Читать книгу Акробатка - Группа авторов - Страница 1

Тёмная ночь накрыла город плотным одеялом. В доме на окраине, где жила семья Кошкиных, свет в окнах погас ещё до полуночи – Марина Ивановна уложила дочь и сама прилегла рядом, обнимая её, будто предчувствуя, что скоро придётся расстаться навсегда.

Веронике было три года. Она спала, уткнувшись носом в мамину руку, и видела во сне что‑то яркое: цветы, качели, смех. А за стеной, в кухне, Марина Ивановна ещё раз проверила, всё ли готово к утру: бутерброды в сумку, термокружка с кофе, халат сложен на спинке стула. Завтра – её смена в больнице.

В ту ночь на заводе, где работал Сергей Михайлович Кошкин, случилась авария.

Звонок раздался в половине второго.

Марина Ивановна проснулась от резкого звука, вскочила, сердце ударилось о рёбра. Телефон трезвонил настойчиво, будто знал: это не просто звонок – это конец прежней жизни.

– Да… – прошептала она, чувствуя, как холодеет спина.

Голос на том конце был чужим, официальным, но в нём слышалась усталость и сочувствие:

– Марина Ивановна? Ваш муж… Сергей Михайлович… он пострадал при аварии на заводе. Его доставили в городскую больницу. Вам нужно приехать.

Она не помнила, как одевалась. Не помнила, как будила соседку, тётушку Клаву, и просила: «Присмотрите за Вероникой, я быстро, я вернусь». Она бежала по тёмным улицам, спотыкалась, задыхалась от страха – и всё повторяла про себя: «Только бы живой. Только бы живой».

В больнице её встретили сразу. Врач, молодой, с тёмными кругами под глазами, сказал тихо:

– Сожалею. Он не дожил до приезда скорой.

В ту же секунду мир рухнул. Марина Ивановна осела на стул в коридоре, руки дрожали, в голове – гул. Она не плакала. Не могла. Внутри всё замерло, будто кто‑то выключил звук, свет, чувства.

Но тут её окликнули:

– Марина Ивановна? Вы жена Сергея Михайловича?

Она подняла глаза. Перед ней стоял хирург – в окровавленном халате, с усталым, но твёрдым взглядом.

– Да… – выдохнула она. – Это я.

– Мы пытались его спасти, – сказал врач. – Он поступил с тяжёлой травмой головы и внутренним кровотечением. Мы сделали всё возможное… но…

Он не договорил. Марина Ивановна поняла.

– Он… умер?

– Да. Соболезную.

Она закрыла лицо руками. В ушах звенело. Перед глазами – образ мужа: как он смеётся, как держит Веронику на руках, как шепчет ей: «Ты – моё счастье». А теперь его нет.

Вдруг резкая боль пронзила грудь. Марина Ивановна схватилась за сердце. Дыхание перехватило. В глазах потемнело.

– Помогите! – крикнул кто‑то рядом.

Её уложили на каталку, повезли по коридору. Она слышала голоса, но не разбирала слов. Видела только белые стены, лампы, мелькающие тени.

– У неё инфаркт! – сказал кто‑то. – Быстрее в реанимацию!

Она пыталась сказать: «Вероника… моя девочка…» – но голос не слушался. В последний момент она почувствовала, как чья‑то рука сжала её ладонь.

– Держитесь, Марина Ивановна! – прозвучал голос.

Но она уже не могла. Сердце остановилось. Так, буквально через час после смерти мужа, Марина Ивановна Кошкина ушла за ним.

Вероника проснулась одна. Сначала она подумала, что мама просто вышла в кухню. Потом – что она в ванной. Потом – что её забрали волшебные феи, как в сказке, которую мама читала на ночь.

Она звала:

– Мама? Ма‑а‑ам?

Тишина. Тётушка Клава пришла только утром. Она стояла в дверях, смотрела на девочку, которая сидела на кровати, обняв плюшевого зайца, и шептала:

– Мама вернётся. Она сказала, что вернётся.

Клава не знала, что сказать. Она просто подошла, взяла Веронику на руки и понесла к себе. Так началось её сиротство.

Похороны назначили через три дня. Тётушка Клава долго думала, брать ли Веронику. «Ей же всего три года, – размышляла она, стоя у окна и глядя на девочку, которая безмятежно рисовала мелками на полу. – Она не поймёт. А если поймёт – это сломает её. Может, лучше оставить её у подруги, сказать, что мама с папой уехали далеко?»

Но потом она вспомнила глаза Марины Ивановны – такие же голубые, как у Вероники, – и поняла: девочка должна попрощаться.

– Вероника, – тихо сказала Клава, присаживаясь рядом. – Сегодня мы пойдём к маме и папе. Они… они теперь будут жить на небе.

Вероника подняла голову, нахмурилась:

– На небе? Как птицы?

– Да, как птицы, – кивнула Клава, с трудом сглатывая ком в горле. – Но сначала мы скажем им «до свидания».

На кладбище было пасмурно. Ветер шевелил ленты на венках, шуршал листьями. Вероника держалась за руку Клавы, смотрела на два гроба, стоявшие рядом, и не понимала, почему мама не встаёт, почему папа не подхватывает её на руки, как раньше.

– Почему они спят? – спросила она.

Клава сжала её ладошку:

– Они больше не проснутся, милая. Но они всегда будут любить тебя.

Вероника помолчала, потом протянула руку и дотронулась до края маминого гроба.

– Пока, мама, – прошептала она. – Я буду хорошей.

Клаве показалось, что в этот момент девочка что‑то поняла – не всё, но главное: мамы и папы больше нет. Она обняла Веронику, прижала к себе, чувствуя, как тоненькое тельце дрожит.

– Всё будет хорошо, – шептала она. – Я с тобой.

На следующий день приехали сотрудники опеки. Они поговорили с Клавой в кухне, пока Вероника играла в соседней комнате.

– Вы родственница? – спросил мужчина в строгом костюме, листая документы.

– Нет, – покачала головой Клава. – Соседка. Но я могу взять девочку к себе. У меня есть комната, пенсия…

Женщина с папкой переглянулась с мужчиной:

– К сожалению, это невозможно. У вас нет официального статуса опекуна, да и возраст… Мы обязаны передать ребёнка в детский дом.

– Но она только что потеряла родителей! – воскликнула Клава. – Ей и так тяжело!

– Мы понимаем, – смягчился мужчина. – Но правила есть правила. Ей обеспечат уход, образование…

– Ей нужна любовь! – не сдавалась Клава.

Женщина вздохнула:

– Мы проверим вашу кандидатуру. Но пока – временный приют в детдоме. Это лучше, чем неопределённость.

Клаве пришлось согласиться. Вечером она собрала вещи Вероники: платьице, зайчика, рисунки, которые девочка нарисовала для мамы.

– Завтра мы поедем в одно место, – сказала она, садясь рядом с девочкой на кровать. – Там будут другие дети. Ты познакомишься с ними.

– А ты будешь со мной? – спросила Вероника, глядя на неё широко раскрытыми глазами.

Клаве захотелось расплакаться. Но она улыбнулась:

– Я буду навещать тебя. Каждый день, если получится.

Вероника кивнула. Она не понимала, что ждёт её завтра, но доверяла Клаве.

Детский дом № 2 стоял на окраине города, за железной дорогой. Здание было старым, с облупившейся краской и скрипучими ступенями. Внутри пахло хлоркой и кашей. Веронику привезли туда на третий день после похорон.

Она помнила дорогу: машина, чужие люди в форме, разговоры шёпотом. Потом – дверь, за которой её встретила женщина в белом халате.

– Это Вероника Кошкина, – сказал один из мужчин. – Три года. Родители погибли.

Женщина кивнула, присела перед ней на корточки:

– Привет, Верочка. Меня зовут Алёна Сергеевна. Теперь ты будешь жить здесь.

Вероника не поняла. Она смотрела на женщину, на её добрые глаза, на улыбку, которая казалась фальшивой.

– А где мама? – спросила она.

Алёна Сергеевна замолчала. Потом вздохнула и сказала мягко:

– Мама больше не придёт. Но здесь будут другие дети. И я буду с тобой.

Веронике показалось, что мир снова рушится. Она закричала. Первые недели были кошмаром. Она не ела. Не играла. Сидела в углу спальни, прижимала к себе зайца и шептала:

– Мама, забери меня. Мама, я боюсь.

Дети смотрели на неё с любопытством. Кто‑то смеялся: «Плакса!». Кто‑то пытался заговорить, но она отворачивалась.

Только двое мальчишек – Миша и Петя – не стали её дразнить. Миша был старше, ему уже исполнилось семь. Он подошёл к ней в первый же день, протянул шоколадную конфету:

– Не плачь. Здесь не так плохо.

Петя, его ровесник, добавил:

– А если кто обидит – скажи нам. Мы их побьём.

Вероника не ответила. Но конфету взяла. Так и появились её первые в жизни настоящие друзья.

А ночами ей снились кошмары. Она видела огонь – будто завод горел, и в дыму мелькали силуэты мамы и папы. Слышала крики, звон стекла, чей‑то голос, зовущий её по имени. Просыпалась в поту, задыхаясь. Иногда кричала так громко, что будила всю спальню.

Алёна Сергеевна приходила к ней. Садилась на край кровати, гладила по голове:

– Тише, Вероника. Это просто сон. Ты в безопасности.

– Я хочу к маме, – шептала Вероника.

– Знаю, – отвечала Алёна Сергеевна. – Но мама теперь смотрит на тебя с неба. И она хочет, чтобы ты была сильной.

Со временем сны стали реже. Но страх остался – тихий, подспудный, будто тень, следующая за ней по пятам. Адаптация в детском доме шла медленно, неровно, с отступлениями и новыми падениями.

Вероника научилась есть в столовой, хотя каша всегда казалась ей безвкусной – как будто вкус ушёл вместе с мамиными объятиями. Научилась одеваться сама, хотя пуговицы не слушались маленьких пальцев, а шнурки вечно развязывались. Научилась отвечать на вопросы воспитателей, хотя голос дрожал, а слова застревали в горле.

Миша и Петя стали её защитниками. Они играли с ней в прятки, учили строить домики из кубиков, рассказывали сказки, которые сами придумывали.

– Ты будешь нашей сестрёнкой, – заявил Миша однажды. – А если кто тронет – мы его в угол поставим.

Петя кивнул:

– Да. В самый тёмный угол.

Вероника улыбнулась. Впервые за много дней. Это была робкая, дрожащая улыбка – как первый лучик солнца после долгой тьмы. Но она была.

Прошло полгода. Вероника всё ещё вспоминала маму. Иногда, когда никто не видел, она доставала из тумбочки фотографию – ту, что привезли из дома. На ней мама смеялась, обнимая её, а папа стоял сзади и делал смешные глаза.

Она гладила снимок пальцем и шептала:

– Я буду хорошей. Обещаю.

Алёна Сергеевна заметила это. Как‑то после ужина она позвала Веронику к себе в кабинет.

– Знаешь, – сказала она, – ты очень сильная. Не каждая девочка в твоём возрасте смогла бы так держаться.

– Я не сильная, – ответила Вероника. – Я просто… скучаю.

– Это нормально, – кивнула Алёна Сергеевна. – Но знаешь, что помогает от тоски?

– Что?

– Движение. Когда ты бежишь, прыгаешь, кружишься – грусть не успевает за тобой.

Она взяла её за руку и повела в спортзал. Там, на мягком мате, Вероника впервые попробовала сделать кувырок. Сначала у неё не получалось. Она падала, морщилась от ушибов, но вставала и пробовала снова.

– Вот так, – подбадривала Алёна Сергеевна. – Ещё раз. Не бойся.

На пятый раз у неё вышло. Она перевернулась через голову, приземлилась на ноги и рассмеялась – громко, искренне, как раньше, до трагедии.

– Получилось! – закричала она.

Алёна Сергеевна хлопала в ладоши:

– Молодец! Ты прирождённая акробатка.

Слово «акробатка» отозвалось в душе Вероники странным теплом. Она повторила его про себя: «Акробатка… Акробатка…» – и ей понравилось, как оно звучит.

С тех пор спортзал стал её убежищем. Здесь не было воспоминаний о маме и папе, не было боли утраты – только движение, ритм, ощущение собственного тела, которое слушается, подчиняется, становится сильнее. Алёна Сергеевна находила для неё простые и по её возрасту упражнения: мостик, колесо, стойки на руках. Вероника впитывала всё, как губка. Её гибкость, природная пластичность, энергия – всё это складывалось в будущий талант.

Однажды, наблюдая, как она в десятый раз повторяет одно и то же движение, Алёна Сергеевна сказала:

– Знаешь, Вероничка, я видела афишу цирка «Чёрные лилии». Они приезжают к нам через год. Может, когда-нибудь ты сможешь там выступать.

Вероника замерла. Цирк. Артисты. Музыка. Аплодисменты.

– Я? – прошептала она. – Я смогу?

– Конечно, – улыбнулась Алёна Сергеевна. – У тебя есть дар. И воля. А это главное.

В тот вечер Вероника легла спать с новой мыслью в голове – не о потере, а о будущем. «Я стану артисткой. Буду летать. Заставлять людей улыбаться. И мама с папой будут гордиться мной».

Это была первая мечта, родившаяся после трагедии. Первая искра надежды. Так началась новая глава её жизни. Не было больше мамы и папы. Не было дома. Но были друзья, были добрые взрослые, была надежда.

И была мечта – та, что заронила в её сердце Алёна Сергеевна: стать артисткой, летать под куполом цирка, заставлять людей улыбаться.

Вероника ещё не знала, что через много лет эта мечта сбудется. Но пока она лишь простая маленькая девочка, которая пытается жить без родителей и учится не бояться своих снов.