обоняние и т.д. Всю информацию, добытую с помощью этого набора, обработанную и воспринятую, мы называем «реальность». Но есть еще бонус – шестое чувство, интуиция. Не совсем понятно, за каким органом тела оно закреплено, некоторые граждане полагают что – извиняюсь – за пятой точкой, даже выражение придумали: «копчиком чую». Интересная, глубоко научная теория, несомненно, имеющая богатую эмпирическую базу. Так вот, как же назвать то, что нельзя учуять носом, потрогать, увидеть? Я не знаю. Мой минусовый IQ способен выдумать лишь одно определение – «противоестественно». И сейчас это «противоестественно» творилось с моей амуницией. Случалось видеть предметы, выделяющиеся из окружающей реальности, словно сотканные из другой материи? Если да, то вы явно знаете, о чем я говорю. Это была не моя одежда, это вообще была не одежда больше. Яркое сравнение пришло в мой воспаленный пятнадцатилетний мозг девушки, выросшей на поп-культуре черного ящика и паучьей сети: я и весь мой мир – нарисованные мультяшки из анимационного фильма Pixar. Все вокруг красочное, преувеличенно живое, пышет оттенками, контрастно и насыщенно. Моя же бывшая одежда – предметы, принадлежавшие блеклому, невыразительному миру. Я так тонко и четко прочувствовала этот образ, что он накрепко въелся в сознание. Новенькие брендовые тряпки выцвели, будто были годами заношены и застираны. С лицевой стороны и с изнанки ткань постарела лет на десять, словно совершив путешествие во времени.

Вот так всегда. Наверно, это и был «The Circle of Life», Великий Круговорот Жизни. Еще три дня назад все было хорошо, а сегодня уже плохо. Все совсем не так. Странно, непонятно и тошнотворно пугающе. Чувствовала, что я – героиня романа, а писатель, явно в плену армянского коньяка, перепутал главы и вставил в мою жизнь выдержку из Стивена Кинга. Бывает, меряешь платье, сумку или туфли и видишь – не подходят. Так вот мне не подходило мое позавчера.

Люди попадаются разные: черные, белые, красные. А еще они делятся на тех, кто верит в мистическую ерунду про троллей, лепреконов и Белоснежку, и нормальных, здравомыслящих человекообразных вроде меня. Как убежденный дарвинист я признавала только одну ветвь развития одаренных речью двуногих животных. И возможно, я не была сильна в биологии, но нечто о пользе кожи для человеческого организма слышала. Соответственно, всем людям стоило ее надеть, прежде чем отправиться в заведение общественного питания. Поэтому смрадный мистический запах, витавший над всей этой историей, вгонял меня в нервную чесотку.

Любой самопровозглашенный скептик, к коим я себя гордо приписывала, плюнул бы и растер на все эти странности, стечение глупых, неуместных событий и фактов. Как с детской игрушкой: сколько бы малыш ни пыжился, квадрат никак не может влезть в отверстие для круга. Но нет! Я решила разобраться, что происходит с моим сознанием, и я пошла к единственному человеку, которому могла довериться: своему драгоценному брату. Всем нутром чуяла, что это архиважно. Нужно было дышать, есть, пить и расставить все точки над «и» в истории этой вечерней прогулки домой.

Благодарю и буду восхвалять вечно потрясающее свойство моей головы: не переживать лишний раз о том, что можно отпустить – и баста. В этом смысле я блондинистая копия Скарлетт О’Хара с ее «Я подумаю об этом завтра». Наметив план и умяв все дары природы и цивилизации за обе щеки, я полностью успокоилась. И валерьянка была не нужна. Просто я сказала себе: «Здесь и сейчас – мне хорошо. Было ужасно, но это было. Может быть ужасно, но это только будет. А сейчас мне хорошо». И правда стало легко. Дурные мысли и страхи отступили сами собой. Есть даже особая фраза, помогающая мне, личная мантра: «Завтрашний дождь смоет сегодняшнюю пыль». И всего два слова «завтрашний дождь», сказанные самой себе в нужный момент, зачеркивают все обиды и ужасы прошлого, помогая стряхнуть уныние в настоящем.

В нирване под мягким одеялом дожидалась прихода братца-кролика. Тот бережно погладил меня по макушке, пожурил за то, что я, видите ли, его позавчера напугала, примчалась с налитыми кровью глазами, вся грязная и взъерошенная. На вопрос «что случилось?» – ответила пронзительным взглядом голодной кобры, у которой на глазах сожрали ее ужин. Владик решил, что у сестры был плохой день и лучше ее не трогать, а мне, видимо, того и надо было – через десять минут я уже мирно покоилась в своей теплой кроватке, обхватив подушку, словно дичь.

Выслушав его версию событий, открыла было рот, чтобы поведать всю свою эпопею от начала до конца, томно разрыдаться и получить совет, но… точно на меня обрушилось давление в три атмосферы – молниеносно и гулко заложило уши. Ощущение было, что кто-то невидимый подошел сзади и огрел меня поленом по макушке. Все звуки внешнего мира, включая работающий где-то в другой комнате телевизор, топот соседей сверху, дыханье брата, лай собаки во дворе, – усилились. Виски щемило, затылок отзывался тупой ноющей болью. Ворвавшись в голову, отголоски всего, что происходило вокруг, бандитски напали на серые клеточки мозга, перемешались в какофонию, разрезая пульсирующий шипящий шум приливающей крови. Звуковые волны настоящим цунами ударялись в моей голове друг о друга, физически дробя любую мысль. За секунду мое сознание превратилось в кипящее варево. «Я», дрожа и корчась, улетучилось, позорно забилось в самую далекую щель и стало наблюдать, робко подглядывать из своего убежища, как губы, мои собственные губы принялись плести что-то несусветное про ссору с подругами, дурацкий фильм и машину, обрызгавшую одежду грязью. Эта отборная ложь лилась из моих уст, как горный поток. За четверть часа, что длился монолог, я ни на секунду не владела своим ртом. Несчастной мне лишь оставалось, подобно зрителю мыльной оперы, ругать про себя героя, понимая, что ты уж точно не сможешь изменить сюжет так, чтобы Хуан Антонио не вошел в момент страстного поцелуя Клаудио и Марии.

Самое печальное, что браток проглотил мою болтовню и даже по окончании попытался посмеяться над тем, что я приняла это так близко к сердцу.

– А я уж думал, за тобой банда гангстеров гонится или свора породистых собак. А когда ты на меня посмотрела, то даже мысль промелькнула, что это чужая девчушка, а не моя сестренка: уж очень глаза были дикие, словно ты меня собралась убить, расчленить и в саду закопать, да так, чтобы никто не нашел! – засмеялся изверг. – А ты, оказывается, просто вся такая на мир обижена была, и на меня в частности как на его типичного представителя. Хе-хе.

Сидела, ничего не могла сказать, почему-то смеялась над его дурацкими шутками, наверно по привычке, и думала, что Влад был совсем не прав, что я его тогда убить, закопать и все такое хотела, – а вот сейчас эти нехитрые действия могли бы доставить мне неописуемое блаженство! Проводила его взглядом, понимая, что сегодня я первый раз в жизни солгала родному человеку. Гордыня с детства не позволяла мне врать по серьезным вопросам. Что же это были за игры подсознания? Или же я взаправду была околдована? Что-то управляло мной, не давая поделиться увиденным в понедельник. В голове такое уложить было непросто. Все поменялось, ставя мир вверх тормашками: то ли с Ящика Пандоры, то ли с моей головы слетела крышка…

Капля вторая, затхлая

Вот брела теперь ранним утром по весенней улочке и возносила хвалу Всевышнему за то, что создал он школу! Да-да, все правильно, я не сбрендила, просто школа такая специальная уловка для граждан от семи до семнадцати, чтобы у них не оставалось времени на всякую роскошь вроде личной жизни. Окунаясь с головой в формулы, определения и никому не нужные, но почему-то так усердно вдалбливаемые нам химические реакции, забываешь о времени и пространстве. О, как же это прекрасно! Живешь от контрольной до контрольной, от звонка до звонка, тупо исполняешь записанные в дневнике указания: №18, 22(5,9), 23 (7), 51, §1, §9, §19 и т.д. и т.п. Устаешь страшно, спишь меньше меньшего, а редкие посиделки и прогулки с подругами приносят лишь минутное облегчение. Но это просто, это по плану, это такое родное и естественное для нас состояние. Это когда в день не генерируешь ни одной уникальной мысли, жизненно важных вопросов не решаешь, прячешься от работы в музыке и картинках социальных сетей. Ты маленькая тряпичная кукла, поглощающая летящие на тебя извне задачи: ловишь их, перекладываешь и выдаешь обратно. Твое время куплено и перепродано. Твои мысли и интересы, внимание и эмоции уже кем-то оцифрованы. Вся без остатка ты принадлежишь маркетингу, всем и никому. Меньше всего себе. И это красиво. Это комфортно. Это клетка для мозга, но золотая, с вай-фаем, сериалами и печеньками.

Такой правильной стала моя жизнь на ближайшие несколько недель после выздоровления. Хотя я изменилась, притихла, немного обособилась от остальных. Впала в состояние, когда душа чует подвох, ждет ответа и воспринимает текущую рутину как временный компромисс. Утрачена та наивная легкость, придававшая мне особый шарм и притягательность. По правде говоря, эта перемена мне абсолютно не нравилась. Меня, старую добрую Минди вполне устраивало ее прошлое «я» со всеми его крошечными взлетами, падениями и тараканами.

Один из таких внешних тараканов носил гордое имя Лиза. Эта девчонка открывала рот редко, но если что-то говорила, то это непременно была гадость. Весь наш класс был для нее полем для социальных и лингвистических экспериментов. Парадокс был в том, что никто на нее не обижался. Возможное объяснение этого феномена: большая часть того, что она заявляла была емкая и горькая правда. Вот вчера она изрекла, что я стала «блаженной». Нелепо и глупо звучит, но, кажется, многие с этим согласились. Действительно, я стала заторможенна как зомби, проваливалась в пучину тягучих мыслей в самый неподходящий момент. Дошла до того, что отвечала на вопросы невпопад и почти потеряла контроль над событиями вокруг. Как-то неинтересно стало все. И до того не слишком отчетливый вкус к жизни напрочь покинул меня.

Опасалась, как бы не стать в классе белой вороной. «Странных» никто не любит. И без того, сколько себя помню, люди укоризненно удивлялись моему стилю существования. Динка обожала едко вставить: «Бесит, что ты ведешь себя как пофигистка». Самопровозглашенной королеве школы было не понять, почему я при наличии вполне качественных данных не светила попой в мини-юбке, не обжиралась пирожными за счет поклонников, не спускала родительские капиталы на самую дорогую французскую штукатурку, как это делала она. И вправду, не могла пожаловаться на природу. Средний (может чуть ниже) рост, женственная фигура, хотя без излишеств в области бюста, обычное, правильное, миловидное лицо. Глаза в ясный день были ярко-синие, в тени скорее серые. Шапка пепельно-белых мелко вьющихся волос ниже плеч. Часто девчонки с такой фактурой ярко красились, становились роковыми красавицами и вертихвостками. Что ж, рада за них. Но мою наружность отлично дополнял характер, совершенно лишенный амбиций. Я никогда не стремилась быть первой, что моя жизнь наглядно доказывала. Когда-то та же десятиклассница Лиза предрекла: «Ты уж чересчур нормальная». Это могло бы служить эпиграфом к моей жизни. Я со всех сторон была «нормальная». Ценила себя такой, какая есть, и не видела причин доказывать превосходство над кем-либо. Никогда не относилась к тем, кто желал выделиться, выпендриться и стать пупом земли.

Среднестатистическая, по мнению многих, только редкий цвет волос: привет через поколения от финно-угорских предков. В остальном я была эталон нормы, какую мерку ни снимай. Находились те, кто считал меня пресной, серой, безликой в общении. Понимаю, на публике я была не слишком разговорчива, но в компаниях мне всегда были рады. Ибо, когда надо, я вполне могла повеселиться. Мудрое спокойствие – вот за что, по ее словам, меня ценила Ди (хочется верить, что это была не грубая лесть перед контрольной). Никто ведь не отменял «маски», про которые трубили все доморощенные психологи. У моей личности была вторая сторона. Внутри я была вовсе не тихая и гладкая. Подобно реке, скованной льдом, – под безликой коркой текучая живая сердцевина. Эта сердцевина находила иронию в любой ситуации, любила выделять мелочи и твердо стояла ногами на земле. Думаю, что как раз искусство отличать, где мои настоящие желания, а где порывы и страсти очередной «маски», – помогали мне быть цельной и уверенной в себе.

В жизни вообще не так много радостей. Я была не такой уж романтик. Обычная семья, обычная учеба, где я звезд с неба не хватала, но стабильно тянулась на четыре-пять. Любила своих друзей, может не очень страстно, но достаточно, чтобы терпеть все их многочисленные недостатки. Любила кино и музыку, и даже хорошие книги. Души не чаяла в своем брате, хотя он был тот еще мерзавчик. Ах да, чуть не забыла: любила свой родной город! Что касается его – тут моя обычно скованная фантазия улетала далеко ввысь. Я знаю, многие люди ценят архитектуру, историю, белые ночи, бла-бла-бла – все это прекрасно. Но я любила его настроение, его разность. Это удивительное место, где выйти на улицу вчера и завтра не одно и то же. Гулять в одиночестве была моя маленькая женская слабость. Каждый раз я чувствовала его настроение, его силу. Питер, как калейдоскоп, с легкостью являл новый образ.

Осенний Санкт-Петербург наряжен, как девица на первом свидании. Яркий, пестрый, согрет последними лучами желтого солнца. Из каждой щели зияет торжественное настроение этого грозного красавца. Дух царских балов проносится по улицам и переулкам, все дышит славным восемнадцатым веком, расцветом великой империи. Желтые, красные, зеленые листья кружат и вьются в воздухе. Все парки, скверы, сады утопают в бесконечном красочном море. Здесь душа Петра, такого важного и деятельного, игривое настроение благородного властного мужа. Кажется, что дома выкрашены в яркие цвета. Из них струится жизнь. Эта бешеная, странная архитектура захлестывает воображение. Самая прекрасная классическая музыка звучит неведомо откуда. Все вокруг живет в ритме вальса. Он и есть сама жизнь, заменяет собой кислород. Город, как разодетый молодой вельможа в рюшках и дорогом камзоле, напомаженный и накрахмаленный. Выставляет вперед широкую грудь, кичится каждой деталью, каждой фреской, узором решетки, кусочком мозаики. Этакий франт, сердцеед, любитель пышных пиров и веселых танцев. Аромат его французских духов витает в воздухе. Задира, забияка и хвастун. Когда он такой – ничего плохого не случается, словно все зло забывается и остается лишь абсолютная красота. Она в каждом доме, переулке, канале. Она смотрит из окна, прячется под скамейкой, отражается в золотых куполах соборов. Блеск невской воды манит и гипнотизирует. В такой Петербург влюбляются, им грезят и дышат.

Петербург белых ночей – вальяжный, как высокородный старец. Чопорный, сдержанный. Серо-зеленый, он многого себе не позволяет. Заставляет каждого горожанина подчиняться его правилам. Он формален, организован, все в нем на своем месте и нет ни тени улыбки на строгом лице. Этот старец видел многое, наблюдал дни расцвета и заката. Холод гранита проникает в душу. Он столица, хоть и бывшая. Он центр науки и культуры, он хранитель богатой истории, но никогда не откроет свои кладовые. Он не хвастается золотом и всегда неукоснительно блюдет субординацию. Его стражи, грозные львы, всегда начеку. Сейчас они застыли, но чуть только почуют своеволие – накинутся и растерзают каждого, кто осмелится противиться настроению города. Мудрый, он заставил даже время подчиняться своим правилам. Солнце мягко светит всю ночь до нового рассвета. Даже оно преклоняется перед силой и могуществом питерских титанов. Геометрия везде, геометрия во всем. Это город тихого созерцателя, ценителя и эстета. Восхищайся мной, но безмолвно – говорит Санкт-Петербург. Я устал, но стоять здесь буду еще долго. Никто, кроме меня, не справится, я знаю это. Величие на века поселилось в его каменном сердце.

Город-замок. Это Питер в туманный или дождливый день. Загадочно-серый, как из книги о вампирах и оборотнях. Он угрожающ и надменен. Он похож на паутину, куда попадаешь и не можешь выбраться, он холоден и строг, приоткрывает свои болотные корни. Дикая, необузданная земля – могучая стихия, так долго томившаяся под тяжестью ледника, обиженная, суровая, угрюмая и властная, как древняя богиня – дает о себе знать. Ее характер непредсказуем, воля мстительна и коварна; и миллионы костей, оставшиеся покоиться в ней в годы основания города, выходят на прогулку. Все поверья и легенды оживают, страхи возвращаются, суеверный ужас охватывает каждого жителя. В воздухе столько влаги, словно ты под водой, в пучине мирового океана. Черные невские воды бушуют и в смертельной схватке бьются с ветром и налетают на гранит набережных. Ничего хорошего нельзя ждать от города, самим своим рождением погубившего толпы народу. В такой день вся его кровавая история, жертвы и смертоносное предназначение выползают наружу из каждого просвета. Я вижу в нем сходство с острым клинком, хоть и начищенным до блеска, но с вновь проступившей кровью. Он напряжен и готов к атаке. Он видел немало схваток, он орудие смерти, шедевр военного искусства: прекрасен, но по сути своей кровожаден и создан лишь для того, чтобы крушить все вокруг. Хищная натура, страж северных границ. Притаившийся дикий зверь или может быть ящер, и только глаза горят во тьме. В таком своем состоянии Питер любит шутить, доводя до сумасшествия и даже самоубийств несчастных обывателей. Так много народу лишились рассудка под его пасмурными сводами северного неба и грозовыми тучами! Город как живое напоминание мощи природы: сколько ее ни втискивай в каменные силки, она вырвется и обратит всю силу против обидчиков. Плотоядная, свирепая, неукротимая, жаждущая отмщения. Таким я его боюсь и пред ним преклоняюсь.

Три самых главных его лица: грозная ведьма-кормилица, юный франт и задумчивый старец, но есть еще утренний Петербург – прекрасный, насыщенный яркими красками и золотым блеском солнечных лучей, освещающих его таинственные фасады. Он игрив, как ребенок, и прост, как тот же младенец. Ни капли надменности не остается в это время. Просто открытый всему новому, молодой и мечтательный город, чуть тронутый зимним морозом. Есть вечерний Петербург, он красно-коричневый. Нарисован светом фонарей, загадочен и пуст. Идеальное место действия детектива. Так и кажется, что кто-то идет за тобой по одиноким улицам. Город выглядит точь-в-точь, как чистое полотно, куда можно вписать что угодно. И еще много масок он носит, но я люблю их все, без остатка, кроме той, что увидела мартовским вечером две недели назад. Это лицо ужаса и мертвечины я хочу поскорее забыть.

Однажды я пыталась поведать Дине о своих дивных впечатлениях от прогулок по городу, но, видимо, это была не самая лучшая почва для задушевных разговоров. Я вполне отдавала себе отчет в том, что все это только мои ощущения, образы и больше ничего. Но все равно так хотелось поделиться своими мыслями с кем-нибудь «способным понять». Увы, прожженная материалистка и чикуля Ди не считала что-либо прекрасным, пока об этом не написали в Cosmo.

Немного дружбы, щепотка романтики, семья и любимый город составляли мое существование до того, как я прогулялась до «Райского уголка Никлеона» и обратно. Повседневность отравляла только клоака, именуемая школой, и небо над головой было лазурным и ярким. Но этот март внес серьезные коррективы в мои планы жить долго и счастливо.

Не думайте, что я просто утонула в море рутины, и не было с моей стороны попыток найти злополучное кафе, разобраться с этой чертовщиной. Я исколесила весь район в поисках старомодной вывески и тяжелой деревянной двери с облупившейся горчичной краской, но ничего даже отдаленно напоминающего искомое заведение не обнаружила. Да простит меня агент Малдер, уж он бы нашел штук десять, да еще и тарелку, причем летающую, в качестве премии. Минди же осталась ни с чем и заставила сознание принять как факт, что захиревшее чудовище и все остальное просто пригрезившийся мне при температуре кошмар. Проще верить, что событие, не укладывающееся в голове – выдумка. Хотя мое сердце было убеждено: все, что я видела и что чувствовала в тот самый вечер, произошло в действительности. Но кроме воспоминаний у меня не было ни малейшей улики, ни единой ниточки, ведущей к правде. Мама выбросила всю одежду, бывшую на мне в тот вечер, а сумку постирала. Теперь замшевая котомка выглядела почти как новенькая, только цветом бледнее. Последние вещественные доказательства реальности «Райского уголка Никлеона» канули в Лету. Меж тем версия галлюцинации, сна, эфемерного видения, напротив, подкреплялась с каждым днем. Бунт гормонов, непосильные школьные нагрузки, весенний авитаминоз. Нелегко было быть дочерью врача и медсестры – это сформировало специфическое мировоззрение.

Сегодня за окном была великолепная погода: апрель вступил в свои права, а глобальное потепление сделало его на редкость теплым. Северяне вроде нас, петербуржцев, в душе искренне радуются смене климата. Глядишь, и курортным городом станем. Давненько небесная канцелярия нас так не радовала: нынче она разошлась на полную, организовав почти летний денек. Но вот вашей покорной слуге почему-то было грустно. Может от того, что я сидела в душном классе и прекрасный пейзаж могла лицезреть только через призму пятнисто-грязного оконного стекла. Как птичка в клетке, рвалась на свободу, а злые педагоги не желали отпирать засов.

Внезапно мысли накатили на меня, как соленая морская волна. Бывает во время повседневной суеты – ты словно просыпаешься, начинаешь чувствовать Жизнь всей кожей, каждой молекулой тела. Я подумала о том, что ежедневно, как в темнице, жду конца учебы, а на следующий день снова возвращаюсь обратно и жду окончания срока, чтобы на следующий день вернуться сюда, сесть за парту и начать ждать. Мне не нравились скучные уроки, мне не нравилось то, что говорят учителя, мне не нравился унылый декор педагогического учреждения, мне не нравились белые лампы в решетках и окна, находившиеся всегда слева. Шесть часов своей жизни я тратила на то, что не любила. А потом шла домой и спускала еще несколько. В пересчете на проценты выходило явно кругленькое число, но сейчас был не урок математики, и сказать какое, я, пожалуй, не смогла бы. Знала, что школа необходима: для успешной карьеры, развития моей личности и становления общественной роли (сколько умных слов, хи). Но тем не менее было жалко каждой секунды, каждой ее сотой доли. Трудно поверить, что с таким отношением к программе я довольно хорошо училась, но усидчивость и привитое семьей чувство долга не оставляли мне выбора. Тратила много сил на монотонную, подчас никому не нужную работу вроде контурных карт, корпела над зубрежкой параграфов и получала свои пятерки в обмен на ускользающие песчинки в часах моей жизни. Причем понимала, что все пустое, никому мои оценки счастья и кошачьего благополучия не принесут, тем более мне. Но страх огорчить родителей, которых я так любила и уважала, был сильнее здравого смысла. Эх, все очень хитро и ловко было устроено в этой рабской системе мозгового насилия. Я вспоминала названия еще не открытых книг с такими соблазнительными аннотациями, которые я могла бы прочитать за проведенное здесь время. Ах, сколько я могла бы гулять в парке под сенью дубов и кленов! Ветер ласкал бы мои волосы, а солнце играло в прятки, то скрываясь, то выходя из-за облаков. А можно было бы вести глупые девичьи разговоры с подругами, обнимать маму, папу или мечтать о любимом. Впрочем, уроки мне в последнем никогда не мешают.

Нормально и закономерно, ординарно и естественно, что в моей донельзя подростковой жизни существовала отрада. Бывало, сижу за партой и чувствую на своей спине тяжелый и вместе с тем опьяняющий взгляд. Это смотрит мальчик, который давно, и не сказать, что безответно, в меня влюблен. Под этим ласковым и восхищенным взглядом я таяла, превращалась в счастливое, воздушное существо без проблем, забот и суеты. Эти редкие минуты абсолютного блаженства, осознания собственного могущества дурманили не хуже спиртного, но самый смак – когда я оборачивалась и наши глаза встречались всего на мгновенье. В эту секунду мы читали души друг друга, как хироманты, проникали в прошлое и будущее, а в настоящем обнаруживали, что нет ничего, кроме моря наших зрачков. Дальше наступал момент ужасного смущения – один из нас обязательно отводил взгляд, конфузясь и нервно улыбаясь. Кому нужны были поцелуи и тому подобное, когда существовала такая сверхтелесная, оптико-волоконная связь первой любви.

Тем временем духота класса решила совсем уморить меня. Что-то нехорошо себя почувствовала: в глазах потемнело, тяжелый булыжник оттянул желудок и все прилегающие внутренние органы, да еще и тошнота накатила. Тщетно пыталась бороться с нахлынувшими ощущениями. Не получилось. Так я до конца урока не выдержала бы, грохнулась бы у всех на виду в затяжной обморок. Попросилась выйти, получила согласие, выползла из класса, окутанная любопытными взорами одноклассников. Несколько мгновений боролась с дверью, та мне в отместку захлопнулась за спиной с оглушительным грохотом, словно сделана была не из ДСП, а из железа и весила тонны три. Внезапно я попала вовсе не в школьный коридор, а в место совсем незнакомое. Дышать здесь было тяжело, почти невозможно, воздух был просто свинцовый и приобрел затхлый, ни с чем не сравнимый запах гнили, помоев, застоявшейся воды и еще чего-то неуловимо мерзкого. Удушье наступало стремительно. В панике дернула ту самую мстительную дверь, но она не поддалась. Сильней и сильней, вкладывала всю себя в это действо. Но нет, это было бессмысленно, как пробивать кирпичную кладку голыми руками. В момент я осознала, где нахожусь, и что это было повторение того самого незабываемого вечера. Затравленно озиралась по сторонам: это был совсем не мой старый знакомый третий этаж – может и он, но если только после ядерной войны. По спине бежали прыткие мурашки, тело оцепенело и кидало электрические сигналы куда попало: то рука дернется, то вена на шее. Я совершенно утратила контроль. Вдали, в другом конце этой ужасной коробки из бетона виднелся серый страшивший меня свет. Холод завладел органами, рвал и метал внутри. Моя печень, желудок, селезенка были словно в стиральной машине. Все в чреве крутилось и вертелось, подталкивая к гортани непереваренные куски завтрака. Коснулась стены, она была такая ледяная и враждебная, словно вонзала острое лезвие ножа мне в пальцы. Почувствовала боль от прикосновения к окрашенной поверхности, но руку убрать не смогла: стена меня держала, как будто я мгновенно примерзла. Вокруг было опасно тихо, как в военном бункере, но я почему-то все отчетливее слышала эту тишину – она была живая и ненавидела меня, желала, чтобы я немедленно исчезла, умерла – и я знала, что сердце мое сейчас разорвется. Боже, как было страшно! Невыносимо. Мне бы закричать, но холод сковал все, губы и ноздри. И тут я, к несчастью, осознала, что это за запах – это было зловоние смерти! Так пахнет тело, которое начали поедать бактерии. Когда в детстве я, на беду, первой нашла тельце сдохшей бродячей собаки, душок был тот же. Не было сил стоять, опустилась на колени, коснулась ледяного пола – он был ничем не лучше стены, тащил меня в свои крепкие объятья. От привкуса желудочной желчи мня мутило. Впереди, сзади, снизу, вверху – везде была тьма, нет не черная, умиротворяющая тьма ночи, а чужая, злая, сине-серо-зеленая, прозрачно-холодная тьма отчуждения. Она была реальна, реальней, чем я, ее можно было потрогать. Ощущала ее всем телом: она проникла и уничтожала изнутри, а снаружи душила, давила, отрывала от меня куски. Больше не могла дышать. Совершенно не могла. Не сделать было даже попытки вдохнуть.

Крутилась мысль, последняя и еле слышная: «Нет, я не поддамся, я убегу, как тогда, от страшного врага, убегу, и даже острое лезвие ветра меня не догонит». И вот я уже летела сквозь сужающуюся трубу коридора, глотая кисель из мертвого кислорода, к источнику чужого света. Там была лестница, там был выход, там была моя надежда. А холод и тишина вонзали в тело копья. Кусала губу до крови. Бежала, но темнота набрасывала сети, она сжимала силки, каждый шаг – невыносимая физическая боль, каждый вдох – кол в сердце; и лишь теплая, родная струйка крови, ползущая по подбородку, была моя союзница, не давала остановиться. Говорила: ты жива, еще жива, беги. Но я не бежала, а пробиралась сквозь желе агрессивной материи – без слез, без мыслей, без себя. Тело мне только мешало, бросить бы его здесь и двигаться дальше свободной. Но так было нельзя. Надо было тащить этот неуклюжий кусок мяса через густую воздушную пакость. Вот уже стояла на лестнице, запинаясь о собственные ноги, ступень за ступенью приближалась к своей цели: черной, ледяной двери, ведущей в моей реальности в медкабинет. Навалилась на нее всем телом и даже душой, и она поддалась – мы с ней обе упали в желтый, электрический свет; я совершенно потеряла голову от глотка чистого летучего воздуха и, опускаясь на паркет, увидела ошалевшие глаза медсестер.

Капля третья, мутная

Они все около меня столпились, привязались, спрашивали, советовались, ругались; мама и отец тоже были здесь, присоединились к общему гаму, щупали меня, таблетки пихали; а я лежала в теплой комнате на кушетке, и мне ничего не надо было – кроме как дышать, поглощать живительную субстанцию и выпускать ее обратно, удивительно, прекрасно. Настоящее счастье, и больше ни о чем не просила… засыпала… пробуждалась… рассудок то и дело оставлял меня, думать было тяжело, мысли разбегались в разные стороны, и никак их было не собрать воедино. Как комочки ртути, они беспорядочно катались внутри пустой головы. Уши закладывало. Родители аккуратно затолкали меня в машину, повезли домой, уложили мою размякшую тушку на мягкие кипенно-белые простыни и примостились рядышком, молча глядя на меня. Мама плакала, отец ее обнимал, успокаивал, а у самого тоже глаза были на мокром месте. Что они так расстроились? Я же не умерла? Да нет, не может быть! Я все еще принадлежала этому миру, я все видела, слышала, дышала. Минди жива, слышите?! Не надо меня оплакивать!

– Миннннди жива, не нннадоооо, – услышала я свой слабый голосок, а потом мамин всхлип, и ощутила, как папа нежно положил горячую руку мне на лоб. От этого прикосновения стало спокойно, и я заснула: тихо, безмятежно, только бы не навсегда.

Так странно было осознавать себя мертвой. Словно в детстве слушать ссору родителей, понимая, что сделать ничего не можешь, а очень хочется: ощущение полного бессилия. Признаться, на какое-то время я и вправду решила, что умерла. Обычно говорят: «Я чувствовала близость конца». Но не в моем случае. Конец был не близок, он просто стал отправной точкой моего существования. О чем думать, когда галлюцинации становятся реальны, ощутимы, осязаемы? Непомерную тяжесть в груди – вот что чувствует мышь за мгновенье до того, как мышеловка захлопнется. Ее чувствует лань в лапах львицы, висельник в момент, когда веревка сожмется на шее. К счастью для меня, та секунда была и концом, и началом. Но началом чего – я не знаю.

Нашпигованная таблетками, как запеченная хрюшка яблоками, через неделю сидела за своим письменным столом, вертелась на стуле с колесиками в такт негромкой музыке от дорогой сердцу французской певицы. Наконец меня оставили в покое, а то родители, брат и еще тетя, приехавшая к нам по случаю несчастья «оказать посильную помощь», поочередно несли вахту у моей постели. По официальной версии у меня случился обморок от переутомления и возможны рецидивы. Без сопровождения меня отпускали только в туалет, хотя тетя Ира и на свидание с белым другом порывалась меня сопроводить, но, к счастью, благомыслящие предки ей запретили, по этическим причинам, как вы понимаете, а то пришлось бы делать свое черное дело под пристальным надзором услужливой родственницы. Я, без сомнения, ее люблю – и в обычной ситуации мы очень дружны, мало сказать, души друг в дружке не чаем, – но, в связи с текущим моим положением, ее пребывание в доме стало в тягость.

Излишнее внимание к трудностям человека чаще всего мешает, чем способствует разрешению проблемы. Как ни странно, искренне надеялась, что сошла с ума, подцепила мозгового паразита, сбрендила, помутилась рассудком и страдала бредовым расстройством. Иначе – если все это было настоящее и этот холодный дом тьмы существовал на самом деле – шансов не было. Я пропала. Следующий раз станет финальным. Фатально-финальным. Финально-фатальным. Смерть представилась мне в понедельник, в прошлую среду мы закрепили знакомство, теперь она знает меня в лицо. Кажется, она даже пожала мне руку со словами: «Сейчас много работы, прости, не до тебя, как только будет свободная минутка, я зайду. Не переживай, не забуду. Я женщина серьезная». И тут же воображала себя в развевающемся белом платье, привязанной к отвесной скале, где-то на маленьком тропическом острове посреди Тихого океана. Ветер теребит кудряшки, солнце ласкает складки платья, море лижет берег; я жду, когда прилетят огромные хищные птицы и склюют мое тело. Ожидание мучительнее, чем сам процесс. Самые жестокие воины-мясники не убивали своих врагов сразу. Именно томительное ощущение неотвратимости смерти в глазах пленника доводило их до экстаза. Я жрица Великого Круговорота Жизни, его рабыня и наложница. Господин привязал меня к скале, на съедение птицам, чтобы начался новый виток: родилась следующая светловолосая, синеглазая девчонка, ее назвали Минди, она любила, страдала, черпала жизнь ложками и ведрами – и со временем, как и я, уступила место следующей. Все мы должны умирать, чтобы он один длился вечно, наш господин Великий Круговорот Жизни.

Интересно, а мои подруги задумывались о смерти? Дина, Машка, другие ровесницы? Представляли ли они, что в один прекрасный день кончатся, как паста в тюбике? Что их маленькие сердца остановятся, все мышцы расслабятся – и кишечник в этот момент опорожнится? Затем, по жуткой традиции, закопают их тела, такие знакомые, рождавшие улыбки, слезы, слова и мысли. Тела, с которыми я каждый день ссорилась, мирилась, смеялась и плакала; ту самую Динку или Машку закопают в землю, чтобы их сгрызли черви. Кто придумал этот кошмар: отдавать человека червям? Кто? Кто был тот первый, что сказал: «А давайте закапывать?!»

Конечно, они не задумывались о смерти. Ведь и я до этой проклятой весны была занята только размышлениями о жизни, пыталась понять, как стать взрослой и не облажаться в этом ответственном деле. Старшие с умным видом декламировали: «В пятнадцать все дороги перед тобой», и почему-то я должна была быть от этого поросячьи-счастлива. Но вот подлянка, с этой точки обзора никак было не разобрать: какая дорожка приведет к успеху, а какая к целлюлиту и наркозависимости. Где проселочная колея, а где роскошная мостовая из белого камня?

Умозаключения прервала телефонная трель; сняла взывающую ко вниманию трубку, крикнула «алло», а там, в бесконечности, на другом конце телефонного кабеля было знакомое молчание. Могла поставить все денежки Али-Бабы, что спрашивать: «Вам кого?» было бесполезно. Такие звонки были не редкость, если меня не было в школе или на людях я взгрустнула. Можно предположить тысячу и один вариант того, кто был мой собеседник и почему он не отвечал. Мне нравилось единственное объяснение: самое что ни на есть лирическое, и в нем главная роль принадлежала моему кареглазому возлюбленному. Приятно было думать, что короткий, искаженный многокилометровым проводом звук твоего голоса делал чью-то жизнь более счастливой. И хотя, по закону всемирной подлости, ни одно блаженство не могло длиться вечно: совсем скоро приглушенное дыханье превратилось в отрывистые гудки – и пришлось вновь проснуться от сладкой дремы, вынырнуть в реальность. Но словно выпавший из гнезда птенчик я буду помнить пленительный миг свободного падения, когда в груди все замирает, дыханье останавливается и по телу разливается теплое вино счастья. Он меня любил, он беспокоился, он хотел быть рядом. Хотела и я. Но как было признаться? Как было сломать лед и сделать первый шаг навстречу? Страшно.

Тем временем обстоятельства грубо и бескомпромиссно заставляли поднапрячься и хорошо подумать о произошедшем ужасе, хоть и противное это было дело – вытягивать из синего ящика памяти весь кошмар заново, но так было надо. Попробовала сосредоточиться, систематизировать свои наблюдения. Жизненно необходимо было раз и навсегда докопаться до истины, составить свою точку зрения на черную метку моей судьбы: иначе сомнения и подозрения свели бы меня в могилу или в психушку раньше времени. Любовь и уважение к себе, к своей точке зрения, непоколебимая вера в то, что у меня своя дорога – нередко выручали. Знала многих, кому недоставало именно этих качеств, причем не только в пятнадцать, но и в сорок лет. А еще я предпочитала полагаться на свои силы. По сути, каждый человек может все то же самое, что и другие. Изобрести, добежать, доплыть, стать звездой, великим художником или поэтом. Важный вопрос: хочешь ли ты этого настолько непоколебимо, чтобы положить все силы ради успеха дела? Все силы – значит все, без остатка. И точка. У всего есть цена, просто ее готовы платить единицы. Итак, я знала, верила, что смогу справиться со всеми проблемами.

Мой фирменный рецепт по приготовлению разрешения трудной ситуации под соусом из безвыходного положения – забыть, что готовишь блюдо для себя и, представив некого несчастного со схожими апокалипсическими трудностями, варить полезные советы для него. Уж поверьте старушке Ми, этот простой, проверенный веками и мной рецепт работал. Блюдо выходило пикантнее и наваристей, чем та лапша, что обычно варишь для себя. В общем, дилемма была такова: либо мой мозг шалил, либо Никлеон был реален. Если утверждение один верно – мне надо было к врачу. Конец, дальше процесс контролировать не смогла бы. Добрые руки в белых перчатках, вооружившись кляксами Роршаха, все сделали бы сами. Плюс этого пути – я могла ступить на него в любой момент, поздно никогда не будет. Всегда можно было вернуться и начать с этой точки, следовательно, целесообразно было сначала испробовать путь два и поверить, что с внешним миром творится некая катавасия. Приняла за правило: действовать, держа в уме, что со мной творилось нечто сверхъестественное. План был таков: пункт «Альфа» – успокоить родителей. «Бета»: даже не пытаться говорить с близкими на тему перемещений в пространстве, а то сочтут, что я еще и свихнулась, тогда точно в туалет без тетки Иры не пустят. «Гамма» – дальше книжки почитать, загрузиться инфой о метафизике (может моя проблема в готической или эльфо-трольской среде, была делом обыденным, как утренний душ). Самый неприятный пункт был «Дельта»: из обычной жизни не выпадать, школу не забрасывать, всем улыбаться и махать, как мультяшный пингвин.

Планы – это искусно придуманная уловка, чтобы не воплощать идеи. Например, мой зарок двухлетней давности освоить гитару и научиться танцевать чечетку до сих пор был на стадии «прогуглить, как правильно держать инструмент». Но это оказался не тот случай. Кто-то умный сказал мне еще в детстве, что достаточно во что бы то ни стало не отклоняться от намеченного, не идти на компромиссы – и тогда все будет хорошо. Значит, пан или пропал. All in!

Интернет в ответ на мои запросы «Никлеон», «тьма за дверью» и прочее порадовал полумиллионом бесполезных ссылок и совершенно бредовых текстов. Я почувствовала себя в одном ряду с женщиной, которая на полном серьезе интересовалась на форуме, кто при помощи сглаза заставил уменьшиться ее левую грудь: масонка-начальница или потомственная ведьма-однокурсница? В библиотеке позор принял еще более планетарные масштабы. Думала, умру со стыда, когда спрашивала у бабульки-интеллигентки книги про паранормальные явления. Та как-то презрительно мотнула головой, но повела в нужную секцию. Я бы сама кого угодно засмеяла, услышав такой вопрос. Все ж в двадцать первом веке живем, квантовую физику изучаем… Борясь с отвращением, пролистала добрую сотню пестрых книг и убедилась, что там нет ничего о случаях попадания в холодные темные места и несуществующие кафетерии. Если я не видела улыбающихся зеленых человечков, никто не гремел цепями над ухом и не пытался вонзить в меня коренных зубов – значит сверхъестественное со мной на контакт не выходило. Таков был вердикт духов библиотеки. Зато я точно знала, где мой случай описан четко: в медицинском справочнике, раздел «Ш», шизофрения.

Тем парадоксальнее был факт, что за стенами госучреждения, вне книжных страниц метафизика не дремала и плотоядно улыбалась мне, потирая руки. Пока я по утрам прилежно отбывала положенный срок в классе строгого режима, а вечером тряслась от страха рецидива, «шизометафрения» ласково подбиралась и гладила костлявой ладонью по моему вспотевшему лбу.

Был вечер. Не знала, куда себя деть. «Поиски истины и исцеления» зашли в тупик, привязали там себя наручниками и ехидно отказывались выходить. Уроки были прилежно сделаны, аккуратно, даже как-то легко. Встал выбор между прогулкой в веселой компании или погружением в грустные мысли. Вариант два я выбирала три дня кряду, поэтому субботним вечером мы с моей распрекрасной Динкой пошли прошататься по парку. Я – с целью выполнения пункта «Дельта» моего плана, она – с целью продемонстрировать свою новую ветровку поросячье-клубничного цвета.

Нас было человек пять девчонок. Там, где Диана – всегда много народу, она у нас такой стайный зверь, что волки могут себе зубы в крошку стереть, куда уж им, героям детских сказок, до нашей Ди; ее чувство стадности – неистребимый инстинкт, от которого нет лекарства, кроме как тупой тяжелый предмет в основание черепа. Звезде нужны почитатели, иначе она тускнеет и куксится. К слову, наши отношения, и без того далеко не идеальные, охладились. Дина, несмотря ни на что, удивительно чуткий человек. Она явно учуяла, что со мной было не все ладно. Интуиция у нее хорошая, а соображалка так себе, посему общаться со мной ей расхотелось, а рациональной причины себе объяснить она не может.

Апрель уже подбирался к концу, в парке было почти по-летнему тепло, солнечно и джага-джага. Девчонок потянуло на адреналин и аттракционы. Все молоденькие дурочки решили прокатиться на электромобилях, а я их сроду не люблю – вот и осталась одна-одинешенька, покинутая и гордая; присела на скамейку под развесистым деревом и закрыла глаза, всего на минуту, но этого хватило, чтобы очнуться в своем кошмаре. Узнала эту жуткую атмосферу, привычную дрожь, темноту и холод. Парк исчез, превратился в свою карикатуру, набросанную углем на старом картоне. Кто-то просто потянул за рычаг и выключил все цвета, кроме черного и пепельно-серого, затем повысил плотность воздуха и наградил каждую молекулу кислорода острой колючкой. В довершение этот садист выставил на невидимой консоли охлаждение до минус сорока градусов Цельсия и довольно, как насытившийся обжора, хитро ухмылялся. Его жирные и отвратные губы с правой стороны приподнимались, отражая гримасу злобного ликования. Но все же в этот раз я была готова к встрече. Быстро встала, пока опять не примерзла к поверхности, и принялась делать то, что спасло меня предыдущие два раза, – бежать. Неслась бесконечно долго среди сухих мертвых деревьев. Они – скелеты, серые, как вековые кости в музее. Мяла жухлую траву, сбоку мелькали мрачные, зловещие решетки сада с ершистой краской. Такой темный, одинокий парк, представлявший собой бескрайнее поле черных остовов деревьев и кустов. Без единого листа, они стояли ровно, как стражники. Страх действовал на мозг так, что тот начинал подмечать все мельчайшие детали и дорисовывать им несуществующий смысл. Секунду назад мне казалось, что за ближайшим деревом стоит, сгорбившись, какая-то страшная черная человеческая фигура, но, подойдя ближе, я узнала куст. Порой мне чудилось, что с вершин деревьев смотрят сотни глаз, но это тоже была иллюзия. Спина всегда самое уязвимое место. Я постоянно оглядывалась, нет ли кого-либо сзади. Не зная, откуда ждать атаки, то и дело крутилась вокруг себя, пытаясь контролировать все четыре стороны враз. Ветки были похожи на протянутые тощие пальцы. Они закрывали небо черной сеткой. Противный мокрый песок на обожженной земле, дорога, ведущая в никуда и массивные грозовые тучи. Все выглядело, как в тот первый понедельник: паршиво, конечно, но по сравнению с коридором в школе здесь был почти курорт. Бег в обуви класса «сверхмодная и сверхнеудобная» выжал из меня силы, как сок из апельсина. Остановилась хоть немного перевести дух и дать возможность боли под ребрами чуточку утихнуть. Уповала на то, что она перестанет сверлить меня, как дрель. Безмолвно созерцала мертвый пейзаж, вдыхала мерзкий кислород с привкусом серы; сердечко сжималось от невообразимой тоски, а мозг пытался найти хоть какую-нибудь щель, хоть какое-то убежище в этом крае отчаянья и полной безысходности. Кругом не было ни души, зато искореженные деревья отбрасывали черные дыры вместо теней; да и не могли они иметь обычную тень, ведь солнца не было, а свет излучал сам окружающий воздух – и этот свет был мертв, как и все вокруг. Порожденные им пятна жаждали уничтожить единственное существо в этой Вселенной, в котором по-прежнему теплилась искорка жизни. Шептали мне: «Будь уверена, мы исполним свое ужасающее намерение, стоит тебе только отвернуться». Этот сад скорби был похож на инверсию моей реальности: омертвевшую, изуродованную сторону бытия, искалеченную, угробленную и невыносимо чуждую всему живому. Здесь навсегда поселился страх, и, как на фотографии убитого, запечатлено одно-единственное мгновенье величайшего страдания и боли, читаемое в стеклянных глазах трупа.

Без сил я медленно брела по коварной нескончаемой дороге ради того, чтобы только не стоять, продолжать движение наперекор всему. Знала, остановка равна падению в бездну. Рисковала стать частью этого глухого пространства, увязнуть навсегда в омерзительном холоде. На голову словно был надет целлофановый пакет, вынуждена была дышать через него, и это была задача не из легких. Кажется, стенки моей трахеи прилипли друг к другу от тех усилий, которые я тратила на вдох. Впереди, чуть левее дороги зияло инородное пятно. Возможно, это была лужа. Приблизилась к ней. Метровая дыра в почве одновременно лежала на земле и парила в воздухе. Это была не вода, а скорее хаотично двигавшиеся песчинки, напоминавшие белый шум телевизора. Масса была сплошь черная, но не однородная. Видимо, даже у этого цвета есть оттенки. Быстро нашарила в кармане монетку. Кинула в центр пятна. Звука падения не было. Субстанция сожрала попавший в нее предмет. Мгновенно сожрала, без остатка. Я попятилась от нее и силилась двигаться дальше, придерживаясь хода тропы. Глаза щипало, как в солевом растворе. Как же страшно было быть одной, по-настоящему одной! Помощи не будет, звать некого. Рассчитывать приходилось лишь на свои хилые, еще недавно детские ручки и ножки. Глупо. Пусть только захотел бы кто-то или что-то разделаться со мной и – вуаля! Желание было бы исполнено, мне совершенно нечего было противопоставить даже малейшей опасности. Я была как мышь в аквариуме с питоном: оставалось только дрожать и надеяться на милость хищника. Вот уже и нет было вокруг сада – теперь окружали меня едва знакомые неприветливые кирпичи; из них были сложены застывшие громады зданий; каждое окно – омут, из которого выглядывал черт, готовый поведать мне последнюю сказку. Ровный стук моих подошв по грубому асфальту был так чужд этой улице. Если вслушаться, то кроме воя ветра можно было различить скрежет, шуршание и непонятные режущие слух удары. Из тумана у меня на пути материализовался прохожий. Он восстал словно из-под земли, мгновенно и беззвучно. Нет, не ждала я ничего хорошего от нашей встречи – оцепенела, сжала кулаки, чтобы оставаться в сознании, не упасть без чувств на твердый тротуар.

Как кошка, почуявшая опасность, выгнулась, ждала нападения, замерла, даже дышать перестала, вся собралась в комочек из чистого напряжения. А он, мой мучитель, двигался медленно, неотвратимо, прямо на меня – казалось, что его ботинки не касались земли. Дымчатое пальто, шляпа, чтобы скрыть лицо. Все ближе, ближе, ближе… И вот – между нами больше не было ни одной свободной клетки, не было путей к отступлению. Вся была в его власти, как на ладони у этого монстра, и ему оставалось только прихлопнуть меня второй рукой, будто букашку. Убивать меня он не спешил, а только изучал режущим взглядом. Я стояла одна посреди неизвестной улицы в мертвом мире, рядом громоздилось существо на три головы выше и раза в четыре шире; одного удара его хватило бы, чтобы искрошить мое тело; слушала его негромкое зловещее дыханье – и так прошла целая вечность.

– Что с тобой сделать… – раскат грома, не голос: властный, мощный, прямо у самого уха, а в ответ были лишь мои тяжелые вдохи. Он был так близко, слишком близко. В его интонации звенел весь гнев и презрение. Он приказал, но я не могла подчиниться. Я была котенком в руках у злобного садиста. – Слышишь, дрянь! Не смей здесь появляться! – его слова били долотом по моей голове. Я зажмурилась. Больше ничего не могла сделать.

Он резко отступил на полшага. Крикнул какую-то дикость, нечеловеческой силой поднял меня за воротник и шмякнул о кирпичную стену.

Капля четвертая, увесистая

Вокруг моей безжизненной тушки столпились прохожие, думали: то ли плохо мне стало, то ли просто малолетка пьяная или обкурившаяся; а подойти, спросить никто не решался – стояли зеваки, смотрели исподлобья.

А мне теперь было на все плевать, я была на своем месте – в сладкой, солнечной, а главное живой атмосфере – отдышалась маленько и пошла домой: опасность миновала, прошла и нет ее, а обо всем остальном стоило подумать завтра. Дома телефон разрывался от Динкиных настойчивых звонков и сообщений. Она думала, я возьму трубку и выслушаю ее «где была, зачем ушла, нас бросила-а-а-а», будто я не знала, что она скажет. Обычная жизнь внезапно стала такой предсказуемой, а люди виделись мне теперь не более чем муравьями, копошащимися в помойке. Врать и оправдываться не хотелось, да и было бы перед кем. Все равно никому из подруг не было интересно, что со мной действительно происходило. Никто никому не был нужен, никто никого не волновал хотя все старательно делали вид, что это не так. У каждой была своя маленькая цифровая мусорка, откуда она выковыривала свои маленькие радости. Я воображала, каково было бы выложить правду, сказать, что пока, мол, вы там фигней страдали, я уже в иной мир смоталась, да еще и связи с местным жителем завязать успела. Но вместо этого просто выдернула шнур из телефонной розетки, вырубила мобильный, взяла общую фотку нашего класса. На ней слева было изображено такое желанное, такое до боли красивое лицо моего любимого. Как бы я хотела тогда обнять его плечи и прикоснуться губами к загорелому лбу. Его сильные руки прижали бы меня к груди, и ласковый шепот на ушко разогнал бы все страхи, как завтрашний дождь. Завтрашний дождь. Поцеловала милое сердцу изображение и в куртке легла на кровать. Заснула, как только моя голова коснулась подушки: уж больно это было утомительное занятие – путешествовать в чистилище и обратно.

Существование с того дня стало совершенно невыносимо: то и дело проваливалась в гибельное чрево чужой реальности, иногда на несколько минут, иногда на несколько часов. Заложница замкнутого круга, демонического вертепа. Безошибочно узнавала смрад падали и сточной сырости, преследующий меня везде. Сосуды глаз лопались, лечебные капли не помогали. Зрение садилось с ужасающей скоростью. Проблемы с дыханием начались и в обычной жизни. По три раза за ночь просыпалась продышаться. Кожа стала тонкой, на ней постоянно выступала крапивница. Эти пытки повторялись ежедневно. Была истощена и духовно, и физически. В основной своей массе погружения в темную клоаку были ужасны, доставляли мне нестерпимую физическую боль, иные можно было вытерпеть, вытереть слезы и идти дальше. Подчас видела очертания Никлеона, просто выглянув вечером в окно, а там вместо зеленых деревьев зияли мертвые коряги; через мгновенье двор приобретал прежний вид, но вот раны на душе заживали, к несчастью, не так быстро. Но самое отвратительное было, когда приходилось часами блуждать по монотонно серым улицам кошмарного города, прислушиваться, не шел ли кто по моим следам, прятаться от прохожих, созерцать похоронное убранство зданий, искать путь на волю, зная, что игра шла по правилам, о которых я не имела и малейшего представления. Освобождение чаще всего приходило неожиданно: мираж рассеивался так же быстро, как появляется. Когда я, наконец, выбиралась из смертельного лабиринта, наступало всего лишь облегчение, ведь осознавала, что вскоре предстоит продолжить прогулку. Видимо, человек действительно ко всему привыкает: больше не теряла сознание, не паниковала – просто, отчаявшись, повиновалась судьбе. После встречи с великаном у парка нашла в своем кармане странный предмет: тяжелую, величиной почти с ладонь штуковину из темного металла. Вещь была округлой формы, ее поверхность испещрена непонятными рисунками-символами, выведенными золотой нитью. Прослеживалась четкая геометрия узора: много треугольников, замешанных в некой последовательности, и примесь черточек разной длины и направления. Это было похоже на амулет или еще что-то в этом роде. Поиск подобного в интернете не дал результатов. Все же я чувствовала, что эта игрушка – подсказка к разгадке природы Никлеона. От нее сочилась энергия, но мне, как обычно, достался опасный техприбор без инструкции.

Интересно, что стоило приложить диск к открытому участку кожи, как он прилипал к плоти, при этом раздавались еле слышные звуки «кша-кша-кша», и пробегал неприятный холодок. После контакта с загадочным предметом кожа выглядела морщинистой и мягкой, словно несколько часов провела в воде. Иного действия приобретенного артефакта я на себе не испытала, да и полезной информации из него вытянуть не удалось. Засунула предмет подальше под кровать, в укромный тайничок, до лучших времен.

Все думала, думала над тем, чего хотел от меня этот Никлеон, будь он четырежды проклят! С грустью и тягостным привкусом безысходности отдавала себе отчет, что разобраться была не в силах. Вроде я там освоилась, не сопротивлялась, искала ответа, но не находила. Первые провалы в этот мрак были как проба пера. Меня ощупывали, смотрели, не окочурюсь ли я там, в этой пульсирующей бездне. Выяснили: нет, нормально, живучая. Будем брать такое качественное мясо. Чувствовала – теперь это было мое дело. Мое и больше ничье. Рука провидения возложила смердящий груз на мои плечи. И от этого щемило, сосало под ложечкой. Изо всех сил старалась не подавать родителям повода для беспокойств. Они, как и прочие предки, видели то, что желали видеть: «девочка усердно учится, совсем устала бедняжка, все эта новая программа, реформа образования, экзамены ГИА, ЕГЭ, вот когда мы учились…»

Любая одежда после возвращений из Никлеона становилась тусклой и выцветшей, словно до меня ее носили все триста спартанцев по очереди. Нитки были перетерты в труху, обувь сношена как после прохождения пути Святого Иакова. Новенький дорогущий мобильный телефон уже отказывались чинить по гарантии. Микросхемы внутри обожали трескаться и лопаться, лишь только повеет зловонием мертвого мира. Ходила теперь вся потрепанная, выглядела неряшливо, глаза были чумные, с постоянно сломанным гаджетом, на связи бывала редко. Правду сказала Лиза – я стала блаженной, натуральной городской сумасшедшей по меркам двадцать первого века.

В школе дела у меня были плохи, еле-еле вытягивала четверки, только чтобы дома не начали сильнее беспокоиться. На вопросы «что случилось?» – врала безбожно, кому что: то про проблемы в семье, то про любовь неразделенную. Часто находила в портфеле сладости, украдкой подложенные туда моим возлюбленным «тайным поклонником», приятно. Я так долго ждала, и вот наконец кареглазый идеал стал открыто проявлять свои чувства. Еще буквально шаг, и между нами исчезли бы границы недомолвок и стеснения, но увы, не могла тогда ничем ответить: сердечко мое болело и ныло, и на возвышенные чувства у него не хватало запала.

Если бы только можно было измерить в каких-либо единицах мои душевные страдания, например, в Жаннах д’Арк или Графах Монте-Кристо, то получилась бы очень значительная сумма, а уж в Динках вообще неисчислимое количество, скажем, 100 000 кубических Мегадинок в час. Еще сложнее было сосчитать сумму цифр во всех телефонных номерах Глобо-Центров, а по-нашему цехов бабок-ведуний, которые я педантично обзванивала. Их сайты и страницы в соцсетях – как под копирку: завлекающие, многообещающие, полные воды, словоблудия и издевательств над религией и мифологией. На личные встречи к ясновидящим и провидицам я ходила с опаской, с детства побаивалась представительниц этой профессии: уж очень много нелестных историй о них было рассказано в нашей семье потомственных врачей, знающих, что гипноз – вполне реальная штука. Все же я нашла время, храбрость и деньги съездить к нескольким Пифиям. Они с порога орошали меня диагнозами вроде сглаза, порчи, венца безбрачия. Две из них вообще отказались меня принимать, сказав, что я слишком молоденькая. Оно и к лучшему. Моим последним шансом оставались так называемые магические магазины, на деле оказавшиеся банальными сувенирными лавками. Они сбывали всевозможные безделушки, поделки из камня и дерева. Лучшее, что они могли предоставить моему скептическому вкусу, – это этнические обереги (коих я накупила вагон и маленькую тележку и увешивалась ими, делая вид, что это модные украшения). Парадоксально, как куча ушлого народу делает деньги на том, во что вторая куча доверчивого люда хочет верить (в то, что, скажем, от развода их спасет не мудрость и работа над отношениями, а настойка хвоста рожденной в полнолуние ящерицы). Финансовые же трудности разрешимы путем коллекционирования дырявых монет, красных ленточек, жаб и статуэток толстых мужиков. Легко выходит нажиться на вере в высшие силы, но когда с тобой происходит нечто действительно выходящее за рамки обыденности – ты остаешься наедине с этим. Все мифы, легенды и иллюзии развеиваются как дым. Остается полагаться только на свою выносливость и трезвость мысли.

Все же удача мне улыбнулась, правда той самой загадочной улыбкой Моны Лизы, над секретом которой бьются зануды-искусствоведы. А мне и без научных дебатов все было ясно: посиди полдня без движения, позируя великому мастеру, – тебя еще и не так перекосит. Шутка а-ля мой братец, между прочим. Так вот, посетив очередной сувенирный магазин, я, в конце концов, нашла ее – искомую ниточку, разматывающую клубок загадки Никлеона. В самом магазинчике интересного было мало, небольшой набор редких «целебных» трав – вот единственное, что отличало лавочку от прочих, зато на выходе меня ожидала многообещающая встреча.

С традиционным чувством разочарования и скорби на лице вышла из той лавки, нырнула вглубь арки, которая, если ничего не случилось бы, вывела меня на широкую улицу, а та к ближайшей станции метро. Но сбоку, как песнь арфы, я услышала нежный, мягкий голос, явно обращенный ко мне.

– Что же ты так носик повесила, душа моя? Такой молодой и сильной девочке не стоит огорчаться по пустякам!

Обернулась на мелодичный звук и увидела ее, нет – Ее. Исчадие Рая. Я сразу поняла, что к чему. Поняла, что все мои паломничества по псевдомагическим местам были небесполезны. Через все тернии упорство вывело к цели. Статная блондинка предо мной выделялась из общей картины действительности: ее особенность, невероятность сразу бросалась в глаза. Беглый взгляд на нее – и сомнений не осталось. Мой поиск окончен. Каждый истинный петербуржец знает, что все по-настоящему значительные встречи происходят под сводами арок.

Стояла как вкопанная, разглядывала свою находку, а та улыбалась.

– Может, я чем-то могу помочь тебе, дорогуша?

Подошла ближе, с опаской пялясь на это удивительное создание из плоти и света – мой ларец с ответами, вполне могущий оказаться трансформаторной будкой или, не дай бог, пустой банкой из-под чая. Выглядела эта женщина изумительно. Я не могла разобрать ее возраста: то ли это была старушка, то ли молодая женщина. Хотя скорее – первое. Ухоженные седые, или даже платиновые, тонкие волосы были аккуратно собраны в хвост. Вокруг женственного овала лица были отпущены светлые кудрявые пряди. Само лицо было чистое, кожа белая-белая, а на щеках не румянец, а поцелуй ветра, ни единой морщинки, все черты более чем правильные. Невероятно привлекательный, я бы сказала, просто вылепленный на заказ лик. Но самое невероятное – это, конечно, глаза: глаза, в которых читалась вся доброта, мудрость, могущество. Пламенно-голубые – такой цвет рождается, когда горит газ или спирт – глаза были наполнены одновременно и озерной голубизной, и синевой бурлящего моря. Они не имели ничего общего с блеклым, серо-синеватым цветом очей русских красавиц. Ее глаза жили собственной жизнью, казалось, что тело – лишь умелая огранка этих драгоценных камней. Ее облик излучал сияние, подобное инею в морозный зимний день; свет струился из очаровательной, умопомрачительно и фактически насильно располагающей к себе улыбки, милой, манящей. На минуту в моей голове проскользнула мысль о том, что в лице незнакомки я улавливала мои собственные черты, доведенные до неоспоримого, абсолютного совершенства.

– Да… здравствуйте, – судорожно выжала из себя приветствие. – Я бы хотела…мне надо… поговорить с Вами… если можно. – Чувствовала, что краснею, становясь похожей на платье гейши.

– Конечно, мне и самой будет интересно с тобой пообщаться, душенька, но что же мы тут встали посреди прохода?! Людям мешаем! В такой обстановке наша с тобой беседа может не заладиться.

Я кивнула.

– У памятника императрице есть замечательные скамеечки, я их давно облюбовала, там нам будет намного удобнее. Никто нас не побеспокоит, и мы никому не помешаем, что скажешь?

– Пойдемте, – промурлыкала растерянно. Все никак не могла взять себя в руки, а надо было бы.

– Вот и славно.

Мы шли с незнакомкой по кишащей людом улице, молча, она впереди, я следом. Временную передышку в беседе я использовала, чтобы собраться с мыслями. Была зачарована внешностью этой красавицы, глубиной немыслимых глаз. Она держала спину прямо и шла, как плыла, ровно и грациозно. Прохожие не обращали на нее никакого внимания – это мне было совершенно непонятно! Ведь она по меньшей мере воплощение ангела, не иначе, как только что спустившегося с небес. Не бывает таких людей, даже картин таких не бывает! Я была обескуражена поведением этих слепых глупцов-обывателей! Им следовало бы немедленно броситься ей в ноги и молить о возможности поцеловать краешек серебристых сапожек.

Тем временем мы добрались до парковых скамеек, расставленных в небольшом садике вокруг величественного монумента; на небе выглянуло солнышко, как по заказу сегодня был отменный денек. Правда, только в плане погоды. Легкий ветерок не доставлял неудобств, рев машинных моторов, достигая наших ушей, успевал рассеяться. Это действительно было удобное, не слишком уединенное, не слишком многолюдное место, как раз для двух впервые встретившихся нелюдей.

– Садись, милая, тут чисто. Как тебе кажется, подходящее местечко для разговора?

– Мне нравится… очень… я…

– Давай для начала познакомимся – так, я слышала, поступают все приличные люди при встрече, – она улыбнулась, оголяя жемчужины зубов.

– Ой, извините, – почувствовала неловкость. – Меня зовут Минди Римски… Я совсем забыла, что надо…

Совладать с речью мне по-прежнему не удавалось. Наверное, если бы я встретила на улице короля Нидерландов и тот предложил мне немного поболтать о жизни, то чувства были бы те же.

– Ничего, не волнуйся, я Клара. И, кажется, нам есть что обсудить.

Смотрела на нее жадно, подбрила слова.

– Вы правы, с некоторых пор у меня начались проблемы… Со мной случаются необъяснимые странности… сверхъестественные. Возможно… В магазине я искала ответы, а когда увидела Вас, то сразу поняла, что Вы тоже, такая же… – мой язык заплетается. Речь была быстрой и прерывистой, как из дробовика.

Клара тихонько улыбнулась, откинулась на спинку скамьи.

– Такая же, это точно, – она снова лучезарно сложила губы в улыбку. С меня же бежал холодный пот, вся спина взмокла, а ладони можно было выжимать. – Держу пари, у тебя есть история, которую мне следует послушать, и в зависимости от того, что ты расскажешь, я смогу тебе что-нибудь подсказать.

Следующие полтора часа мы просидели на холодной скамье. Из моих уст лилась правдивая история об истинном аде, в котором мне пришлось побывать, и о том ужасном человеке, больно швырнувшем меня в стену. В довершение я показала ей шишку от удара и описала все свои переживания, все подробности моей эпопеи. Пару раз я была готова разреветься от нахлынувших воспоминаний, но добрый взгляд голубых очей не дал мне упасть в грязь лицом и забиться в истерике.

За все время Клара не проронила ни слова, несколько раз она сочувственно улыбалась, а к концу рассказа ее брови несколько сдвинулись, но выражение лица осталось неизменным: то ли холодно-бесстрастным, то ли матерински-добрым. Ее возраст выдавали только маленькие гусиные лапки у глаз да скромные полоски в уголках губ. Прядки платиново-седых волос изящно обрамляли идеальную форму скул.

Когда я окончила исповедь, понадобилось минут семь, чтобы восстановить дыхание… Повисло молчание – не неловкое, как при разговоре малознакомых людей, а, скорее, как между старыми друзьями, которым «есть о чем помолчать».

Наконец Клара решила сжалиться и произнесла судьбоносные для меня слова.

– Да, девочка, хотела бы я тебя успокоить, да нечем, – неплохое начало, чувствовала, как сердце вновь очутилось в прямой кишке. – Что это за «Райское местечко», я не знаю. Со мной таких ужасов, тьфу-тьфу-тьфу, не случалось. Но могу сказать одно: если ты день за днем проваливаешься туда – значит так нужно. Скорее всего, именно там необходима твоя помощь, есть дело, требующее твоего участия.

– Я – десятиклассница, живу с родителями и ничего особенного не умею. Вряд ли кому-то жизненно необходима именно моя помощь. Тем более тот человек ясно дал мне понять, что мне не рады.

– Вот с ним-то, любезная, тебе как раз и надо поговорить. Раз он узнал тебя, значит располагает и другой информацией. Встреться с ним еще раз.

Это был замечательнейший совет, на редкость полезный и удачный! «Громадный мужичина тебя в прошлый раз не добил? Пойди и предоставь ему второй шанс, детка!»

– Я очень напугана, а есть какая-то возможность, чтобы Вы пошли со мной? Я готова сделать все что угодно, только помогите мне! – на глазах выступили слезы, губы задрожали, но я сдержалась и не заплакала.

– Боюсь, солнце мое, я тут бессильна. Это твоя ноша. К несчастью, здесь ты можешь полагаться только на себя.

– Но хоть скажите, что этому месту может быть от меня нужно? Я, правда, ничего толком не умею.

– Ну, предположим, ты недооцениваешь свои возможности. Пройдя через все то, о чем ты рассказала, другая давно бы уже лежала дома под одеялом и тряслась от страха, но ты, мой свет, вполне стойко все переносишь. Уже это само по себе – редкий дар. Ах, увы, я не имею ни малейшего представления, что тебе там следует найти или сделать. Судя по всему, описанное тобой загадочное место умирает, – красавица сверкнула глазами. – Значит, это может быть, например, будущее. Тогда нужно просто переписать ход истории.

– Просто изменить ход истории?! – почти кричала я в исступлении.

– Тише, девочка.

– Но почему я?!

– Ну как же, наверное потому, что ты это можешь!

– Бред!

Зверски закружилась голова – как же меня это все достало! Как же я ненавидела этот мертвый мирок! Зачем эта мутотень свалилась на мои плечи?! Почему эта бабулька издевалась надо мной?! Больше не могла, хоть режьте, к такому повороту я была не готова!

Зная, что поступаю глупо, сорвалась с места и побежала прочь от чертовой скамьи. Просто потому, что не было сил слушать ее мелодичный, упоительный голос, говорящий такие страшные вещи. Захлебывалась яростью. Клара спокойно, но громко сказала: «Через три дня в семь вечера я буду ждать тебя у этого памятника».

Сбегая, я мысленно проклинала эту встречу, обзывала Клару белесой ведьмой, старой дурой и чертовой альбиноской. За что я так возненавидела свою предполагаемую спасительницу, даже мне было непонятно. Возможно, мне не хотелось работать Брюсом Уиллисом и спасать мир. А возможно, червь зависти к этому идеальному, невероятному созданию проник в мой разум. Ведь у нее-то все было замечательно, она промышляла счастьем, красотой и умиротворением, пока я ползала на коленях в месте, где и дышать-то толком было нельзя. Самое интересное, что она не обманула: ровно через три ужасных, мучительных дня я была там, где Клара назначила встречу. Но не буду торопить события. Сразу после того, как я позорно капитулировала, словно героиня Джулии Робертс, которая с каждой свадьбы делала ноги (правда одета госпожа Робертс была гораздо эффектнее), я поняла, какую роковую ошибку совершила. Завернув за угол, отдышалась, ритуально постучала по голове, назвала себя дюжиной нелестных словечек и решила вернуться с извинениями. Но, как ни странно, моей доброй феи или злой прорицательницы уже и след простыл. Кто бы сомневался, упорхнула пташка, словно в воздухе растворилась – и гадай теперь, была ли эта распрекрасная дамочка видением, миражом в моей личной пустыне «реальность» или доказанным фактом. Не все ли равно…

По дороге к дому я вдоволь намучилась угрызениями совести, самобичеванием и осознанием того, что непогрешимая Минди упустила шанс вытянуть из светлоликой бабуси как можно больше информации. Ох уж это воистину душераздирающее чувство, когда так долго стремишься к чему-то, идешь к цели (будь то важные переговоры, экзамен, собеседование, спортивное соревнование) – и вот наступает момент: птичка уже поймана за хвост (как говорится, разделяй и властвуй, один маленький шажок – и вот она победа), но ты… Ты берешь и безбожно все фейлишь! Именно это я и сделала. Послушавшись какого-то одномоментного внутреннего порыва, неведомого инстинкта, секундного помутнения. К счастью, она, вроде как, назначила мне рандеву. В следующий раз следовало подготовится лучше: обкапаться валерьянкой, примотать себя скотчем к скамье, залить полосатые кеды строительным раствором и выслушать все ее теории о моей мироспасительной миссии.

К слову, о свиданиях: как там поживал мой бедный принц, мой прекрасный возлюбленный? Все на свете отдала бы за только один вечер с ним, без страха выйти в туалет и очутиться в Никлеоне! Как мне хотелось именно сейчас, в эту самую минуту ощутить его нежный, смущенный взгляд… Не понимаю, как такому небесному, почти сказочному созданию родители могли дать такое обычное, земное имя – Александр? Ведь так зовут чуть ли не каждого первого в нашей стране! То ли дело мое имя – вот уж точно редкость! Самое смешное, что каждый раз мои предки придумывают новую историю о том, как они сделали такой выбор. Ну и бог с ними. Суть в том, что имя Алекс моему ангелу совсем не подходило, поэтому я очень редко его так называла. Для меня он был тот – кто мог растопить лед в сердце одной лишь улыбкой, тот – кто рядом, даже когда его нет, тот – чьи мысли знала без слов, тот – кто боялся лишний раз взглянуть в мои глаза и даже не помышлял о том, чтобы коснуться рукой моей руки, тот – кто вел детскую игру в тайные подарки не ради поцелуев под лестницей, но ради звуков моего смеха. Неужели мне досталось такое сокровище, а я не способна была им распорядиться?! Неужели возможно единственный в моей жизни настоящий Ромео так и не дождется меня на балконе и найдет себе другую Джульетту?

Ведь я могла быть невероятно счастливой девушкой, если бы не эта дурацкая эзотерика. В фильмах она давала всем силу, а в моей жизни отнимала ее. Ведьмы обретали счастье, любовь, большую грудь, наконец! Ну а я все теряла. Ложь, кругом была ложь. Мне всю жизнь лгали с экранов, с полос газет, со страниц блогов, книг и журналов! Знала – лишь оставаясь верной своим чувствам и выводам, что творится нечто из ряда вон выходящее, и я попадаю в совершенно иное измерение – а не в закоулки собственного, возможно, больного сознания – смогу продержаться на плаву. Необходимо было продолжать не терять рассудок – и тогда, в конце пути, наградой возможно будет возвращение к прежней жизни. Хотя, стряхивая сладостные иллюзии, точно знала, что «как раньше» уже не существовало. Я изменилась: прежняя наивная Минди умерла тогда на кушетке в медицинском кабинете и похоронена с почестями – с ней ушла ее былая привязанность к подругам, которые даже уже перестали звонить. Ушло смутное, немного сонное восприятие жизни, пассивное ожидание взрослости и независимости. Померкли старые интересы, желания, страхи. Завершилась пора детства, когда проблемы, так или иначе, разрешались сами собой. Где была опора на родительские руки, где тебе говорили – ты исполняла. Где формулы жизни были просты и всегда были читы в интернете.

Ничего, прорвемся, я всегда была достаточно независима, а уж сейчас подавно. Семья пребывала в неведении, малышка Ми оказалась чертовски хорошей драматической актрисой. Вдобавок ужасно изворотливой, даже брат не донимал меня расспросами. Дома все странности списывались на «переходный возраст». Мне того и надо было, хотя была уверена, что материнское да и отцовское сердца чуяли неладное: уж очень огромная пропасть разверзлась между нами. Иронично могла похвастать, что дела в школе я нехотя утрясала, словно машинально, с легкостью осуществляя то, что раньше составляло большую часть будней. Со стороны придраться было не к чему. Идеальное преступление.

Тем же вечером вновь унесена в небытие. Страшно сказать, но я полностью привыкла к путешествиям. Все чаще и чаще со мной творилась вся палитра местных ужасов. Рисковала поселиться там навсегда. Поначалу я предчувствовала падение в бездну кошмаров: меня тошнило, на сердце кошки скребли, появлялась головная боль и что-то вроде судорог, но со временем организм ко всему привык. Чуяла приближение мерзопакостной туши Никлеона лишь за несколько секунд до полного погружения, и возвращение было малоощутимо: легкое недомогание, мутило. Не то что в первый раз, когда после странствия слегла с лихорадкой. Однажды мне довелось застрять в лифте: еще в раннем детстве, когда только-только научилась дотягиваться до кнопки своего этажа и ездить самостоятельно. В тот день я была одна, поднималась домой после продленки. Двери лифта, заговорщицки кряхтя и скрипя, захлопнулись, а через секунду кабина неподвижно повисла между этажами, словно муха в паутине. Выключился свет, шум поднимающегося механизма стих, все вокруг замерло. Я оказалась в кромешной тьме – маленький, еще не успевший испугаться ребенок. Так ясно помню ощущение того, что стены раздвинулись – я перестала понимать, где нахожусь, словно стояла с завязанными глазами посреди бескрайней пустоты. Я не видела границ, и казалось, что их вовсе нет. Детское воображение тут же дорисовало картину… До сих пор уверена, что именно так выглядит одиночество. Сумеречное море из колосьев ржи, выплясывающих на ветру. Там со всех сторон одновременно дул ветер, теплый, но мурашки скакали по коже. Видела все каким-то иным зрением, как будто со стороны: даже себя, стоявшую в самом центре. Взгляд пробегал по колосьям на мили вокруг, и позади была только эта пашня, а впереди крутой обрыв. Скалистая строгая бездна. Там было тихо, действительно тихо, не было запахов, вкусов, ярких цветов. Серо-желтый отлив колосьев ржи и тяжелое синее небо. Без звезд и без солнца. Но самое главное – там не было ни души. Не было защитников, не было смысла кричать, никто не пришел бы. Не было смысла бежать, прятаться, даже существовать. Я обманом была похищена из собственного дома – и теперь стала заложницей одиночества. Оставлена до конца времен стоять посреди ржаного поля и быть уязвимой. Местный ветер был коварен, он мог в любую секунду принести опасность, а я была словно вкопана в землю, не пошевелиться. Бессилие. Сглотнула страх, нашла силы вытянуть руки и нащупать стены – только тогда виденье исчезло и я завопила как резаная.

– Мама, мама!

Никто меня не слышал; не знаю, сколько я там просидела – час, два, может больше – пока соседка не вышла на вопли, и уже на ее крик не сбежались все домашние. Меня вытащили очень оперативно. Папа прижал к себе и не отпускал целый день. Но даже в его родных объятьях я не смогла отделаться от страха быть одной во тьме. С тех пор я всегда поднимаюсь пешком.

Вот и сейчас, карабкаясь по ступенькам, ощутила, что лестница вероломно больше не вела в теплую обитель. И без того темная и грязная парадная превратилась в резиденцию мрака и хаоса. Вдыхала спертый, тяжелый воздух пристанища своих страхов. Стараясь не прикасаться к разодранным, будто изъеденным неизвестными каменными червями стенам и местами отсутствующим перилам. Развернулась на 180 градусов и принялась спешно спускаться вниз. Внутренний голос бодро читал ободряющие мантры. В помещении всегда хуже, чем на улице. Проверено неоднократно. Исключеним было только кафе, единственное найденное мной более-менее обитаемое в этом зловонном Никлеоне место. Идти, конечно, было сложно, почти вслепую прокладывала себе путь среди сгустков тяжелого холода. Ботинок, касаясь очередной ступеньки, словно ошпаривал ее, та в свою очередь начинала по-змеиному шевелиться. Похоже, поверхность отталкивала меня или, может быть, о чем-то угрожающе предупреждала. Иногда толчки были настолько сильные, что передавались от ног – пробегая по костям, как разряд тока – до самого черепа. Море физической боли изливалось на тело каждый миг.

В голову вдруг пришла навязчивая идея выяснить, что находилось на месте моей квартиры. Любопытство кошку сгубило. Остатки инстинкта самосохранения вежливо поинтересовались у сознания, подходящее ли время для безрассудной отваги и бабского любопытства? Неизвестно, сколько еще я смогла бы продержаться почти без воздуха в кромешной темноте. Не лучше ли было скорей убраться отсюда, пока сердце еще работало и легкие принимали ядовитый кислород? Шансы выбраться с каждой минутой стремились к нулю. Необходимо было принять решение. Заветная дверь была полутора этажами выше. Что там: освобождение или верная кончина? Ругая себе гнусными словами, сделала обратный разворот. Почувствовала, что мышцы вот-вот лопнут, во рту поселился металлический привкус. Вслепую направилась вверх. Шаг-удар, шаг-удар, здешняя атмосфера била меня по всему телу сразу: почки, печень, селезенка. Витало ощущение, что вес воздуха утроился. Давление росло и росло – полная иллюзия пребывания на глубине метров двадцати под толщей воды.

Силы находились на исходе. Все отчетливей слышны были призрачные голоса обманчивой тишины. Они гнали прочь. Были ли это гипоксические галлюцинации, а может здесь и вправду заговорили стены? Мир отвергал меня, как, впрочем, и я его. Так что ж за черти снова и снова сталкивали нас вместе? Что не давало мне убрать отсюда свои кости? Чертова загадка. За ключ к ней я расшибала лоб о бетонный воздух, пробираясь дальше и дальше по жестокому лабиринту лестничной клетки. Упала на четвереньки, вытянув рукава, чтобы не прикасаться пальцами к полу. Тошнота не давала сглотнуть слюну, знакомые с детства очертания расплывались в окутавшей глаза пелене. Ползла по памяти, стараясь как можно реже вдыхать гадкий газ. Желудок выворачивало наизнанку, а ноги задеревенели, почти совсем парализовало. Закованная во внутренние кандалы, я больше не могла сдвинуться с места ни на миллиметр. А до заветной цели оставалось еще дюжины полторы ступеней. В изнеможении упала. Моя туша улеглась посреди лестничного прохода в самом опасном месте Вселенной. С расслаблением мышц пришло облегчение. Вибрация от здания стала похожа на удары тупым ножом. Плоть больше не принадлежала мне, валялась, как мешок с гвоздями, и я уже закрыла глаза. Будь что будет. Словно ответ, послышался сильный скрежет, гул, эхом разносящийся по всему зданию. Звук шел сверху, сердце мое билось как ошалелое. Стали раздаваться прерывистые удары. Громче и громче. В этом доме были постояльцы, и один из них шел прямо ко мне, брошенной без сил на ледяной поверхности. В этот миг для меня ничего не существовало. Только я и тот второй, кто в здании. Ужас, отвращение, холод, боль, тошнота, судорога, горечь – все это испарилось. Было всего одно дело – спасти свою жизнь, любой ценой. И все, что я могла – это добраться до своей квартиры первой. Как бешеная вгрызлась в эту мысль. Не чуя ничего, ползла ступень за ступенью. Все мое существо было подчинено единому устремлению. Одежда цеплялась за неровности в камне, прилипала и оставалась там лоскутами. Ноги без движения волочились сзади, кровь прилила к голове, глаза вылезли из орбит, я безрезультатно пучилась в темноте. Оказалась почти у самой двери. Она должна была быть совсем иной, но уже не важно. Шаги были слышны в нескольких метрах. Потянулась к почерневшей ручке, навалилась изо всех сил. Конечно. Было заперто.

Какая-то мышца внутри меня оборвалась.

Мой труп покоился на месте неоправданных надежд. Каждая клеточка съежилась в пять раз, мечтая стать незаметной. Я вся превратилась в уши, фиксирующие ровные шаги незваного гостя на безжалостно малом расстоянии. Замерла. Не дышала вообще. Вся теперь была отдана на милость этой твари. Пусть ест меня, убивает или еще что-нибудь похуже: ничем не могла помочь себе, нигде было не найти убежища. Звук прекратился, шорох и тишина. Он остановился прямо надо мной. Презрительный взгляд создания проходил сквозь одежду, до самой кожи, обжигая ее. С полминуты стоял, смотрел, предвкушал, смаковал момент. Протянул костяные лапы, прижал меня к мерзопакостному своему тлеющему телу. В нос било нестерпимое зловоние, не сопротивлялась. Его правая ладонь проскользнула под куртку, обвив мой голый живот. Никогда ни до, ни после ничего отвратительнее и страшнее со мной не случалось. Он потащил меня на широком своем плече, и последнее, что я запомнила, это трение грубого сукна о мою щеку. Отключилась.

С трудом открыв глаза, влажные от слез, нашла себя несколькими этажами ниже, валяющейся на полу в прокуренном подъезде. Конечности, вывихнутые, даже не болели – жалобно скулили. Чувствовала, что кожа вся разодрана в лохмотья. Спина натерта на мелкой терке. Этот мирок как никогда был близок к завершению своего намерения – моей полной и необратимой ликвидации, но все же передумал. Волк ушел, раздумав сдувать соломенный домик поросенка. Могло ли быть, что Никлеон послал своего мертвеца спасти остатки меня? Что если Клара была права – я нужна ему? Я нужна. Эта фраза, как свежайшее пирожное, таяла на языке. Я нужна.

И в тот день я разревелась так, как никогда не рыдала. Слезы тщетно пытались очистить меня от въевшейся гнили. Теперь я сама пропиталась тленом. Переродилась в издыхающую падаль. Ни мылом, ни кислотой было не вывести смрад, который обосновался внутри, составлял часть моего естества. Я была всего лишь диким зверьком в лапах хищника. Чувствовала смерть. Она была уже не рядом, она была во мне. Мелкие острые осколки стекла плавали в желудке. Яд разъедал все кишки. До каждой складочки, до самого дальнего уголка органов доходила пульсация боли и омерзения. Скрутившись под душем, я вымывала пыль Никлеона из каждой ранки, выковыривала из-под кожи. Меня просто выжгли из нормального движения жизни. Оборвали естественный ход вещей и ткнули носом в пакость, в противное природе и людям загробное чистилище. Зачем? Чья это была забава? Как могло такое место существовать вопреки красоте, гармонии, жизни, наконец? Эта зараза, эта болезнь, разъедавшая кожу, – она была во мне, я знала, я чувствовала. Мне было противно, до тошноты омерзительно собственное тело. Моя кровь была теперь другая, не как у всех людей. Как бы я хотела промыть себя изнутри: каждую мышцу, косточку, клеточку! Как бы я хотела перестать быть частью мерзости под названием Никлеон! Это было хуже СПИДа, гангрены и чумы. Все тело было противно природе. Я и была та самая мерзость, пакость, от которой всем следовало шарахаться и стыдливо отворачиваться.

Капля пятая, долгожданная

В шесть пятьдесят вечера, я сидела на скамье в сквере. Руки были скрещены на коленях, взгляд пустой, тяжелое прерывистое дыханье. Негодяй-ветер терся о мое лицо, как приставучий котенок. Трепетала перед назначенной аудиенцией. Весеннее дуновение переродилось в маленький карманный смерч. Он преподнес нежный аромат диковинных трав. Атмосфера пропиталась свежестью утреннего леса, благоуханием альпийских цветов. Сакраментальность, какая только была в природе, окутала меня благовонной шелковой шалью. Кто-то там наверху, видя мое скверное настроение, решил побаловать маленьким чудом. Нас с Софией Августой Фредерикой фон Ангальт-Цербстской-Дорнбург сегодня ожидала необычная встреча. Обе: и она – бронзовая, и я – потрясенная, наблюдали, как рядом на скамейке медленно обретала форму кокетливая Клара. Вот визитерша уже приобрела четкость и свое фирменное сияние лоска. Ведь и не стыдно человеку материализовываться из воздуха в самом центре города! Наконец свершилось в моей жизни безобидное и доброе волшебство! Думала – не доживу.

– День добрый.

– Ну здравствуй, моя девочка, – Клара совершенно не стеснялась своего эффектного появления. Но вот я была не настолько ханжа, принялась озираться по сторонам, боясь увидеть вылезающие на лоб глаза прохожих. Как ни странно, петербуржцы выглядели совершенно невозмутимо, как лондонские бифитеры, мастерски игнорируя нас с безумной фокусницей, что бы та ни вытворяла. Подобная близорукость очевидцев ставила меня в тупик.

– Вижу, совсем плохи твои дела, не стоит вымучивать улыбку. Не серчай, душенька, но вид такой, словно тебя переехал каток, потом дал задний ход и еще раз проехался для верности, – посмеялась она. Роль доброй бабушки ей явно была не по плечу. Но обаяние ее было всемогуще, и легче было съесть кило лимонов, чем обидеться.

Она взяла мою бледную ладонь, всю исцарапанную, обмотанную пластырями, погладила своими длинными, аристократичными пальцами. Про себя я подумала: «Ага! Судьбу по линиям сейчас прочитает! И все-то мне расскажет: где, когда, что и чем запивать!» Предвкушала поток истинного знания, обещающего на меня обрушиться. Зажмурилась от приятного нетерпения…

И тут… боль! Пронзительная, как удар кинжала. Какой же у меня противный голос! Я вскрикнула так, что добрая половина города услышала и перекрестилась. По всему выходило – карма моя такая. Везде боль. Туда пойдешь – больно, сюда пойдешь – очень больно, на скамеечку присядешь – вообще руку отхватят.

Злодейка сидела, невинно улыбаясь. Вертела в руке здоровенное веретено, которым только что меня уколола. Я молчала, просто в шоке. Ко многому в жизни была готова, но что это еще была за ролевуха по мотивам Спящей красавицы?! «Лишь исполнится шестнадцать лет, принцесса уколет палец о веретено – и умрет». Короткие нынче стали сказки. Вот так – без прелюдий. Пришел, увидел, заколол. И мне пятнадцать было еще – вот что обидно!

– Что за…?! – злобно закричала я, брызжа слюной. Кажется, переговоры опять не задались.

– Неприятно, конечно, но зачем так орать, милое дитя?! Это лекарство, через пару минут как заново родишься! Уж поверь, любезная, сколько раз она меня выручала – не сосчитать! Ирана – лучшее средство от хандры всех времен и народов! Помогает забыть печаль. Также абсолютно незаменима при муках неразделенной любви и ревматизме. При правильном применении действует успокаивающе.

– Можно было и предупредить! – огрызнулась я, и тут же накатила волна головокружения, легкий озноб, тело передернулось в судороге, и вдруг стало так хорошо…

Зуб даю, она вколола мне что-то незаконное! Но какая разница, если такой эффект. Я прям почувствовала, как довольная улыбка мартовского кота расползлась по лицу. Полное ощущение блаженства. Сразу стало на все плевать с высокой колокольни. Укол гормона пофигизма, не иначе! Дайте два!

Хитрая бестия видела эффект, победоносно ухмылялась. Веретено все еще было у нее в руке. Занятная вещь: длинная светлая игла, плавно переходившая в колбу с блестящей голубоватой жидкостью, сверху колба была окутана толстыми переплетавшимися золотыми и серебряными нитями. Противоположный игле кончик венчала серебряная фигурка раскидистого дерева. Смотрелся предмет роскошно и изящно, по-другому у Клары быть не могло. Одна беда – болезненно, как рапирой пронзили. Машинально перенесла взгляд на подвергнувшийся вандализму мизинчик. Он уже и забыл обо всех невзгодах. Более того, являл очередное чудо. Кожа на руках – как новая! Где были мои ссадины? Где кровоподтеки? Обе десницы стали белыми, бархатными. Отклеила пластыри с трофейных ран из Никлеона – под ними не осталось ни следа от порезов. Фантастика.

Ворожея спрятала веретено во внутренний карман роскошного белого плаща. Я смотрела на нее влюбленно и преданно. Еще при первой встрече подметила, что ее голливудское лицо, кажущееся на первый взгляд от силы тридцатилетним, любило играть в загадки. Иногда, как бы дурачась, оно отражало лучи солнца, точно зеркало водной глади. Нет-нет, да и проскользнет игривый блик. Совершенно неземная – моя новая знакомая. У меня к ней была тысяча вопросов. И первый из них: найдется ли у доброй самаритянки тысяча ответов?

– Прежде всего, хочу извиниться за прошлый раз…

– Не бери в голову, лапонька, и не такое бывает с людьми в твоем положении. Совсем еще девочка, а такие испытания! Ну ничего, ничего. Все наладится, – она с кошачьей грацией погладила меня по плечу, скорчила преувеличенно сочувственную рожицу и продолжила. – Ты отлично держишься и на удивление разумно себя ведешь!

– Спасибо на добром слове. Я очень надеюсь, что Вы дадите мне совет, научите, как избавиться от всей этой напасти.

– Знаешь, малыш, я искренне хочу помочь тебе. Однако помни: мои отгадки к твоим ребусам могут не подойти. Прелесть в том, что с тобой происходит твоя история, со мной моя. Среди нас нет командных игроков, каждый собирает мячи в свою корзину. Важно сразу это понять. Ягодка моя, не сочти меня жадиной, но совет я тебе тоже не дам. Ты бы знала, что это за глупое слово «совет»! Я могу торжественно вручить тебе «совет» о том, как правильнее подвязывать огурчики в парнике, или посоветовать прочитать любовный роман «Грозовой перевал». Тем не менее наставлять, как поступить в твоей жизненной ситуации, – уволь. Учат жить и советуют только те, кто со своей собственной судьбой управиться не могут, золотце. Вот они обожают и советы, и наставления, и нравоучения, даже просить не надо. Боюсь, я, все же, выше этого.

Я со вздохом покачала головой. Снова возникла заминка. Скверный я дипломат. Ни одной тайны не могла выудить. Надо было пытки утюгом ей устроить, что ли?

Роскошные волосы Клары лежали строго и недвижно. Ветер их не трогал, отыгрываясь на моих сумасшедших кудрях. От миловидного лика и осанки исходила волна основательности, гордости, даже некой надменности. Женщина была очень приятна, она и располагала и настораживала одновременно. В ней чувствовался внутренний стержень и непостижимая сила. Я не доверяла этой особе, но в тоже время ближе ее у меня тогда никого не было и быть не могло. Пусть она строила из себя образцовую госпожу с петроградской стороны, не раскрывала своих внеземных тайн. Мне они были не нужны. Лишь бы разобралась в моей проблеме, помогла сбросить этот крест. И тогда пусть хоть горит фиолетовым пламенем в центре Невского, стоя на одной ноге. Я была бы не против.

– Расскажите мне о вашей магии.

– Хм… – по лицу ее теперь пробежала задорная улыбка. В эту секунду оно, как серебряный поднос, вернуло солнцу его лучи обратно. Прокачанная тетенька. – Это я могу, ненаглядная, если позволишь, начну с конца. Во-первых, никакая это не магия. Правда, не знаю, что ты вкладываешь в это слово. По крайне мере, никто так это не называет. Главное сразу отделайся от всей этой гадости в голове: о магах в длинных сорочках, о ведьмах в черных шляпах, почесывающих затылок метлами. Забудь о сексапильных оборотнях и брутальных кровососах. Прости, но в твоей жизни не появится волшебных палочек и магических академий. Даже не получится встретить героев, которые, разрывая последнюю рубашку, оголяя мускулистый торс, спасают мир от третьего пришествия Доктора Зло. Ты, я, и еще, ты удивишься, много людей – скорее простые переводчики. И все фокусы вроде телепортации – всего лишь бонусы работы, но не ее суть. Чем мы по-настоящему занимаемся – даем обратную связь Большому Боссу. Который, в свою очередь, как раз и делает для нас все чудеса, если мы хорошо попросим, конечно.

– Ух… – я с шумом выдохнула. Познакомиться с сексапильным оборотнем было бы не так уж плохо. – Так что же происходит у Вас? Чем Вы занимаетесь, если не отражаете еженедельные атаки темных лордов?

– И снова все просто. Сразу извиняюсь за использование метафор, но они очень мне помогут донести до тебя суть. Представь, что тебя приняли на работу в огромную корпорацию. У всех у нас общий работодатель, назовем его БОМ (безбрежный океан могущества), или ВИС (великий источник силы), или как угодно в том же духе. Теперь ты можешь пользоваться ресурсами корпорации на свое усмотрение, но не забывать о цели.

– Какой цели? – я напряглась в ожидании плохих новостей.

– Ну, конкретную цель тебе сообщит работодатель, – ее глаза лучезарно сверкали. – Расслабься, моя прелестница! В глобальном смысле нужно просто следовать политике компании. Если чувствуешь, что босс не противится тому, что ты делаешь, значит все окей. Красный флаг в руки, продолжай в том же духе. Имеешь полную свободу творчества. – Кларе очень понравилась ее последняя фраза, и она ждала от меня проявлений почитания ее остроумия.

– Вроде я сейчас что-то подобное сопротивлению чувствую. Наверное, я провалилась на работе с первого же дня. Это только подтверждает теорию о моей никчемности.

– Не спеши с выводами, деточка. Помни, ты выполняешь работу, это и не должно быть легко. Ты же пока ничего не создала сама, ничего не сотворила. Продукта нет – значит начальник не может быть тобой недоволен. Он пока лишь показал рабочее место, больше ничего. Осваивайся.

– А кто он? Кто эта сила?

– Ну, это уже тонкости. Мы почтительно зовем ее Сатурания. Сатурания – это Бог, начальник, сила, источник, Босс. Слова разные – суть одна. Не подведи ее.

– Сатурания. Сатурания. Са-ту-ра-ни-я, – я попробовала слово на вкус. – Как нас взяли на работу?

– Это было давно. Сатурания появилась на этой планете уже после того, как здесь зародилась жизнь. Мудрая сила выбрала один вид животных, догадайся какой, став его частью. Все взаимовыгодно: у человека появилась «душа», эфемерное понятие, по большей части как раз описывающее нашу связь с великой праматерью. Во многом современные люди созданы по ее образу и подобию. Но человек и Сатурания – это не равные понятия. Хотя и внутри нас, но она живет своей жизнью. Так и человек на многое способен сам и, в сущности, проживает век не как раб ее воли, а, скорее, как сосуд, хранящий ее силу. Очень скоро Сатурания пожелала пойти дальше и обучила один древний народ своему неземному языку. Так появились первые Раны. Те, кто слышат ее и могут отвечать, общаясь, прося, помогая существовать с людьми в гармонии. Тогда все Раны были из одного народа, но очень скоро распространились всюду, передавая знание великого языка вместе со своей кровью каждому потомку. И здесь самое главное – понять, что язык Сатурании – это не как французский или иврит, не набор звуков и письменности. Ее язык – это умение видеть, слышать, осязать, обонять, воспринимать по-особому. Конечно, у нас есть и свое особое письмо. Вот сейчас, например, кажется, что мы говорим по-русски. Оглянись. Видишь того парня на ближайшей скамье? Если он слышит нас, то уверен, что мы беседуем о погоде или марке машин. Все устроено очень мудро. Не Ран никогда не сможет узнать наш язык, никогда не увидит, как я появляюсь из воздуха, как твои руки заживают от лекарства. У них свой мир, у нас свой. И хотя мы рядом, но мы не вместе. Тайна нашей избранности бережет себя сама. Ничего не нужно делать! Малейшие меры предосторожности – это все, что требуется. Удобно, правда?

– По крайней мере, это многое объясняет… – задумчиво протянула я.

– Ты думала, красавица, что очень качественно ломаешь комедию, обводя всех вокруг пальца, и уже приготовилась ехать получать Оскар?! – расхохоталась злодейка.

– Боюсь, что я буду награждена посмертно, если не выйдет, как Вы сказали, «изменить ход истории».

– Тогда все будет не так.

– А как?

Клара придвинулась ко мне с видом тибетского монаха, хранителя великого знания. Я подставила ухо и готовилась поглотить каждый звук.

– Не так пафосно, – с чувством произнесла она. – На сегодня с тебя, родная, хватит впечатлений.

– Но как же? Ведь мы еще не закончили, только начали! Я должна знать как можно больше, чтобы выжить!

– Мое время дорого и пока тебе не по карману, – усмехнулась она с необычным блеском в глазах. – Если мои догадки верны, то тебе там ничего не грозит, – она вновь попыталась войти в образ терпеливой наставницы, но провалилась.

– Но ведь…

– Встретимся здесь в другой день. Договорились? – улыбнулась жемчугом зубов. Снова хотела обидеться, но ее последнее утверждение разлилось морошковым бальзамом по моей душе, и я испытала к ней лишь чувство искренней щенячьей преданности.

– Спасибо, за все.

Увидимся, моя дорогая бортпроводница, в этом красивом падающем лайнере.

Капля шестая, сердечная

Случился очередной взрыв эмоций: надоела мне вся эта чертовщина! Когда ж жить станет легче, станет веселей? А эта Клара ну и грузило, ей на рыбалке было самое место! Это надо же так мне мозг запудрить по самые пятки: вроде, пока она рассказывала – все понятно… Рядом с ней было как под крылом у грифона: тепло и сухо, но не ровен час – и птичка проголодается…

Подбираясь к дому, размышляла о ее словах. Приятен был факт, что мне не придется брать уроки маскировки у господина Бонда, а так хотелось. Нет, такое количество информации мне было не переварить: желудок бы справился, он у меня сильный, а вот мозг нет. На алгебре было научно доказано: в моей голове на кубический сантиметр серого вещества приходится три кубических сантиметра тормозной жидкости. В оправдание себя могла бы заявить: для блондинок наличие серого вещества уже роскошь, так что грех мне было жаловаться. А вот второе заявление Клары, прямо скажем, не очень обнадежило. Работай, дескать, на дядю. Без зарплаты. В случае смерти на производстве – компенсация не предусмотрена. Поймешь, чего он хочет – молодец. Не поймешь – в топку! Пристрелите меня сразу.

Тут же, словно в утешение, я шепчу сама себе: посмотри, Минди, ты права. Ты нужна, ты это чувствуешь. Где-то на уровне подсознания, животных инстинктов ты знаешь – знаешь наверняка, что секрет выживания в этом сложном мире, в этой сложной Вселенной заключен всего в одном слове. Великий Круговорот Жизни весь построен на том, что от маленькой букашки до галактики, от капли воды до зеленого листочка, от камешка до молекулы сероводорода – все взаимосвязано. Ты уже поняла, что счастлив тот, кто нашел свое место, кто умен и знает: любого берущего больше, чем отдающего время без колебаний сотрет между своих жерновов. Но если ты нужна, то не важно: в мирное или военное время – силы найдутся, и Вселенная сделает все, чтобы тебя сохранить. Будь «нужной» – вот и вся тайна. Будь необходима, полезна, незаменима сильным мира сего. Там, в Никлеоне, изнывая от боли на ступенях, ты чувствовала себя на месте, ты знала, что в какой-то странной, хитроумной игре ты «нужна», ты тот самый элемент, винтик, без которого никак. Система не будет вертеться, если не ты. Раньше, наслаждаясь простой жизнью пятнадцатилетней школьницы, ты не ведала этого чувства, но теперь оно все было твое. Возьми его и напиши на сердце. Это будет светом, что проведет тебя через все темные коридоры. Пусть Никлеон есть боль и ужас, но где-то там, через него проходит дорожка к особому месту. Твоему.

Уже на своей родной улице меня посетила воистину гениальная идея. Какой лучший способ избавиться от плохого настроения? Ну конечно! Каждый человек, разбуди его среди ночи, скажет без запинки великую формулу счастья, а именно: «Мо-ро-же-но-е!!!» Никакие магические прибамбасы не сравнятся с этим чудом кулинарии. Тем более что из-за этой Ираны моя аура сначала почистилась от трехслойного мазута, но эффект был недолог, и после беседы с белым ангелом настроение двигалось в направлении флажка с надписью «Жизнь есть великое мучение». Итак, я и мой инстинкт самосохранения решили заглянуть в ближайший магазинчик за эликсиром вечного блаженства, когда неожиданно внимание привлек знакомый силуэт. Некая темная личность стояла у моей парадной и никак не могла решиться позвонить в домофон. Он просто стоял и гипнотизировал это чудо техники, поднимая руку, чтобы нажать номер квартиры, но затем судорожно ее опускал. А я, словно завороженная, смотрела на это, по правде сказать, комичное зрелище. Так прошло минуты три моей распрекрасной жизни. Вдруг Александр резко развернулся и пустился бежать, как воришка с места преступления. Он, конечно, не бежал, но шел так быстро, что лучше б вправду бежал. Я даже опомниться не успела, как он начал скрываться из поля зрения. И что, вы думаете, я сделала? Побежала за ним как предпоследняя дура, не подумав, что стану делать, когда догоню? Правильно думаете.

Я уже говорила, что бегаю быстро? Особенно когда это происходит не в зловонном киселе. На мгновенье мое тяжелое дыханье он мог ощутить на своем затылке, я положила руку на плечо … его плечо – и мгновенно он обернулся. Мы встретились лицом к лицу: я – красная от бега, и он – бледный как полотно. Взгляд напуганных карих глаз парализовал меня, и в который раз за день я была совершенно обездвижена… Следующие 180 секунд жизни всплывали перед внутренним взором каждый вечер. Перед тем как уснуть, я вновь и вновь переживала все заново… Невинность – к черту невинность, муки совести и все прочие! Я и пара глаз цвета древесной коры на смуглом побелевшем лице, в которых боль, нечеловеческая тоска, тревога, надежда и… безмерная любовь слились в водоворот, тянущий меня все дальше и дальше в Зазеркалье. Сколько вечеров он провел, думая обо мне, рисуя вновь и вновь в воображении наши короткие встречи, мой размытый белый образ, игривые линии лица? Все было здесь, открыто моему взору. Я, Минди Римски, видела тогда на тротуаре у дешевой кофейни человеческую душу во всем ее великолепии. Не было в мире ничего прекрасней его преданного чуткого сердца, наполненного мной; но оно по-прежнему было одиноко и ныло, ныло от яда, который я влила туда однажды и позабыла о противоядии… Он был болен мной. И болезнь была смертельна, все сжигала изнутри, и если бы я так и была расплывчатым облачком вдали, то скоро сердечко устало бы верить и закрылось, стало жестким, как у других. Никто больше не смог бы пробиться через гранитную баррикаду, построенную для обороны от первого же удара чистейшего чувства. Горемычный, он был влюблен в лучистую нимфетку, на которую недавно целиком обрушились небеса.

Что видел он в моих глазах – знает только Александр, мой милый бедный одноклассник-возлюбленный-друг Александр.

Мы бы так и стояли в последних лучах вечернего солнца и мягкого ветра – так близко, так далеко, так нелепо, такие разные и одно целое! От него веяло теплом, от меня исходило ледяное пламя, вокруг все застыло, город испарился, и неземная музыка зазвучала где-то на краю сознания. Тук-тук его сердцебиение, тук-тук мое. Увязли друг в друге, ощутив, как нечто миллионы лет разбитое соединилось; как невидимый поэт вдруг нашел рифму для самого древнего в мире слова, как пухлый ребенок подобрал последнюю часть головоломки – все на секунду встало на верную позицию, замерло… И тут же вновь разлетелось на миллион осколков.

И вот малахитовая шкатулка захлопнулась – невероятная сила притянула его лицо к моему, а может, наоборот. Ближе, ближе, ближе… Теперь у нас одно дыханье на двоих, одно сердцебиение… Дрожь ресниц, слезинка на смуглой щеке… Мои глаза закрылись, но я все видела, как никогда: его, его, его – такого, какой есть; и ощущала запах молодой кожи, как от свежего хлеба. На мгновенье ничего не чувствовала, затем… страстный поцелуй горячих губ обжог пламенем, обдал морозом… мягкие уста, бархат кожи, холодок выдоха… тепло ладоней на лопатках, изгиб шеи под подушечками пальцев… сливочный вкус во рту, трение мягких локонов о щеку, легкая щекотка на распаленных губах… и желание стать частью моей любви…

Так прошла вечность, но мгновенье… Наш поцелуй был безбожно прерван неуклюжим прохожим, сильно задевшим меня справа – магия разрушена, тонкая шелковая нить разорвана, и наши уста потеряли друг друга, медленно, неотвратимо. Я осмелилась открыть глаза и на секунду увидеть лицо Александра, его выражение нельзя было передать словами: он был похож на потерявшегося щеночка – такие печальные, глубокие глаза…

Я не могла выдержать всего этого, мое сердце готовилось разорвется в клочья! За что! Моментально развернулась, вырывалась из горячих объятий и убежала, не оглядываясь: не от него, а от себя, своих чувств. Только возле двери подъезда остановилась и оглянулась со страхом, но меня никто не преследовал. Я знала, Александр еще долго стоял там посреди тротуара, у кафе; люди толкали его, некоторые бранились, мол, чего встал посередь дороги; может, кто-то спросил, все ли в порядке, а он стоял и стоял. Первый поцелуй, непростительная ошибка…

Капля седьмая, отравленная

Дома оставалось только орать: «Как мне всё надоело! Всё, все, вся!» Слезы на глазах. Кружилась голова, домашние не смели ко мне приближаться. Если бы им предложить на выбор клетку с разъяренным тигром на яблочной диете и мою комнату, то, не мешкая, они забежали бы к дикой киске – там безопасней. Только брат, мой лучик света, самая понимающая душа, не побоялся. Зашел, молча вырвал у меня из рук очередную фарфоровую безделушку. Ее я собиралась отправить к соплеменникам, которые после встречи со стенкой валялись расчлененными в углу. Он усадил слабо сопротивлявшуюся Миндину тушку на кровать, присел рядом, обнял, сильно-сильно прижал своими теплыми руками к груди, меня, маленькую, кричащую: «Хочу мою жизнь обратно!», «Верните все обратно!» – и все в таком духе. В пятнадцать надо жить, любить и делать глупости! А не умирать ежедневно! Не работать на невидимых боссов! В пятнадцать нужно прижиматься к загорелым щекам и целовать любимые губы! Нужно отдаваться любви, а не выживать на невидимой войне!

От брата пахло парфюмом с древесными нотками – такой знакомый, но забытый запах; он поцеловал меня в макушку, немного покачивая, выслушал всхлипы, вытер горячие слезы. Вдруг вспомнила глупые наши ссоры, мои надутые губки, его насмешливую ухмылку. Вспомнила, как ненавидела его, шалопая. Мы всегда были такие разные, он – старший, всегда первый, заслоняет малышку от горестей и бед. Часто пропадал в компаниях друзей, которых я люто ненавидела. Считала большинство из них идиотами, бездарностями, недостойными дружбы светлоокого Влада, хоть и не идеального, но нашего. Вспомнила, как в детстве мы соперничали за родительскую любовь. Вспомнила, что в этом всегда побеждала. Меня – покладистую серьезную девочку – ставили в пример шаловливому парню. Внутри он страдал, что родители так не нарадуются на свою Ми, а сын был всегда в стороне. Бунтовал. А сколько раз я сама случайным словом или даже нарочно обижала его? Била в самое больное место души. Как Влад хотел, чтобы хоть раз в жизни они похвалили за заслуги его, а не белокурую тихоню! С возрастом он остепенился, сам стал тише, даже немного грустнее. Красивый, с правильными чертами лица, алыми губками – всегда был предметом воздыхания девушек. Даже некоторые мои подруги тайно были влюблены в этого статного мускулистого русского молодца. Особенно привлекали голубые, чуть печальные, но мудрые глаза. И, конечно, улыбка – бездна обаяния. Но я считаю, что самая замечательная его черта – голос: звучный, мелодичный, умиротворяющий. Таким голосом можно говорить самые страшные вещи как поздравление с Новым годом. В нем было столько ласки, рассудительности, мужественности – лучшее взял от отца.

Таким я видела его сейчас, не скучая по неугомонному, проблемному пацану, которого отовсюду шпыняли и не верили в его будущее. Из-за него мама пролила столько слез, а папа чуть не каждый день проводил разъяснительные беседы. Страшно подумать, как много ошибок родители наделали при воспитании первого ребенка и как боялись повторить их вновь – уже в отношении меня. Его пятнадцать лет не были гладкими, но они были живыми и правильными, какими, естественно, должны были быть. И всегда загадкой оставалось то, почему Влад не возненавидел свою подчас высокомерную, правильную и сумасбродную сестру, относящуюся с плохо скрываемым презрением ко многим вещам, которые были ему дороги. Напротив, он несокрушимой горой стоял за меня в самые трудные моменты, всегда плечом к плечу, всегда готовый выслушать и помочь. Временами больше, чем предки трясся надо мной, искренне верил в успех. А я всегда была слепой эгоисткой: брала тонны, а отдавала крупицы, да еще и высокомерно осуждала. Сейчас новая Минди смотрела на это все с болью в душе. Ах, если бы можно было все вернуть! Какой дурочкой я была! Как толстокожа и твердолоба! Вдыхала терпкий запах парфюма – и уже не плакала. Просто сидела, прижавшись к дорогому телу, и первый раз за столько лет сказала давно заслуженное и по-настоящему искреннее «спасибо», глядя в голубые, ясные, родные глаза.

Вечером у меня состоялся разговор с папой, в котором тот преуспел в убеждении вместе посетить старого друга семьи, отцовского коллегу и по совместительству детского практикующего психиатра.

Из квартиры меня теперь выпускали только в сопровождении «надежной и хорошей девочки Дины». Именно так ее охарактеризовали родители, приставив ко мне надсмотрщиком. Сама Дина, привлеченная к спасательной операции в качестве тяжелой артиллерии, была до опупения счастлива. Перспектива прослыть в обществе одноклассников второй Матерью Терезой, Великой Покровительницей заблудших душ грела ее тщеславное сердечко, как меховые варежки греют руки зимой. Есть порода людей, всегда готовых услужить не ради выгоды, но ради осознания: помогаю – значит я сильней. Наверно, это один из самых гуманных способов самоутверждения, но в действительно трудную минуту к таким личностям лучше не обращаться. Их сострадание и поддержка эфемерны, не крепче дымка над свечкой.