Читать книгу Душа альбатроса 4 часть. Щит для спасения души - - Страница 1

«Ты дал мне щит спасения Твоего, и

десница Твоя поддерживает меня, и

милость Твоя возвеличивает меня» …

Псалтирь 17:36-37

С каждым часом приближался долгожданный Троицын день! Один из самых красивых православных праздников на Руси, который почитается как проявление чудесного дарования людям от Иисуса Христа в День Пятидесятницы. Вот так же, когда-то в Иерусалиме Сын Божий явился после Вознесения к своим первым ученикам-апостолам. Все христиане ждали момента свершения таинства, именуемого Божественным схождением в земной мир Духа Святого, чтобы Он, Утешитель, воспламеняя сердца молитвой, наставлял и укреплял народ в соблюдении заповедей Отца Небесного.

Отстояв с субботы на воскресение Великую Вечерю в местной Церкви Первоверховного апостола Петра, жители Бобровки стали потихоньку выходить на свежий воздух, благостно вдыхая ароматы цветущих садов после продолжительной Всенощной службы с троекратным коленопреклонением Богу. Протоиерей Василий, облачённый в зелёные с золотом одежды, стоя на входе в храм, традиционно трижды осенял крестом своих прихожан и приглашал после короткого отдыха на продолжение праздничных торжеств «во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа».

…В эти последние майские дни предвоенного девятьсот третьего года Бобровка, точно невеста, красовалась в бело-розовом кружевном наряде цветущих яблонь, черешен, кустов сирени. В преддверии наступающего лета пахло свежескошенной травой, разложенной по полу церкви. Тонкоствольные молодые берёзки, склонив ветвистые кроны, были основным украшением храма. Бережно пересаженные деревенскими парнями в канун праздника в загодя приготовленные кадки, деревца выглядели свежо и празднично, как на вешней лесной полянке. Бочонки под березки под строгим контролем настоятеля прихода изготовил знатный местный бондарь и мастер краснодеревщик Иван Бобровский, старший сын управляющего имением Павла Лукича… Бобровцы, как и положено, всей деревней готовились к встрече этого важного праздника.

На Троицкую родительскую субботу Пётр Петрович вскоре после завтрака решил поделиться с матушкой своими ближайшими планами. Катерина Александровна, сидя в гостиной, пребывала в благостном расположении духа. «Радостное, счастливое время, – думала она. – Что надобно для души матери? Чтобы дети были живы-здоровы и с ней рядом! А если они и вдали, как мой Борюшка, так это – предназначение, по воле Господа Бога! Боренька, как и большинство молодых людей из дворян, служит Отечеству! И дал бы Бог, чтобы реализовались мужские замыслы моего сына Бориса о достойном продолжении военной династии Бобровских, пусть и на флоте! У моего «Альбатроса» – душа морская… Зато сегодня старший сын мой Петруша рядом, в кои-то веки! Разве могла бы поверить я, что он сгинул? Нет, материнское сердце не обманешь! И Пелагеюшка теперь с нами! Моя милая, милая маленькая княгинюшка!.. Воистину, нам не дано понять или предвидеть, чем могут обернуться некоторые наши сокровенные желания…».

Катерине Александровне вспомнились шекспировские строки из «Гамлета»:

«Как часто нам приходится жалеть

О том, чего мы сами добивались» …

Она снова погрузилась в воспоминания: «О, как много молитв было послано мною к Всевышнему и Богородице с просьбой о рождении дочери! Сколько слёз было пролито и высказано укоров, почему же мне не дают этой материнской радости! А теперь… Забрав Петра Васильевича, Всемилостивый Спас исполнил моё желание о дочери… Почему именно так? Значит, так Ему было угодно…» Её философские раздумья прервал Пётр Петрович. Поцеловав матушку, он сообщил, что хочет отправиться на церковное кладбище и навестить родные могилы.

– Конечно, поезжай, Петруша. Ты ещё ни разу не был на могиле отца. Может, возьмёшь с собой Пелагеюшку?

– Мама, я хотел бы там побывать нынче один. Мне необходимо поговорить с отцом наедине…

– Да будет так! Ну, а с твоей сестрой мы ещё успеем посетить места упокоения усопших членов семьи. Для начала мне надо рассказать ей не только об отце, но и о дедушках и бабушках. Так хочу свозить Пелагею в Вельяминово, тем более, пора проверить нашу старую усадьбу в Пензенской губернии, благо, она не очень далеко, и путешествие туда будет приятным и неутомительным…

– Хорошие планы, мама! Я сегодня намерен поехать в Орёл, получить почту из Петербурга. Ты же знаешь, мы давно сотрудничаем с Алексеем Сергеевичем Сувориным и его сыновьями. Это теперь самые известные издатели в империи, владельцы крупнейших журналов, газет и типографий. Я предложил им опубликовать мою новую повесть, посвящённую Пелагеюшке, над которой сейчас тружусь.

– Конечно, наслышана. Говорят, у них теперь печатаются и переиздаются лучшие российские и зарубежные поэты и писатели. Кстати, взгляни… Недавно в Орле на почте я приобрела вот этот увесистый новый справочник «Весь Санкт-Петербург», тут имеются адреса, телефоны, в том числе и наших столичных квартир, и моего старшего брата. Вон, посмотри сюда – «Бобровские, Вельяминовы…», мы буквально в самом начале указаны. Так… А вот и адрес типографии Сувориных в Санкт-Петербурге… Как интересно!

– Ты сейчас удивишься, мама. У Алексея Сергеевича литературный псевдоним «Бобровский», он родом из Боброва. Вот почему мне пришлось взять себе псевдонимы «Орлович» и «Бобровец», поскольку в отечественной журналистике и литературе «Бобровский» – уже весьма известный и популярный автор. Это имя практически в каждом ежедневном выпуске «Санкт-Петербургских ведомостей…

– Помнится, отец немного обижался и даже сетовал, что ты не подписываешь произведения родовым именем. … Ситуация! Ты уже придумал, как назовёшь новую повесть?

– Пока есть только рабочее название: «В поисках места силы» … Но понравится ли оно издателю? Говорить пока рано. Вообще-то я жду ещё одно письмо от сына Суворина – Алексея Алексеевича. Он мой давний товарищ…

– Делу – время! – сказала княгиня, с материнской гордостью любуясь своим первенцем.

В голове Катерины Александровны, как бы в подтверждении прежних мыслей, невольно промелькнул ответ на вопрос: а где же её место силы – где духовная обитель её души? «Конечно, там, где её семья, её дети, где бы они ни находились!» Душа матери устремляется туда, где с помощью молитвы и чуткого сердца она сможет оберегать своего ребёнка от любой беды.

– Петруша, тогда возьми с собой Макара Дунчева со Снегурочкой. Я и сама хотела отправить его в Орёл на вокзал к завтрашнему полуденному поезду, – сдержав нахлынувшие эмоции, спокойно сказала княгиня.

– О, тогда я успею в праздник навестить нашего старинного знакомого – графа Гурьева: он как-то приглашал меня отобедать у него и даже остаться на ночь. Маменька, а что к нам кто-то приезжает в гости из столицы? Не дядюшка ли, профессор Вельяминов? Мне, кстати, Михаил Павлович ещё в Пятигорске сообщил, что в Бобровской больнице нынче практикует один из лучших дядиных учеников.

– Всё верно, дорогой! Только встречаем не моего брата. По рекомендации графа Гурьева к нам едет гувернантка и учительница для Пелагеи – Джессика Сент-Клер…

– Француженка? Вот как! Будет с кем побеседовать на языке Шарля Бодлера. Я так долго прожил в Париже, что, в некотором смысле, скучаю по этому прекрасному городу, – обрадовался Пётр. – Конечно, с превеликим удовольствием лично встречу и доставлю мадемуазель в нашу Бобровку. Она будет жить здесь, с нами?

– Нет. Не хочу, чтобы в доме жили посторонние люди. Пару бывших охотничьих домиков (всё равно пустуют!) я распорядилась приготовить для учителей твоей сестры. А француженка, кстати, молоденькая. Ей едва исполнилось двадцать два года. К тому же, она сирота…

– Матушка, Вы – прелесть! – Пётр нежно обнял Катерину Александровну и поочерёдно поцеловал её руки…

Провожая до крыльца своего статного сына – ни дать, ни взять – настоящего русского богатыря, княгиня Бобровская незаметно вослед перекрестила его и, глубоко вздохнув, с надеждой подумала о внуках: «Дождусь ли я … Уже то счастье, что Петруша сам нынче в родительском доме…И как же он становится похожим на своего покойного отца! Тот, после тридцати пяти лет стал также раздаваться вширь. Да и Пелагея, и ростом, и статью – вся в Бобровскую породу! Говорят, что дочери чаще всего похожи на отцов. И, слава Богу!» – вздохнув в очередной раз, барыня перевела взгляд на сторожевых собак.

Мощные кавказские овчарки – потомки первых кавказцев Пушка и Дымка, привезённых её покойным супругом из Владикавказа, лениво вильнув хвостами Петру Петровичу, выходившему за ворота, продолжили свой «чуткий» утренний сон на молодой зелёной травке-муравке. Из их будки неожиданно высунулась рыжая, усатая морда кота Одувана. Демонстративно широко зевнув, наглый котяра вальяжно выбрался на освещенную утренними лучами летнего солнца лужайку и лениво плюхнулся набок между двумя лохматыми исполинами, которые и ухом не повели в его сторону.

И в этот самый момент с церковной колокольни полился праздничный перезвон, возвещавший о том, что Троица Живоначальная вступает в свои права, прославляя торжество и начало жизни. Солнце, скользнув по куполу храма, вдруг яркими, пересечёнными лучами коснулось православного креста, отчего тот ярко вспыхнул огненным златом…

***

После возвращения с Владикавказа со старшим сыном и приёмной дочерью княгиня Бобровская активно, но с максимальным тактом принялась устранять пробелы в воспитании и образовании девочки. С первого момента появления Пелагеюшки в доме Катерина Александровна показала ей все комнаты огромного особняка, объяснив назначение каждой. Затем, улучшив момент, когда её старший сын Петр, работавший над новой повестью, вышел прогуляться к реке, пригласила приёмную дочку в кабинет покойного отца. Открыв сейф, княгиня достала портрет-миниатюру казачки Лукерьи Селивёрстовой и, протянув его девочке, спокойно сказала:

– Вот, Пелагеюшка, можешь поставить у себя в комнате мамин портретик рядом с отцовым… Пётр Васильевич, уезжая с кавказской военной службы в Бобровку, вероятно, заказал два парных, в позолоченной овальной рамке…

– Спасибо, теперь будет, как она хотела…

– И, скорее всего, как хотел бы и он, – вздохнув, грустно произнесла Катерина Александровна.

– Теперь они будут вместе! – прошептала новоявленная княгиня Бобровская-Вельяминова, – и рядом со мной… Я ведь почти позабыла мамино лицо… – не договорив, девочка заплакала и уткнулась в колени приёмной матери.

Поглаживая Пелагеюшку по волосам и вздрагивающим плечам, Катерина Александровна молчала. Искренняя материнская нежность вдруг нахлынула на неё…

– Ничего, ничего, моя девочка! Поплачь, и я вместе с тобой… У нас у каждой есть, о чём поплакать! – продолжая утешительно гладить настрадавшуюся за свою короткую жизнь Пелагеюшку, княгиня промокнула круженым платком свои горячие слёзы.

Взяв, наконец, себя в руки Катерина Александровна сказала, что хочет непременно видеть девочку здоровой, весёлой и, разумеется, образованной.

– Мы ведь никуда не спешим. Всякому человеку требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам, даже если они счастливые. Смотри, как тянется к знаниям Маняша, выросшая в деревне. Учиться обязательно надо. Ты согласна со мной?

– Согласна! – ответила Пелагея, улыбнувшись сквозь слёзы…

Катерина Александровна вдруг почувствовала, что девочка в этот момент хотела, но не смогла назвать её мамой… «Ну, ничего, время лечит…», – подумала она и вышла из кабинета, оставив Пелагею одну.

Вскоре в Бобровку по приглашению княгини прибыл местный педагог из Мценского уезда Орловской губернии, титулярный советник в отставке – Спиридон Степанович Тихонов. Он успешно поселился в одном из переоборудованных охотничьих домиков, неподалёку от барского дома. С первых дней своего переезда в имение княгини Бобровской милейший Спиридон Степанович стал регулярно заниматься с Пелагеюшкой азами чтения и арифметики, чистописания и естествознания. Девочка старалась и, меж тем, заметно ожила в доброжелательно настроенной компании, в которую к радости Пелагеи входила и милая Маняша.

Столь заметное желание «горничной-компаньонки», мечтавшей приобрести нужные для жизни навыки и умения, барыня поддержала и позволила ей два часа в день между приготовлением завтрака и обеда заниматься разными науками вместе с Пелагеюшкой. Чтению, письму и арифметике Маняша была обучена ещё в детстве при старой барыне Дарье Власьевне, как и её братья, Иван и Михаил Павловичи. Заглядывая исподволь в Маняшины тетрадки, Пелагея из чувства весёлой конкуренции стремилась гораздо быстрее запоминать всяческие правила, которым их учил милейший учитель, как за глаза называли его обе ученицы, отличавшиеся на уроках особой прилежностью. Он же, как опытный педагог, приметил с первых дней, как Пелагеюшка, словно чистый лист бумаги, стремится заполнить знаниями «белые пятна» своего детского разума. А вот Маняша часто на уроках «витает в облаках», причём неизвестно где. Похоже, говоря словами Пушкина, «… Пора пришла, она влюбилась» 1…

Невысокий, плотного телосложения Спиридон Степанович был когда-то жгучим брюнетом, любил сам и был любим, но с недавнего времени страсти отгорели в его душе… Он носил короткую, изрядно поседевшую бородку. Внимательные карие глаза его, скорее, для солидности, чем от близорукости, украшали серебряные окуляры, придававшие пожилому, не так давно овдовевшему учителю вид типичного представителя русской интеллигенции. Бывший титулярный советник, более двух десятков лет прослуживший в должности преподавателя начальных классов в весьма известной и уважаемой Орловской Николаевской женской гимназии, был всегда опрятен и вежлив. Его силуэт можно было легко признать издалека, поскольку лишь он один прогуливался по Бобровской усадьбе в свободных летних костюмах и неизменной соломенной широкополой шляпе, заметно выделяясь на общем деревенском фоне. Встречая его, крестьяне почтительно снимали шапки и картузы, почтительно кланяясь, а управляющий Павел Лукич частенько спрашивал: «Сколько теперь на ваших?» Не потому, что ему было так важно узнать точное время, а ради удовольствия ещё и ещё раз взглянуть на учительские карманные часы на цепочке. Когда любезный Спиридон Степанович доставал их из специального часового кармашка жилета и с удовольствием открывал крышку, красиво украшенную небольшими каменьями из нефрита и горного хрусталя, можно было поглазеть на диковинку и послушать игру швейцарского механизма. Павел Лукич, покачивая головой, каждый раз восхищался чудесной, изысканной красотой брегета работы Жоржа Пьяже. На обороте корпуса был выгравирован амбициозный девиз мастера – «Всегда делай лучше, чем это необходимо», именно эти слова учитель Тихонов часто говаривал вслух и своим ученицам, подчёркивая важность образования в достижении благих целей…

Приятно соседствовал с сельским педагогом и новый земский доктор, ординатор Сергей Иванович Миронов, проживавший во флигеле при Бобровской лечебнице, расположенной неподалёку от охотничьих домиков. Несмотря на занятость, он частенько находил время сыграть партию в шахматы с бывшим титулярным советником. Их дискуссии и философские беседы за игрой, неторопливые прогулки по живописным окрестностям скрашивали их досуг и спасали от одиночества. Оба с молчаливой улыбкой довольно часто отмечали, как бы «случайно, спешащую им навстречу» красавицу Марию Павловну, именуемую ещё совсем недавно Маняшей или «Паллукичовой дочкой» …

Именно наблюдательная княгиня Катерина Александровна первой обратила внимание на то, что столь твёрдое желание Маняши преобразиться внешне, а заодно и стать грамотной и образованной (дабы, не дай Бог, «не опозориться»), было связано как раз с её тайной симпатией к доктору.

Но, тем же временем, скромный и робкий Сергей Иванович, втайне думая, что Мария Павловна была для него «всех милее и желаннее», почему-то пребывал в твёрдой уверенности, будто с её стороны к его персоне вовсе никакой симпатии нет! Эти душевные терзания наводили на него грусть и хандру. С того дня, как доктор впервые встретил Маняшу и попытался познакомиться ближе с этой, по-настоящему очаровательной русской лебёдушкой, прошло более двух месяцев. Забота о появившейся в доме девочке духовно преобразила не только саму Катерину Александровну, но и её горничную, взгляд которой стал более открытым и доброжелательным. Посматривая издалека на «несравненную Марию Павловну», вернувшуюся из короткой поездки на Кавказ, доктор Миронов уже много раз при встрече пытался заговорить с ней, но робел всё сильнее, потому как осознавал, что его возлюбленная стала краше прежнего и как-то загадочнее, и привлекательнее.

Увидав вдалеке княгиню с дочкой на прогулке у протоки с дикими утятами и, наконец, набравшись храбрости, он решился зайти в особняк к Бобровским и поговорить с Маняшей. Просто так, о чём придётся… Маняша, в белом накрахмаленном переднике поверх нарядной новой юбки, надетой по случаю Троицы, хлопотала на кухне. По первому этажу дома разносился ни с чем несравнимый аромат свежей выпечки.

– Доброго вечера, Мария Павловна! Не помешаю? Какие сегодня хорошие погоды стоят, не правда ли? – взволнованно глядя на девушку, спросил земский врач.

– И вам доброго вечера! Погоды, как погоды, обычные, – ответила Маняша и, чуть замешкавшись возле печи, неожиданно наступила вездесущему коту Одувану на его рыжий хвост.

Тот, заголосив во всю глотку, перепугал Маняшу и кинулся прочь от опасного места, на бегу сбивая кочергу, веник и лежавшее на лавке сито для просеивания муки, загодя принесённое из чулана для вечерних блинов и сладких булочек …

– Вот, паразит! – искренне закричала Маняша. – Гляди у меня, придёшь ещё, я тебе!

– Мать честная, ну и зверь! – удивлённо промолвил Сергей Иванович, ошарашенный неожиданным происшествием.

– Это я-то зверь? Ну, вы, батенька, уж совсем! Мне этот рыжий бандит чуть жилы на ноге не перегрыз, а я, стало быть, зверюга?!

– Ну, что вы, я не вас имел в виду!

– А вот я вас, как раз, в этом виду и имею! Идите, мил человек, своей дорогой! Я к вам в лечебницу не хожу и обидными словами вас не называю! – явно осерчав на доктора, добавила Маняша…

– Простите, Мария Павловна, я и правда, лучше пойду… – попятившись, сказал Сергей Иванович и поспешно вышел в коридор.

Расстроенная Маняша, поняв, что зря обидела молодого человека, села за стол и, уткнувшись в сложенные домиком руки, разрыдалась с горя и досады…

Время шло, сердце девушки страдало, красота, как ей казалось, от тоски и душевных мук быстро увядала. Оба теперь при редких случайных встречах заметно волновались и краснели, боясь взглянуть друг на друга. Так часто бывает, когда от сильных и порой взаимных чувств люди, словно лишаются дара речи. Должно что-то случиться, причём, очень серьёзное, чтобы подтолкнуть их друг к другу. Но, уж поверьте, коли случается так, то с того самого момента никакая сила, никакое испытание разлучить их уже не сможет!

***

Время шло своим чередом, цвели цветы, пели соловьи. А в Бобровском поместье ожидали прибытия из самого Петербурга мадемуазель Сент-Клер, нанятой княгиней гувернантки для обучения приемной дочери французскому и английскому языкам. Однако до языков Пелагее было ещё далеко, поэтому барыня решила, что поначалу её Пелагеюшке вполне пойдёт на пользу простое и ежедневное живое общение с молодой и хорошо образованной Джессикой, прибывшей в Россию из французского города Лиона, где она окончила пятилетний курс колледжа-интерната.

Об этой девушке Катерине Александровне своевременно рассказал граф Гурьев, навестивший её и Петра Петровича буквально на третий день после их возвращения из Пятигорска. Сам граф Гурьев был в весьма приподнятом настроении и полон свежих впечатлений от своей недавней поездки в столицу, где шестого мая ему довелось присутствовать на праздновании дня рождения Николая II. Государю в этот день исполнилось тридцать пять лет. А через пару дней – восьмого мая граф побывал и в Кронштадте, где был заложен Морской собор.

Самым ярким событием, ради чего Александр Дмитриевич отправился в путешествие, послужило празднование 200-летия Санкт-Петербурга, которое отмечалось в столице империи широко и пышно шестнадцатого мая девятьсот третьего года. Весь город в те дни был украшен гирляндами из цветов, флажками и чёрно-желто-белыми императорскими штандартами, всевозможными гербовыми щитами с символикой Петербурга и государственным гербом империи. По центральным проспектам и улицам в памятный день прошли крестные ходы, воинские парады, театрализованные костюмированные представления, в главных храмах состоялись праздничные молебны. Городская Дума в те дни принимала многочисленные иностранные делегации и высоких заграничных гостей. Повсюду по городу проходили праздничные обеды. Столы с бесплатным угощением стояли на открытом воздухе в скверах, парках, на площадях и восхищали обилием и великолепием горячих и холодных блюд и десертов. Для убедительности и красочности своего повествования о личном участии в грандиозных торжествах граф, будто бы случайно только что обнаружив, достал из кармана пропуск ярко-розового цвета, дающий ему право прохода на особенно важные мероприятия с участием Государя и Их Величеств – вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны и Всероссийской Государыни Императрицы Александры Фёдоровны. Вся царская семья присутствовала на открытии разводного Троицкого моста, который, как и парижский мост Александра III, являлся символом военного союза России и Франции. А как же хороша была Нева! Вдоль её берегов, от Петропавловской крепости до Николаевского моста, точно посередине реки, гуськом в тот день построились военные корабли Императорского флота и Гвардейского экипажа, украшенные флагами расцвечивания. Казалось, все яхты столичных яхт-клубов вытянулись одна за другой вдоль левого берега, где в самом центре речного парада кораблей разместилась величественная историческая галера петровского времени.

– Катерина Александровна! Ах, как жаль, что вы не видели столь грандиозного зрелища! Как Её Величество Александра Фёдоровна под колокольный звон всех местных церквей и залпы салюта серебряными ножницами разрезала красную ленточку, протянутую через мост! А затем городской голова Санкт-Петербурга, купец 1-ой гильдии Павел Иванович Лелянов поднёс Государю Николаю II красную бархатную подушечку со специальной кнопкой, которая была соединена с электрическим приводом для разводки моста. Одним движением, нажав на кнопку, император включил механизм. Сначала развёл мост, а затем вновь вернул это огромное строительное сооружение в первоначальное положение. После сведения Троицкого моста все желающие смогли перейти на другой берег Невы, – упоительно рассказывал граф Гурьев о минувшем событии…

Конечно, целью приезда всеми обожаемого Александра Дмитриевича Гурьева было не только желание развеселить и поддержать вдову своего друга, пожелавшую удочерить незаконнорожденную дочь генерала, сколь его давний интерес к охотхозяйству вдовы. Граф скучал по псовой охоте. Ведь именно он в свое время посоветовал и помог генерал-лейтенанту Бобровскому с размахом и, соответственно, с немалой прибылью развернуть в усадьбе псарню и успешное охотхозяйство по лучшим европейским и столичным меркам. Однако дело это в последние месяцы замерло, в связи с кончиной хозяина. Но ведь ещё не развалилось и могло быть достойно продолжено! А уж у графа Гурьева было немало и личных ресурсов, и светских знакомств с нужными, влиятельными людьми. После короткой прогулки по окрестностям вместе с Катериной Александровной, увлечённо делившейся впечатлениями о посещении Кавказа, Александр Дмитриевич был весьма удовлетворён порядком в содержании псарни и самого охотничьего хозяйства в усадьбе. «Словно Пётр Васильевич выехал из дома на полдня…» – подумал с приятным удивлением Гурьев, однако решил отложить интересующую его тему разговора до конфиденциальной встречи с Петром Петровичем, всё-таки мужчинам занятие охотой ближе и понятнее. Детей Бобровских он любил и отмечал, поскольку своих отпрысков у графа так и не случилось, несмотря на его старания. Накатывающие отцовские чувства он привычно и щедро раздаривал тем, к кому испытывал симпатию и нежность. Потому-то, увидав впервые Пелагеюшку, он был потрясён удивительным сходством девочки с её отцом! «Вот они, глаза Петра Васильевича! Прямо до мурашек пронзила меня эта девочка своим взглядом, а стать! Какова стать! Княгиня, право слово!» – подумал Александр Дмитриевич, но вслух сказал только одно слово:

– Charmant!

Узнав, что княгиня ищет для дочки гувернантку и учительницу, граф Александр Гурьев тут же вспомнил про своё приятное знакомство с молодой француженкой, которая, по его мнению, лучше всех подходила для этой миссии. Вечером после ужина они беседовали с Катериной Александровной, вспоминая прежние счастливые дни, и любовались ярким танцующим пламенем от березовых поленьев в массивном мраморном камине. Вглядываясь в мерцающие языки то оранжевого, то чёрно-красного пламени, граф увидал в них гибкие фигуры тех молодых цыганок, кружившихся в ярких платьях совсем недавно здесь же, в генеральском особняке… Вздрогнув, словно прогоняя наваждение, Гурьев нарушил молчание:

– А знаете, дорогая княгиня, я ведь вам могу помочь … уверенно скажу, что готов рекомендовать подходящую учительницу для Пелагеи…

Начав разговор, Александр Дмитриевич вдруг поймал себя на странном ощущении, что испытывает ранее неведомые ему отцовские чувства. Вот только граф пока ещё не совсем понял: то ли к Пелагеюшке, то ли к такой же сироте – Джессике Сент-Клер? Но ему от всей души захотелось поучаствовать в судьбах обеих.

– Я всегда говорила мужу, что вас, граф, нашей семье послал сам Господь Бог. Я вся во внимании! Поскольку вы обладаете удивительной способностью рассказчика, уверена, что сейчас услышу из ваших уст что-то очень интересное. Верите ли, даже сердце затрепетало! – искренне призналась княгиня.

Расписывая в ярких красках положительные стороны и всяческие достоинства будущей гувернантки и учительницы для маленькой княгинюшки, граф Гурьев подробно рассказал Катерине Александровне об этой милой француженке. Во-первых, его удивил сам факт места встречи с приезжей мадемуазель. Они познакомились несколько лет назад на публичной лекции «О происхождении слова «Сибирь» профессора Флоринского2 в Российской Императорской Академии Наук, где присутствовал и сам Его Величество Николай II. Тогда Джесс гостила в российской столице на летних каникулах у своих дальних родственников по материнской линии. Они были вхожи в дом дочери профессора – Ольги, проживающей в Казани и прибывшей в столицу сопровождать уже пожилого отца. Джессика обрадовалась полученному гостевому Приглашению, так как с юных лет мечтала посетить Россию. Ей хотелось ближе познакомиться с древней славянской культурой, дабы лучше узнать свои исконные родовые корни.

– Вы представляете, дорогая княгиня, мадемуазель Сент-Клер призналась мне, что специально изучала русский язык, чтобы прочитать широко известную в российских и зарубежных научных кругах работу профессора Флоринского «Первобытные славяне…»3!

– Кто же не знает знаменитого российского врача-акушера?! Мне моя свекровь Дарья Власьевна рассказывала, что рожала своего единственного сына – моего будущего супруга, именно в столичной клинике Флоринского! В семейной библиотеке есть немало его трудов. Свекровь скупила все его изданные Лечебники по народной медицине, до последнего часа она пила травяные настои, заваренные по рецептам Флоринского. Так он ещё и увлекался историей и археологией? О, мне известно, что Его Величество является уже более десяти лет Почётным членом Императорского Томского университета и всячески покровительствует профессору Флоринскому, назначив его Попечителем ЗападноСибирского учебного округа…

– Катерина Александровна, восхищаюсь вашей осведомлённостью и образованностью! – воскликнул граф.

– Я-то – что? Нынче молодёжь удивляет своими разносторонними познаниями. Конечно, похвально, что молодая француженка столь увлеклась древней славянской историей. Вы говорите, что она является урождённой гражданкой Франции, но с русскими корнями? Надо будет посоветовать девушке прочитать труды Геродота, Плиния и Ломоносова о загадочной северной стране – Гиперборее. – С удовольствием поддержала тему разговора Катерина Александровна, всё больше проникаясь симпатией к будущей гувернантке для Пелагеи.

На несколько секунд задумавшись, княгиня вспомнила о приезде Михаила Павловича Бобровского из Парижа и его восторженных впечатлениях от поездки в Европу:

– Граф, однако, вы сейчас вспоминаете совсем недавние времена, когда Россия и Франция духовно и политически были весьма близко связаны друг с другом. Возможно, во многом и оттого именно Париж был избран местом проведения Всемирной выставки, после которой прошло всего-то три года. Помнится, мы всей семьёй тогда восхищались достижениями империи на международной арене. Но расскажите же, как и когда вы вновь встретились с Джессикой?

– О, мадам, нас вновь свёл господин Случай. У неё недавно умер отец, бывший военный, кавалер Ордена Почётного Легиона. А принадлежность к этой организации и её награды являются высшим знаком официального признания заслуг перед Францией. Это даёт возможность детям легионеров за счёт государства учиться в престижных закрытых заведениях. И, как выяснилось, мадемуазель Сент-Клер с отличием завершила учёбу в своём Лионском колледже-интернате для одарённых девочек из родовитых, но обедневших французских семей. Кроме российских родных, у неё никого больше нет. Вот мы снова и встретились в Петербурге. …Я прогуливался вдоль новой гранитной набережной Невы и неожиданно увидал там печальную Джесси. Она искренне обрадовалась, что повстречала знакомого человека. Девушка явно нуждалась в добром отеческом покровительстве. Рассказывая мне вкратце свою судьбу, Джессика призналась, что вдруг поймала себя на мысли, будто Санкт-Петербург по своей архитектуре и тонкому восприятию души напомнил ей родной Лион…

– Согласна с ней! Лион стоит вдоль рек Рона и Сона, где десятки красивых мостов перекинуты с одного берега на другой, а вдоль каменистого берега набережных построены многоэтажные каменные дома, храмы и дворцы. Как и столица Российской империи, Лион – один из древнейших городов мира, – Катерина Александровна обожала Францию…

– Во время этой недавней встречи Джесика и сообщила мне, что ищет работу няни или гувернантки с проживанием в приличном дворянском доме. Я расспросил, по какой программе она занималась? И был весьма удовлетворён ответом, что её обучение в колледже было построено на основе опыта некогда знаменитой французской Школы Сен-Сир4.

– Мне помнится, в Смольном институте применяют такую же методу обучения, – подметила княгиня, увлеченная рассказом графа.

– Да, но не только, пожалуй, везде в Европе, – предположил Александр Дмитриевич Гурьев. – Основное внимание в подобных учреждениях обращено на изучение нескольких языков, Закон Божий, историю и географию, математику, музыку и танцы, рисование и светские манеры. Девочки изучают к тому же и домоводство. Но в нашем современном и грешном мире – всё-таки не менее важно нравственное воспитание, я считаю!

– О, граф, как тут не согласиться с вами… Существует практика личного примера. Мне важно, чтобы Джессика относилась к моей Пелагеюшке не столько, как к воспитаннице, сколько как к младшей подруге. К тому же и судьбы их в чём-то схожи…

После столь подробных рекомендаций княгиня Бобровская, испросив у графа Гурьева адрес мадемуазель Сент-Клер, тут же пригласила француженку на работу, приложив к своему письму небольшой чек на приобретение железнодорожного билета и на необходимые расходы для переезда…

***

– Тпрру, краля моя! Приехали. Вот, барин, и пошта! Мне тута ожидать прикажите, али сразу к дому графа катить? Во-оон ихние хоромы, тут недалече, по леву руку, посередь улицы… Мы с гурьевским-то кучером Стяпаном давно знакомство завели. С энтих самых пор, как ваш батюшка – барин наш Пётр Василич – впервой к графу пожаловать изволили. Конюшня и выезд у Гурьева – боже мой, каков! Самый, што ни на есть лучий в уезде, а то, мабуть, во всёй Орловской губернии.

– Здесь, Макар, подожди, – ответил молодой барин доброжелательно и спокойно.

Зайдя на почту, Пётр Петрович Бобровский пробыл там совсем недолго. Однако вышел, улыбаясь, держа в руке два конверта. Вновь врождённая интуиция его не обманула. Конверт, размером поменьше, содержал положительный ответ от Алексея Сергеевича Суворина. Столичный издатель предложил Петру Бобровскому публиковаться на его выбор. В зависимости от объёма произведения: либо в нескольких номерах подряд на страницах популярной общественно-политической и литературной газеты «Новое Время», либо – отдельным изданием в новой экспериментальной серии для широкого круга читателей разных сословий «Дешёвая библиотека», где приличными тиражами печатаются увлекательные произведения классиков и современников. Суворин попросил Бобровского прислать рукопись не позднее конца сентября, так как он уже включил её в план издательства. То были самые приятные новости для писателя. Прочитав первое письмо прямо на крыльце почтового отделения, взглянув на кучера, Пётр Петрович тут же распечатал второй конверт. Наблюдавший за барином Макар Дунчев обратил внимание, что, начав читать второе письмо, тот явно чему-то сильно удивился, однако тут же сложил листы обратно в конверт и поспешил сесть в бричку.

«Видать, молодой барин чавой-то обдумать хорошенько решил, али растревожилси, мабуть, от чавой-то.» – Макар молча натянул вожжи и, слегка их дёрнув на себя, дал понять послушной лошади, что пора трогаться… Красавица Снегурочка, встрепенувшись и взволнованно приподняв роскошный хвост, лёгким аллюром последовала вперёд знакомым ей маршрутом…

Лакей, вышедший на крыльцо встречать экипаж Бобровского, сообщил Петру Петровичу, что в данный момент граф Гурьев примерно час назад «отправился на променад». Передав ему саквояж, Бобровский добавил, что, раз уж представилась такая возможность, он и сам с удовольствием пойдёт прогуляться по городу, благо наступающий предпраздничный вечер радует приятной погодой.

– И ты отдыхай, Макар, до встречи поезда ещё много времени. Будем здесь ночевать.

– Барин, коль ноня канун Троицы, дозволь и мне до Покровского военного храма прогуляца? Это, вишь, моя полковая церковь, можа, кого из сослуживцев повидать удастся…

– Ступай, Макар, считай, что свободен до завтрашнего дня… Да и я пройдусь, посмотрю, как изменился город за то долгое время, пока меня тут не было. Может, дойду до своего Орловского Бахтина кадетского корпуса, вдруг тоже повстречаю знакомых…

Они расстались. Тем временем, Макар Дунчев, заботливо поставив Снегурочку в графскую конюшню, распряг её, а затем, обтёр чистой тряпицей, убрав дорожную пыль и пот. Насыпав овса в дубовую кормушку, налил полное ведро свежей водицы и, оглядевшись по сторонам, сказал:

– Ты не боись, краля моя, я и сам знаю, как на чужом месте неспокойно быват. Ишь, ты, как гурьивския-то глазом водють! Почуили красавицу! – кучер усмехнулся, глядя на молодых гнедых жеребцов, которые от неожиданного возбуждения таращили глаза и тянули шеи, фыркали и ржали, нетерпеливо топчась и норовисто колотя передними копытами по дубовому полу своих загонов. – Нет, не обиссуття, лохмачи, не для вас эта краля, хлопчики! О, никак Стёпа пожаловал…

Поздоровавшись с гурьевским кучером, Макар на прощание подошёл к своей Снегурочке.

– Не скучай, малышка, я, можа, тебе гостинчик какой принесу. Жди… Жди и отдыхай. Завтра к вечеру, бог дасть, уж дома будем. Поцеловав на прощанье кобылку в узкий ганаш, (расстояние между щеками – примеч. автора), из-за которого Снегурочка никак не могла ходить в парной упряжи или тройке, но как раз этим самым и казалась особенно изящной и по-девичьи кокетливой, Макар улыбнулся и, поправив картуз, отправился по своим делам.

Путь его лежал недалече, в сторону железнодорожного вокзала, где на Московской улице располагалась военная Покровская церковь расквартированного в Орле 51-го драгунского Черниговского полка 2-ой отдельной кавалерийской бригады. Макар, как и его отец, да и многие жители Бобровки, в своё время служили срочную службу и в большинстве своём принимали участие в военных кампаниях, нередко под командованием покойного генерал-лейтенанта Василия Тимофеевича Бобровского. Военный храм в Орле в своё время построили быстро при поддержке Царской семьи. Макар искренне гордился, что Августейшим Шефом его полка была сама Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна, старшая сестра Российской императрицы Её Величества Александры Фёдоровны. За время службы Макара Дунчева царственная гостья несколько раз вместе с супругом Великим Князем Сергеем Александровичем приезжали в Орловскую губернию. Вспомнил он и майский полковой смотр 1899-го года, когда Великая Княгиня Елизавета Романова, стоя на плацу в женском драгунском мундире, лично принимала парад шести эскадронов.

В Покровском храме хранились все военные трофеи и полковые святыни: наградные знамёна, Георгиевские штандарты и шесть Георгиевских серебряных труб, многочисленные знаки отличия, Высочайше пожалованные защитникам Отечества за участие в различных кампаниях на протяжении нескольких столетий. По дороге к церкви Макар Дунчев, вспоминая годы службы, подумал с некоторым сожалением: «Эх, не довелось мне повоевать за Расею-Матушку, оттого как – в мирное время служить пришлось!» Вспомнил он и как его 5-й эскадрон участвовал в усмирении революционно настроенных рабочих на Брянском рельсопрокатном заводе, учинивших беспорядки против самодержавия.

Так, не торопясь, он дошёл до красивого каменного здания храма, построенного в форме креста и увенчанного деревянным восьмигранным куполом. С двухъярусной Покровской колокольни вдруг послышался праздничный перезвон. Подняв голову, Макар перекрестился и вошёл в церковь, где уже начиналась торжественная служба, которую вёл бессменный настоятель и полковой священник – отец Митрофан Сребрянский…

В этот светлый вечер Пётр Петрович наслаждался прогулкой по знакомым с детства улочкам города. Постоял возле кадетского корпуса, куда поступил, будучи ребенком десяти лет от роду. Вспомнил яркие моменты учебы… И тут ему нестерпимо захотелось выпить холодного густого орловского варенца, да с пеночкой, вкус которого он помнил с тех самых давних пор. Улыбаясь, он поспешил на рынок, уже сворачивающий свою работу. «Успел, слава Богу, успел!» – как дитя, обрадовался граф Бобровский. Купил себе сразу две кружки и выпил обе, чуть ли не залпом. Оглянувшись, не видит ли его кто из знакомых за этим занятием, Бобровский вздрогнул от неожиданности! Прямо у него за спиной стояла, улыбаясь, красавица цыганка Шукар… Пётр Петрович вдруг почувствовал, что от удивления не может выговорить ни слова.

– Ну, здраствый, здраствый, барин! – в голосе Шукар почувствовалась грусть и глубокая печаль. – Давненько жду тибя, уж глаза мои тибя высматривать устали. А ты – вот где!

Заметив блестевшую полоску, оставленную варенцом над верхней губой графа, застывшего от неожиданной встречи, Шукар достала из лифа своего платья белоснежный платок с вышитыми инициалами-вензелями «Б.П.П.». Затем уверенным скорым жестом вытерла перепачканные варенцом губы Бобровского. Как будто, действительно, знала заранее, что сегодня, на этом самом месте, увидит своего давнего обидчика и тайного возлюбленного, которого не раз звала в ночи и по которому втайне тосковала…

– Здравствуй! Это ты, Шукар? Глазам не верю! Какая ты стала красавица! Откуда у тебя мой платок? – приходя в себя, спросил Пётр Петрович.

Ему хотелось провалиться сквозь землю, убежать, сломя голову, лишь бы не видеть этих огромных и жгучих чёрных глаз. Но ноги его не слушались, они, словно вросли в эту остывающую от полуденного зноя булыжную мостовую.

Взглянув в сторону дома графа Гурьева, Бобровский приметил, что заходившее за горизонт солнце, озарив прощальным алым цветом всё вокруг, в том числе и его лицо, спешило на покой. Бобровский почувствовал непонятный прилив жара и головокружение…

– Вижу, вижу, яхантывый, что не рад ты нашей встрече… Аха-ха! – громко рассмеялась цыганка, покачивая головой, – а помнишь, как посмеялся ты над юной Шукар?! Вовек мне не забыть таво пазора! Хатела жизни тибя лишить, наказать хатела, но ни смагла! Думала я, как же мне тибя наказать, штоб в раз на сердце палегчало… Силы не дозволили. Сказали помощники мои, что по судьбе нам с тобой эти муки. Я одна, и ты один. И быть нам вовеки врозь – неприкаянными по свету бродить, как атшельникам! Не в то время мы родились и не в тех родах. Вижу в твоих глазах тоску и пичаль, знать, и ты маялся, ох, как маялся! Што ж, всему своё время! Нет типерь в моём сердце обиды на тибя! То была молодость и глупость, зря я так осерчала… Искал своё щастье, да не нашел. Найдёшь типерь, прощает тибя шувани! Ступай с миром! Типерь ты мне ничего не должен, и я тибе ничего не должна! Я свободна, и ты – свободен! Пращай, барин, ни паминай Шукар лихом! – взмахнув рукой, словно прогоняя кого-то невидимого, цыганка замолчала. Затем, достав из-за пояса трубку и раскурив её, гордо и неспешно пошла своей дорогой, оставляя за собой голубовато-белые кольца приятного вишнёвого табака, который тут же расплывался в воздухе бесформенным облаком и исчезал, подхваченный летним бризом. Ни цыганки, ни дыма… И только в этот момент Пётр Петрович почувствовал, что к нему, наконец, вернулась сила, и он может двигаться…

***

Троица! Троица-Животворица! На заре в предместьях Бобровки уже во всю свою удаль и мочь соревновались в умениях выводить трели соловьи и иволги, которым вторили бесчисленные пичужки и крупные пернатые, воодушевленные рассветом и озарившими небо первыми солнечными лучами. За окном становилось совсем светло. Ветерок, подувший с Оки, кружил и разбрасывал по аллеям прицерковного сада и всей округе пыльцу и пух с ясенелистного клена и ивы, густо посыпая ими дорожки. Мир просыпался, проснулась и Пелагея по многолетней привычке – вставать с рассветом и приниматься за дела по хозяйству. Осознавая, что все былые обязанности теперь её не касаются, девочка встала с постели, подошла к окну и открыла его настежь. Затем шагнула на балкон и с упоением стала всматриваться в пока ещё непривычный окружающий мир. Вокруг царили умиротворенность и покой. Вдалеке загудел пастуший рожок, извещая хозяек о начале дня и о поре провожать коровушек-кормилиц на пастбища…

Вернувшись с балкона в свою комнату, Пелагея подошла к столу возле постели, куда она поставила миниатюрные портреты своих родителей, и мысленно поздравила их с наступившей Троицей. Душа девочки буквально пела. Да и внешне она приятно изменилась. Пребывая в деревне большую часть времени на свежем воздухе, Пелагея поправилась, разрумянилась, повеселела и стала более доверчивой к приёмной матери, которая однажды пообещала ей, что «время лечит». Ребёнка было не узнать! Словно новорожденный ангел, впервые раскрывший свои неокрепшие крылья, девочка, обретя свободу и покой, вернулась в детство. Она училась радоваться каждому дню и часу. И, оставаясь наедине, неустанно благодарила Бога и свою спасительницу искренне и просто, как умела. Истинно, претерпев страдания и обретя спасение, добрая душа не испытывает усталости от благодарения, а радуется, находя в этом счастье и всеобъемлющий покой.

Глубоко вздохнув, Пелагея подошла к иконам, что висели в правом углу её спальни, зажгла свечу под изображением Святой Троицы. Взглянув на икону Казанской Божией Матери, сложила ладони и вслух прошептала кому-то невидимому свою молитву:

– О, Ты, Божественная Любовь Отца Всемогущего и Всеблаженного Сына Святое Общение, Всесильный Утешитель Дух… Приди и вселися в ны… и спаси души наши… Войди Всемогущею Силой Твоею внутрь сердца моего и мрачные в нём места от нерадения моего освети светом сияния Твоего и изобилием росы Твоей сотвори их плодоносными. Воспламени спасительным пламенем силы ослабевшего сердца моего и, освещая, попали огнём всё греховное в мыслях и в теле. Напои меня потоком сладости Твоей и научи меня творить волю Твою… Благодарю тебя, Матушка Царица Небесная! Я ведь думала, что Ты меня никогда не услышишь и не спасешь! А ты услышала! Благодарю и клянусь быть доброй дочерью и верной помощницей той, которая меня нашла и спасла!

Этажом ниже, возле раскрытого настежь окна, наслаждаясь рассветом в уютном бархатном кресле, в своей спальне сидела Катерина Александровна и смотрела вдаль на прекрасное утреннее небо. Она невольно услышала, как несколько минут назад щёлкнула задвижка и открылось окно в комнате Пелагеи…И вскоре в утренней густой тишине раздались те самые слова девочки…

«Ну и славно! Спаси нас Христос! Пусть всё наладится и будет так, как должно быть! Родитель не только тот, кто произвёл дитя на свет, а и тот, кто его вырастил и воспитал, дал защиту и вселил веру в доброе счастье!» – благостно подумала княгиня, вставая с уютного кресла.

На душе у неё вмиг сделалось легко и спокойно. Катерина Александровна вновь надела на голову ночной чепец и снова легла в свою прохладную постель. Сон тут же смежил её тяжелые от бессонницы веки. Впервые за многие годы она заснула, как в детстве, быстро и безмятежно…

Говорят, что сон на рассвете лечит разум и душу!

***

Общение молодого графа Петра Петровича Бобровского и графа Александра Дмитриевича Гурьева за праздничным ужином было весьма полезным для обоих. Вернувшись не так давно из столицы, любивший званые вечеринки и официальные приёмы в светском обществе, заметно постаревший и погрузневший Гурьев рассказал молодому человеку последние петербуржские новости, некоторые из которых тому было весьма полезно услышать. В столице, как ни в одном другом городе империи, открыто проявлялись враждебные монархии, революционные настроения, в особенности, среди заводских рабочих. Даже в день празднования 200-летия Санкт-Петербурга – вдоль Адмиралтейской набережной, напротив памятника Петру I, на Сенатской площади, по всему Невскому, Литейному и в других общественных местах кто-то ночью успел расклеить прокламации, призывающие к свержению самодержавия, чем добавил немало хлопот градоначальнику Клейгельсу, Министру внутренних дел Плеве и всему ведомству, которое тот возглавлял.

Бунтовщики, впрочем, этим не успокоились. В городе было несколько попыток посеять панику среди мирного населения. Кто-то стал распускать слухи, что в толпе будут разливать на гуляющих и нарядных людей флаконы с серной кислотой. Кто-то позвонил в Городскую Думу, сообщив, что из Зоосада прямо в толпу выскочили тигры… Нервное напряжение служителей правопорядка, к вечеру достигшее апогея, привело к тому, что была отменена вечерняя феерическая иллюминация, на которую специально приехали взглянуть сотни тысяч желающих.

Все эти известия заставили задуматься Петра Петровича Бобровского о том, что в Российской империи на фоне её державных символов: орлов, гербов, вензелей, штандартов и прочих помпезных триумфальных арок становится весьма неспокойно, именно с политической точки зрения! При дворе было доподлинно известно, что Николай II Александрович открыто весьма негативно высказывался в адрес реформ Петра Великого, который заставлял бояр насильно сбривать бороды, носить им чуждое немецкое платье… Да и простому народу через край перепало дубинок и топориков от царских товарищей и слуг… Привычные устои государства в начале ХХ столетия начинали шататься и трещать по швам.

По поводу личного, охотничьего интереса графа Гурьева тоже наметилось полное понимание. Пётр Бобровский согласился с мнением старинного друга своего покойного отца, что охотхозяйство, как семейный бизнес, нуждается в постоянном грамотном мужском управлении. К тому же мама показывала ему письмо брата Бориса из Порт-Артура, в котором и он советовал ей продать элитную псарню и всё охотничье имущество, пока оно находится в хорошем состоянии.

– Приезжайте, дорогой Александр Дмитриевич, к нам в имение прямо с нотариусом, чтобы юридически закрепить наши договорённости. К тому же матушка Вас всегда счастлива видеть.

– Я искренне рад, Пётр Петрович, не только за себя, а также и за мою протеже Джессику Сент-Клер. Приеду в самом скором времени ещё и для того, чтобы с ней повидаться в Бобровке. А сегодня, как только мадемуазель Джессика сойдёт с поезда, передавайте ей от старика тёплый привет и поклон. Не скрою, граф, Вас ждёт приятный сюрприз: она, просто прехорошенькая! Во всём облике, даже издали, чувствуются европейский стиль и шик, к тому же волосы у милой Джесс огненно-рыжего цвета, этакая рыжая бестия! А глаза! Представьте себе – зелёные, как изумруды! Такой красавице в Европах опасно жить! Не ровен час, сочтут ведьмой – и на костёр! У них в этом опыт богатый. Говорят, за время борьбы с ведьмами более полумиллиона красавиц живьём сожгли… Так что, коли встретите в тех краях красивую девицу, непременно поинтересуйтесь насчет русских корней! – потягивая домашнюю наливку, посоветовал благодушно настроенный граф.

«Атшельники мы, я адна, ты адин!», – пронеслись в голове Петра Петровича недавние слова цыганки Шукар, сказанные со всей горечью, на какую может быть способна лишь одинокая женщина. Граф Бобровский от этих мыслей едва не прослушал многочисленные комплименты в адрес Джессики, которые щедро сыпал Александр Дмитриевич, находясь в легком приятном подпитии.

– За прекрасных дам! – поднял бокал с домашней вишнёвой наливкой граф Гурьев. – Многие из нас часто говорят пышные парадные фразы о любви к Отечеству. Княгиня продемонстрировала силу характера и своё чистое, благородное сердце в материнской заботе к вашей сводной сестре Пелагеюшке… Не думал, что к старости стану столь сентиментальным. По примеру Катерины Александровны, я желаю дать отцовское покровительство юной сироте-француженке, тронувшей меня до глубины души. Вы же знаете, что, в сущности, я абсолютно одинокий человек. К чему богатство, если его некому передать?! Но надо всё тщательно взвесить, обдумать, чтобы, не дай Бог, не обидеть чуткую, трепетную душу девушки…

Не дождавшись ожидаемой реакции собеседника на столь длинную сентенцию, граф Гурьев внимательно взглянул на Бобровского, погружённого в свои личные переживания.

– Не желаете ли отдохнуть с дороги, день-то был у вас долгим и утомительным. Завтра в обратный путь, – весьма вовремя предложил радушный и заботливый хозяин дома, заметивший безучастность и отстранённость во взгляде гостя.

– Да, пожалуй, прикажите камердинеру принести мне перо и чернил с бумагой. Хочу, пользуясь возможностью, быстрее ответить на полученную нынче корреспонденцию. Завтра почта не работает. Могу ли я просить вас о небольшой услуге, поручите кому-нибудь в понедельник сходить в почтовое отделение и отправить мои письма утренней почтой.

Оставшись один в гостевой спальне, Пётр Петрович хотел, было, сесть за ответ издателю Суворину, но, вовремя вспомнив, что ещё не дочитал письмо от его сына Алексея, с любопытством достал распечатанный второй конверт, припрятанный на самом дне дорожного саквояжа. Чем внимательнее граф Бобровский читал предложение друга отправиться в ближайшее время в крепость Порт-Артур в качестве корреспондента новой либеральной ежедневной газеты «Русь», уже начавшей выходить в Санкт-Петербурге, тем больше радовался открывшейся возможности уехать далеко, далеко, на край света. «К тому же мы повидаемся с младшим братом Борисом. Только ради этого стоит согласиться на эту работу. Конечно, Суворин знает все мои пристрастия в публицистике и писательском деле… Новая российская крепость на Жёлтом море… Новые люди и их тайны… Новые повороты судьбы!» – восторженно думал Пётр Бобровский. Он не стал писать длинные письма в ответ. А просто сообщил Сувориным, отцу и старшему сыну, что лично прибудет в столицу через несколько недель, как завершит повесть. И сам же её и доставит.

Встреча с мадемуазель Джессикой к удивлению самого Петра Петровича, привыкшего «прожигать время» в компании весёлых француженок за долгие годы пребывания во Франции, поразила бывшего, ещё не совсем остепенившегося «повесу». Юношеские гусарские замашки при виде прекрасного пола мгновенно давали о себя знать, едва на горизонте появлялся новый «объект для проявления безудержной страсти». Но мадемуазель Сент-Клер с первого взгляда окатила его таким холодом, от которого между ними тотчас же вырос непреодолимый ледяной барьер, что Бобровский покорно сел на своё место, сказав пару дежурных фраз, и промолчал до самого дома, делая вид, что задремал в пути…

«Вон оно как быват! Не ожидали мы со Снегуркой этакой тишины. Я-то уж надеялся, мабуть, барин с мамзелей по-хранцузки балакать зачнут. Ан, нет! Молчат, как бирюки!» – подумал кучер и также тихонько приободрил белоснежную лошадку:

– Ты, голубушка моя, чуток бы порезвей поддала, и тада повеселей и тебе, и мене станет! – прикрикнул ласково Макарка и чуть в воздухе хлыстнул вожжами, не коснувшись до крупа своей любимицы.

***

… Удивительное, умное сердце у княгини Бобровской! Ни дать, ни взять – сердце-вещун! Не подвело оно её и на этот раз, когда Катерина Александровна пригласила в имение мадемуазель Сент-Клер. Самое главное, что они подружились с Пелагеюшкой.

– Если б ты знала, Пелагея, как меня смущает мой французский акцент! К примеру, слушаю, как плавно и нежно льётся речь из твоих уст. Александр Сергеевич Пушкин, описывая образ Царевны Лебедь, в «Сказке о царе Салтане» фактически представлял девушку, похожую на тебя. Вот послушай:

«А сама-то величава, выплывает, будто пава;

А как-речь-то говорит, словно реченька журчит» …

Джессика, действительно, неплохо выучила русский язык, но пока говорила с легким нажимом на звук «r». Слова «речь» и «реченька» звучали очень мило, но Джесс нервничала всякий раз, когда грассировала и картавила. Тогда переспрашивала Пелагеюшку, хорош ли её русский, или она безбожно коверкает слова? Почитай теперь ты, Пелагея, а я послушаю и поучусь у тебя, дорогая. Пелагеюшка улыбалась, как румяное солнышко. Порой по просьбе учительницы девочка тактично её поправляла, советуя, как лучше проговаривать разные слова. Так они учились друг у друга.

На самом деле Пелагее, действительно, нравилось получать знания. Особенно по географии. Вот, когда снова пригодился Борин глобус, подаренный старшим братом.

– А вот моя родина, город Леон, – показывала учительница точку на маленькой модели земного шара. – Покажи мне, где мы сейчас находимся, нужно найти Орёл…

Пелагея крутила глобус и всякий раз радовалась, когда не только находила, но и уже довольно бойко могла прочитать названия городов, рек и морей.

– А теперь найди Кавказ. Найди город, в котором ты родилась. Умница, Владикавказ правильно нашла. А где же столица империи Санкт-Петербург? Верно! Ищи Жёлтое море. Там в крепости Порт-Артур сейчас находится твой брат Борис Петрович… Сначала найди Китай, потом Жёлтое море. Ну, да, смотри, как далеко от нас! Даже на маленьком глобусе видно, что это – далеко-далеко. Поэтому Тихий океан называют ещё Великим океаном.

Иногда на занятия мадемуазель Сент-Клер забегала Маняша. И тоже училась находить на глобусе города и страны, удивляясь всё больше и больше необъятным размерам Российской империи…

– Вот же, живём мы здесь, в Бобровке, много чего о самих себе думаем. А на самом деле мы песчинки в таком огромном мире, – восхищаясь, говорила Маняша.

Она чувствовала себя в этот момент почему-то всегда неуютно, пытаясь представить, что где-то в Африке, к примеру, живут чернокожие люди, у которых из одежды только пальмовые листья с таких же деревьев, как в барском зимнем саду. Или, что на Северном и Южном полюсах круглый год зима, и там совсем не тают мощные льды…

Следуя известной мудрости «Век живи – век учись», даже милейший Спиридон Степанович нашёл и для себя пользу в общении с француженкой и брал у неё уроки разговорного французского языка…

Едва наступив, лето красное быстро докатилось до своей макушки. И вот уже август стучался в окна спелыми яблоками и грушами. После коротких дождей разворачивалась на всё небо радуга-дуга, и бобровские крестьянки возвращались домой из леса с полными корзинками белых грибов…

– Как успехи в учебе, Маша? – спросила как-то в конце лета Катерина Александровна, приметив, что Маняша стала задумчивой и изменила даже свою походку.

– Ох, барыня, боюсь, не осилить мне всей этой «политесной»5 науки! Вот, не зря говорят, что учить да воспитывать следует, пока дитё поперёк лавки лежит… Столько всяких мудростей надо запомнить! Столько правил! Ей Богу, мне никогда не осилить! Останусь я, видать, неучем-деревенщиной!

– Полно, полно так убиваться! Что же ты не в силах уразуметь? Может быть, я тебе смогу чем помочь? – поинтересовалась княгиня.

– Ох, я и пересказать-то не сподоблюсь! Ну, вот, к примеру: приличной девице ни зевать, ни чихать, ни хлопать себя по ногам да бедрам никак нельзя…А я-то, коли рассмеюсь, так не то что по ногам себя хлопнуть могу, могу и ещё кое-чего натворить… Вот в детстве, помнится, сидели мы как-то рядком на дровах возле сарая, а дед Фёдор покойный сказки разные и быль рассказывал. Я на верхнем ряду сидела, а братец Ванюшка внизу, аккурат у моих ног. Так я так расхохоталась, что со всего маху, как согнусь, да как шарахну Ване передними зубами по макушке. Ваня – брык с бревна на землю, и по его щеке кровища так и потекла! Все хохочут, а я реветь белугой… Вот такой случай со мной был. Неудержимая я, коли смех на меня нападёт. Вот и не знаю, как же удержаться-то, ежели смешно?

– Смеяться можно, Маша, но прилично, сдержанно. А ещё что тебя смущает?

– А ещё? Девушка должна иметь невинный вид, но не глупый. Она должна научиться краснеть «по произволу», это значит, когда что-то неприлично, и не краснеть, когда прилично, – к примеру, коли услышит что-нибудь двусмысленное. В таких случаях велят делать «деревянное лицо». А как в раз-то сообразить, в какое время деревенеть? Не указано! Нет, барыня Катерина Александровна, не осилить мне эту науку! Бог с ним и с доктором! Не по Сеньке шапка! Жила столь годов без всякого «политеса», Бог даст, и дальше проживу, – Маняша вдруг заплакала горько и прикрыла лицо передником.

– Ну, перестань, милая! Что ты так часто плачешь? Нашла из-за чего страдать и от счастья отказываться. Может быть, ему и не нужен политес вовсе? С чего ты вдруг решила, что именно это для Сергея Ивановича Макарова – самое важное? Он тебе об этом сказал? – барыня, пытаясь успокоить Маняшу, измученную науками, и представить себе не могла, что творилось в девичьей душе на тот момент.

– Нет, барыня, он ничего не знает. Он думает, будто я с Пелагеей Петровной как няня на уроки хожу, – тихонько всхлипывая, ответила Маняша.

– Понятно. Ну, вот что, всё, что ты мне тут рассказала, всё это, конечно, нужные знания. Однако для жизни намного важнее знать и уметь еду приготовить, здоровеньких деток родить и выкормить! Сейчас же успокойся и прекращай ходить на эти уроки. Ты и так всё это давно знаешь, и я за всё время нашего сегодняшнего разговора тебе не сделала ни одного замечания! Даже на Кавказ тебя с собой компаньонкой брала. Как думаешь, взяла бы я тебя, если бы ты была совсем без царя в голове? Вот! То-то и оно! А ты проявила себя с лучшей стороны, аккуратная, внимательная, степенная… Лишнего, опять же, никогда не говоришь, цену себе знаешь. Пойди, умойся студёной водицей и будь сама собой! Помни, если уж мужчина тебя приметил и выбрал, то он тебя такой будет помнить и представлять всю свою жизнь. Так уж у них заведено. Будь приветлива с ним, и вот увидишь, как всё сразу изменится к лучшему.

– Ох, барыня, благодарствую! А то я уж и есть перестала, и жить стало тошно мне…

– Вот и зря! Ступай-ка, приготовь мне чего-нибудь вкусного. Знаешь ведь, как я люблю твою стряпню!

– Ой, да я зараз! Сей момент, приготовлю! Всё, как вы любите, Катерина Александровна: и гренки румяные, и пирожков настряпаю, – Маняша повеселела, будто её подменили.

«Бедняжка, это же надо так себя истязать и мучить?! Ох, уж эти девичьи глупости!» – улыбнувшись своим мыслям, княгиня открыла новую книгу и углубилась в чтение.

Слава Богу, что про девичьи слёзы и страдания Марии Павловны доктору Миронову было неизвестно! Сергей Иванович был основательно погружён в свою работу, которой был непочатый край. Что и говорить, крестьянство, веками находившееся без медицинского обслуживания, было недоверчиво и к докторам, и к лекарствам. «Не жива та душа, что по лекарям пошла» – говорили в народе.

Российские власти и представители высшего общества до середины XIX века и знать не знали, чем болеет крестьянство, которое составляло в ту пору девяносто процентов всего населения. Вплоть до отмены крепостного права огромная часть подданных империи совершенно не знала медицинской помощи. Крестьяне занимались самолечением или обращались к знахарям и повивальным бабкам. До отмены крепостного права крестьян не обслуживали в городских больницах даже для бедных по той причине, что заботиться об их жизни и здоровье должен был помещик. Но редкий барин строил в поместье больницу, а потому крестьяне шли к знахарям и костоправам, а то и не лечились вовсе. И лишь в конце 1860-х годов с приездом в российскую глубинку земских докторов открылся весь ужас ситуации. Кроме повсеместного незнания элементарных правил гигиены и способов лечения простых болезней, доктора столкнулись со стороны крестьян с недоверием и предрассудками.

– Что же вы не отправили мать в больницу? – спросил как-то Сергей Иванович дочь умершей больной.

– Да разве ж такую, как наша маманька, можно в больницу-то? «То ж на верную погибель!» – так батянька сказал! Покойница была у нас телесами дюже сырая, да и жирнющая. Так они, дохтора-то, сморили бы её ради жиру. Мази-то свои они, вишь, из человечьего жиру делают. А порошки – из человечьих костей толкут и перетирают… Уж это нам доподлинно известно!

В своем медицинском журнале Сергей Иванович отметил:

«Одними из самых частых болезней в деревнях являются инфекционные. Сам образ жизни крестьянина и есть причина большинства болезней. К примеру, плохая одежда: вечно промокающие лапти, дырявые сапоги. Сходить босым до колодца, даже осенью или ранней весной – обычное дело. В избе – постоянные сквозняки от открывающейся двери, а, если избы топят по-чёрному, их надо периодически ещё и проветривать! Крестьяне от такой системы обогрева и вентиляции не только простывают, но и угорают.

Плюс ко всему – скудное и однообразное питание: хлеб, крупы и овощи – приводит к нехватке животных белков и витаминов. Голод, чаще всего, приходится на весну, когда запасы продовольствия у крестьян иссякают. В это время, особенно, в посты, крестьяне страдают от цинги и «куриной слепоты» (ухудшения зрения из-за нехватки витаминов).

То же самое и с гигиеной! В крестьянском быту её нет почти никакой. Колодцы часто соседствуют со скотными дворами и уборными. В пруду или речке рядом с деревней одновременно набирают питьевую воду, моют посуду, стирают бельё, купаются сами, поят и моют лошадей…

Люди ходят в одной и той же одежде неделями, стирают редко, к тому же одежда не отстирывается по причине отсутствия мыла, которое для крестьян слишком дорогое. Одну и ту же одежду часто носит несколько членов семьи. Утираются одним полотенцем на всех, едят ложками из одной кастрюли, посуду моют при крайней необходимости. Пол в избе моют редко, как правило, перед большими церковными праздниками.

Если крестьяне моются, то чаще без мыла – в лучшем случае, щёлоком (настоем золы – примеч. автора). Неудивительно, что одной из самых распространенных болезней в деревнях является чесотка.

На всю зиму в одной единственной теплой комнате скучиваются до десяти, а то и больше членов семьи, впуская в избу на холодное время животных и птицу. Обычным делом является и наличие в избе жужжащих и ползающих насекомых.

Больше всего от такой антисанитарии и невежества родителей страдают маленькие дети. Новорожденного ребенка обыкновенно тут же несут в баню, слабого окуривают, парят в горячем духу, правят, трясут головой вниз, натирают тело солью, поят ромашкой, квасом, соками моркови и другими средствами. Часто ребенок первое время живёт с роженицей в бане, подвергаясь всем колебаниям температуры. … После всех этих «передряг», очевидно, ему вовсе нелегко начать полным здоровьем свою юную жизнь. Никого никогда в деревне не смущало, что младенцев чуть ли не раньше, чем к молоку матери, начинали приучать к взрослой пище – жёваному хлебу. Как говорили: «чтобы «желудок обтерпелся» и «грызью не страдал». Считалось, что от хлеба ребёнок быстрее окрепнет».

Доктор, продолжая свои наблюдения, записывал: «Тотчас после рождения почти в каждой семье, даётся новорожденному соска-тряпка с завёрнутым в неё жёваным хлебом. … Мочат иногда соску в молоке, постном масле, сахарной и медовой воде, а порой обмакивают в сусло, брагу и квас, что особенно развито в семьях, не имеющих коров. При этом всюду нянька перед кормлением смачивает соску своей слюной».

Выводы Сергей Иванович сделал следующие:

«Неудивительно, что большая часть крестьянских детей умирает в возрасте до одного года. Самой распространенной причиной смертности детей в крестьянских семьях являются инфекционные заболевания. Умер «от поносу» – так и записывается в книгах учёта. Методы лечения, порой, бывают не менее экзотичными, чем диагнозы. За неимением лекарств, в дело идут травы, насекомые, животные и подручные материалы. Почти все болезни стараются лечить баней, молитвами и чесноком («от духа чеснокового всяк гад сбегает»). Особый врачебный эффект приписывают «четверговой соли» (смешанной с ржаным мякишем и перекалённой в печи в Чистый четверг Страстной недели)».

«Иногда мужики сомневаются в пользе лекарства, представляя его действие самым примитивным образом! – отмечал ординатор Миронов в рабочем журнале наблюдений. «К примеру, даёшь пить лекарство от головной боли – мужик не понимает: «Ну, зачем он мне пить дал, когда голова болит? Надо что-нибудь к голове, а это в животе останется». При головной боли врач велит горчичники приставить к ногам – мужик опять недоумевает: «Голова болит, а он к ногам велит становить, какой же тут будет толк?». Наблюдаются десятки случаев, когда больные, получив от врача лекарство на неделю, выпивают его в два-три приёма или сразу, в надежде, что таким образом они скорее «проймут хворь».

…В один из дней в самом конце августа доктор получил вызов от профессора Вельяминова: как можно скорее явиться в Петербург! Собрав свои научные записи, которых набралось два журнала и толстая тетрадь, Сергей Иванович уведомил Катерину Александровну поутру – в день Усекновения главы Иоанна Предтечи – двадцать девятого числа по старому стилю, что готовится в сентябре отбыть на станцию в город Орёл. И далее – через Подольск и Москву, в Санкт-Петербург.

…Погода на момент отъезда доктора стояла сказочно приятная, называемая с давних времён в народе «бабье лето». Золото осенней листвы уже заливало берёзовые рощи, и лишь красные и пурпурные облака клёнов и бардовые ольховые наряды разбавляли богатство земных чертогов королевы Осени. Серебряные сети паутины, мастерски сотканные из тонких, полупрозрачных нитей, цепляясь за высокие травы и ветки кустарника, радужно искрились на солнце и, подрагивая от дуновения ветерка, настораживали маленьких паучков, стремящихся удалиться, как можно дальше от родительского гнезда, в поисках счастья и желания поскорее познать этот дивный мир…

– Сергей Иваныч, доброго вам утра! – поздоровалась Маняша и улыбнулась открыто, как доброму другу или родному человеку…– Я тут вам на дорожку пирожков испекла. Горячий чай вам в поезде подадут, а вот пирожки не надобно бы у чужих людей покупать! Мало ли, как и кем они печёны?! – сказала девушка, протягивая доктору маленькое лукошко, заботливо накрытое сверху белым батистом.

– Благодарю вас, Мария Павловна! Здравствуйте и прощайте! – принимая гостинцы, сказал доктор.

– Как это – прощайте! Ну, уж нет! Не согласная я! До свидания, только так и не иначе! Я буду ждать вас! Шибко сильно буду ждать, как никого и никогда в жизни не ждала! А вы просто знайте об этом и возвращайтесь ко мне скорее! – Маняша взглянула на Сергея Ивановича глазами, полными слез.

– Милая, милая моя Маша, я не мог и надеяться! Ждите! Я скоро вернусь, вот только сдам свои отчёты и записи учителю. Я вернусь к вам, именно к вам, дорогая моя, Маша! Вы и представить себе не можете, как я счастлив теперь! Всего час назад я был сам не свой, я не знал, что мне делать… Теперь мне ничего не страшно!

– Вот вы вернетесь, и тогда мы… – Маняша застеснялась и потупила взор.

– Это правда? Вы хотели сказать то, о чём я думаю столько времени?

– О чём же вы думаете? – шёпотом спросила девушка.

– Я думаю о нас с вами, о нашем счастливом будущем… – уверенно и тихо ответил доктор. – Мы оба понимаем, что между нами невидимая, но прочная связь, и не замечать её я больше не в силах!

– Я согласна! На все согласна, лишь бы только вы были живы, и я знала, что вы рядом… – ответила Маняша.

– Мне пора! Как только я вернусь, я пойду к вашему батюшке и буду просить вашей руки… Надеюсь, что вы захотите составить моё счастье?

– Бог даст, всё будет хорошо! – ответила Маняша…

– Ваш отец – такого крутого и строгого нрава, всем известно… Я не богат, из мещан, но я много работал и скопил достаточно средств, чтобы обеспечить, наконец, жизнь себе и семье. Теперь я смогу просить вас стать моей женой … самой любимой, самой счастливой женой! – взволнованно сказал он, прижимая её руки к своим губам.

– Как хорошо, что вы сегодня, наконец, решились сказать это! – Маняша посмотрела на Сергея Ивановича полными слёз глазами. – Я уж думала, что этого не будет никогда!

Он страстно привлёк её к себе и горячо припал к её губам. Маняша робкой голубкой затрепетала в его объятиях и как-то обмякла вся, опустив руки и полностью отдавшись долгожданному случаю.

Доктор Миронов уехал…

***

Осень – пора завершения важных дел. Пора отправляться в новую дорогу. Это хорошее время и для начала новой жизни, когда мы с лёгким сердцем решительно оставляем прошлое в прошлом, видя перед собой новые горизонты, и устремляемся к ним без оглядки.

Окончил работу над новой повестью писатель Бобровский. Петру Петровичу далеко не просто было сообщить матушке о своём ближайшем отъезде. «Долгие проводы – лишние слёзы! Уеду, как ординатор Сергей Иванович Миронов, без лишних прелюдий. Получил срочный вызов от дядюшки и был таков», – твёрдо задумал граф Бобровский. Но почувствовал, что на душе нарастает тревога. «Видимо, и я с возрастом, как бы сказал граф Гурьев, становлюсь сентиментальным… – размышлял Пётр о том, что же его так гложет? – С матушкой, конечно, расставаться тяжело, понимая, что её удел – ждать и встречать, и снова провожать, и опять ждать своих сыновей… Мне незачем обманывать самого себя, я с головой уходил в работу всё последнее время. Но сам думал… мечтал о Джесс! Неужели влюбился, как мальчишка?! Влюбился по самые уши, как когда-то говорили друзья-гусары! Вот тебе и «ат-шель-ник!» – снова, вспомнив про цыганку Шукар, усмехнулся Бобровский. – «Ах, Шукар, неужто так сработало твоё прощение?!»

Напольные старинные часы в гостиной, издав предварительно знакомый, затяжной скрежет, словно раздумывая – бить или не бить? – всё же решили «исполнить свой, предначертанный судьбой долг» и сначала издали первый, по-старчески сиплый звон, затем ударили второй раз, уже – повеселее. А затем зазвучали красивым хрустальным голосом, как когда-то, более полвека назад, наполняя всё пространство своей мелодией, отмечающей каждый час жизни этого большого и красивого дома и его обитателей. Пробило двенадцать часов. Именно к этому времени обещал привезти нотариуса Александр Дмитриевич Гурьев. И вот уже во дворе по каменной дорожке зацокали копыта, заскрипели колёса подъезжающего графского экипажа. Пётр Петрович подошёл к окну, слегка приоткрыв штору, стал наблюдать, как уже постаревший, вальяжный Гурьев, придерживаясь подставленного плеча конюха, медленно выплывал из брички с откинутым верхом. За ним вышел щупленький нотариус и стал с любопытством оглядываться по сторонам.

Матушка в нарядном, тёмно-зелёном кружевном платье встречала гостей. Вдруг она, словно спиной почувствовала, что на неё кто-то смотрит, и, резко обернувшись, подняла голову вверх, проведя взглядом по окнам. От чего Пётр инстинктивно попятился назад. Он уже не увидел, как, слегка нагнувшись к милой Маняше, княгиня еле слышно распорядилась напоить ответственного чиновника чаем с пирожками:

– Проводи господина нотариуса в дом, а мы с графом пройдёмся по имению, обратно будем скоро, приготовь письменные приборы, будем оформлять договор по продаже охотхозяйства. Вели и Пете быть через полчаса в гостиной.

– Разрешите взять вас под руку для сопровождения, – элегантно предложил Гурьев.

И они с княгиней отправились ещё раз перед сделкой осмотреть псарню, охотничьи домики и прочее снаряжение, из которого состоит эта, весьма недешевая мужская забава. Вскоре за разговором заметили шагающего к ним навстречу бывшего титулярного советника Спиридона Степановича Тихонова.

– Светлого дня и доброго здоровья вам, княгиня, и вам, граф! Разрешите высказать свою мечту-идею. Извините, Катерина Александровна, что вот так, на ходу. Только что от деревенских узнал, что в скором времени Александр Дмитриевич Гурьев станет хозяином охотничьих угодий, псарни и этих домиков, коих нынче здесь пустует немало. Вот уже и господин нотариус прибыли. А мечта моя – вон в том, самом просторном доме с флигелем организовать сельскую школу и библиотеку. Своя больница в Бобровском имении уже есть, стало быть, неплохо бы и школу для крестьянских детей здесь открыть. А опыт и связи для развития сего благородного дела у меня имеются. В Мценске оставил я огромную библиотеку, мог бы её передать сюда, чтобы сельские ребятишки и молодёжь просвещались, и был здесь у них свой досуг…

– Что скажете, граф? По-моему, у Спиридона Степановича мечта-идея – просто замечательная! Как она мне самой раньше не пришла в голову. Но тогда на один домик я должна вам продать меньше…

– Полноте, милая княгиня! И дом выкуплю, и сельскую школу вместе с вами помогу организовать самоотверженному Спиридону Степановичу. Класс и библиотеку нужно оборудовать учебными пособиями и всяческими принадлежностями, начиная от школьной доски, парт, стеллажей, столов и прочего инвентаря. Купим тетради, альбомы, краски, учебники, мел, наконец… Благородно! Как важно, нужно и благородно с вашей стороны, любезный господин учитель. Вы истинный подвижник…

– Я рад, господа, что вот так просто разрешился вопрос. Признаться, когда шёл вам навстречу, то сильно переживал. Думал, что огорошу вас этим предложением. А вы тут же меня поддержали! – заметно волнуясь, воскликнул учитель. – Катерина Александровна, голубушка, вы для меня – целая Вселенная! Вы центр Мироздания… А мы лишь тянемся на свет вашего доброго и щедрого сердца. Надумали учить приёмную дочку, а теперь готовы учить деревенских детишек… Я растроган, господа, растроган до слез…

– Лучше не скажешь, Спиридон Степанович. А я давно мечтал о настоящем деле! Давайте сегодня отправим нотариуса домой после подписания документов и ещё хорошенько всё обсудим. Катерина Александровна, вы не против, если я у вас задержусь в имении на несколько дней, чтобы, приехав в Орёл, начать, помолясь, эту затею со школой?

– И вы ещё спрашиваете! Позовём и Петю, и мадемуазель Джессику…Коллективный разум всегда приносит наилучшие плоды. Вы знаете, граф, когда я была во Владикавказе и увидела масштабы того грандиозного дела, которое во время службы совершил мой покойный супруг, меня охватила гордость! Корпус Владикавказской военной прогимназии по своим площадям превышает в несколько раз подобные учебные заведения в Российской империи! Вот такой рекорд… Я тоже хочу внести свою небольшую толику в просвещение крестьянских детей. Надо вспомнить и покойную Дарью Власьевну, учредившую специальную стипендию для обучения нынешнего профессора Санкт-Петербургского университета Михаила Павловича Бобровского. Надеюсь, что и он станет прекрасным примером бобровским мальчишкам и девчонкам из крестьянских семей…

Снова подойдя к окну своей комнаты, расположенной рядом с кабинетом на втором этаже, Пётр Петрович обратил внимание, что и мама, и граф Гурьев возвращаются в приподнятом настроении. Он распахнул настежь створки и стал радостно приветствовать дорогих ему людей:

– Неужели случилось что-то экстраординарное за эти полчаса? И я ещё даже об этом не знаю? – спросил Петр, высунувшись по пояс во двор. А сам подумал: «Господи, ну что там может случиться из ряда вон в этой провинциальной российской глубинке?!

– А вот и случилось, случилось! Случилось! – рассмеявшись, воскликнула матушка и радостно закружилась по траве.

– Маменька, что случилось? – выскочила из дома на шум возбуждённая всеобщим радостным оживлением Пелагеюшка, сама не заметившая, что впервые назвала маменькой свою добрейшую благодетельницу…

– Ой, батюшки-святы! Что хорошего у нас случилось? – прибежала с вопросами и Маняша.

– И точно Вселенная, центр Мироздания! – восторженно и влюблённо глядя на Катерину Александровну, тихо проговорил граф Гурьев…

– Сегодня я приглашаю вас, господа, на литературный вечер по случаю завершения моей работы над повестью, – сказал Пётр Петрович Бобровский, даже не подозревая, что у графа и у маменьки для него тоже есть очень хорошая новость… – Прошу вас не опаздывать.

Вечером, проводив в обратный путь господина нотариуса, заверившего законность сделки по продаже Бобровского охотхозяйства и добровольное соглашение обеих сторон, друзья, родные и единомышленники собрались в малой гостиной на третьем этаже. Здесь, напротив камина, уже были сдвинуты в полукруг мягкие, коричнево-золотистые диваны и небольшие коктейльные столики с лёгким вином, десертами и фруктами. Для пущего романтизма Маняша поставила на каждый столик хрустальные круговые подсвечники «жирандоль» в стиле рококо, украшенные бронзовым убором, и зажгла праздничные красные свечи.

Не было только доктора Миронова, убывшего в Санкт-Петербург. В центре гостиной на самом почётном месте разместились Катерина Александровна вместе с главной героиней повести Пелегеюшкой, рядом с которой сидела её учительница и гувернантка Джессика. Свободные места слева от них заняли учитель Тихонов и Маняша, в последнее время всегда на вид немного грустная, даже когда пыталась улыбнуться. Рядом с дочкой сел управляющий Павел Лукич. А вот граф Гурьев почему-то не захотел садиться на свободном диванчике справа. Он разместился в кресле, в углу, откуда ему было прекрасно видно и Петра Петровича, стоявшего к нему в профиль с рукописью в левой руке, но, самое главное, – Екатерину Александровну, за которой Александр Дмитриевич наблюдал непрерывно, пока длилось литературное чтение. Заметив слезинку в глазах расчувствовавшейся под конец княгини, Гурьев легко поднялся с кресла, подошёл к растрогавшейся хозяйке дома и поцеловал ей руку. Затем, обернувшись в сторону Петра Петровича, произнёс своё неизменное:

– Charmant! Жаль, Пётр Петрович, что с нами сегодня нет вашего покойного батюшки и моего друга, незабвенного Петра Васильевича! Он бы гордился вами. Безусловный, безусловный талант. Мы все свидетели! Повесть, с одной стороны, биографична, но какой литературный язык, какой стиль! Я в восхищении от писательского дара вашего старшего сына, дорогая княгиня…

– Спасибо, любезный граф, что вы рядом с нами в эти счастливые минуты! – ответила княгиня. – Петруша, обрати внимание на новый книжный шкаф в углу комнаты, в нём на полках стоят только твои книги. Там есть место и для новых.

– Матушка, благодарю, я тронут! Я завтра на рассвете выезжаю в Санкт-Петербург. Уже написал издателю, что лично привезу рукопись новой повести. И попрошу, чтобы вам выслали книги. А сам из столицы поеду по заданию редакции новой газеты «Русь» в качестве военного корреспондента в крепость Порт-Артур… Мама, минимум через месяц я уже смогу лично обнять нашего Бориса, – выпалил свои новости Пётр…

– Господа, давайте выпьем по бокалу вина за то, чтобы новая книга поскорее увидела свет, за талант Петра Петровича и за его завтрашний отъезд и счастливое возвращение в наши края, – сказал Гурьев, заметив, как по щеке княгини катится слеза…

«Как – завтра? Почему именно – завтра? Хорошо, что я уже написала письмо Бореньке и хотела просить графа отправить его по возвращению в город…» – только и успела подумать расстроенная мать.

– Какой прекрасный вечер! Чтобы он сохранился надолго в нашей памяти, давайте все вместе и по отдельности сфотографируемся, я захватил фотокамеру, – предложил учитель Спиридон Степанович Тихонов.

– Charmant! – воскликнул граф Гурьев.

Заметив, что Джессика стоит возле раскрытого шкафа с его книгами, Пётр Петрович, разлив вновь вино, подошёл к ней и предложил бокал.

– Что-нибудь уже читали из моего? – немного смущаясь (сам не зная, почему) он, наконец, решился заговорить с девушкой. И был искренне удивлён её ответом.

– Надеюсь, что не пропустила ни одной вашей книги!

– Вот как? Неожиданно и весьма приятно! А как вам новая повесть? Признаюсь, что впервые читаю написанное родным, боялся поднять глаза.

– Граф Александр Дмитриевич Гурьев выразил всеобщее мнение. Талантливо, интересно, волнующе. Мне очень понравилось название. А вы, Пётр Петрович, оказывается, ищете своё место силы? Тогда хочу вам предложить побывать в Сибири. Мой учитель, профессор Флоринский, исколесил этот суровый край в поисках материалов для книги и подтверждения своей гипотезы о существовании славянской прародины Беловодья…

– Джессика! Дорогая Джессика! Я восхищён! Не хочу перебивать вас… Но давайте поскорее выйдем на свежий воздух, пойдёмте прогуляемся к реке. И вы мне обо всём расскажете.

Они незаметно после общего снимка покинули компанию, увлечённую фотографированием. С немалым удивлением о познаниях девушки, которую, как выяснилось, интересуют те же, овеянные тайной темы, Пётр Бобровский с интересом выслушал её историю, услышанную от известного российского учёного, профессора Флоринского, труды которого по истории и археологии он хорошо знал. Но то, что он услышал от Джессики, буквально потрясло Петра Петровича. Она рассказала про волшебные озёра, которые Флоринский отыскал, путешествуя по ЗападноСибирскому генерал-губернаторству, недалеко от одного из сибирских селений Тарского уезда Тобольской губернии, расположенного в районе Омска или, как его ещё называли наши предки-славяне, Асгарда Ирийского.

Чудесных озёр было пять, и имели они весьма загадочное происхождение в результате падения в тех краях метеоритного дождя. Под озёрами протекает не менее загадочная река и питает их воды. Когда-то об этих озёрах писал и Пётр Павлович Ершов, родившийся в тех местах, знаменитый автор сказки «Конёк-Горбунок» – поэт, прозаик и драматург, ставший классиком русской литературы ещё в первой трети XVIII века. Это произведение, впервые увидев свет в 1834-ом году в третьем томе студенческого Санкт-Петербургского журнала «Библиотека для чтения», стало любимейшей сказкой для детей всех поколений в России.

По легенде, кто сумеет найти эти озёра и окунуться по очереди в каждое, он не только омолодится, но и обретёт своё истинное призвание и счастье. Джессика запомнила названия всех озёр: Данилово, Линёво, Шайтан, Щучье и Урманное или Потаённое, которое открывается далеко не каждому, но лишь избранному…

«Как она интересно мыслит! Удивительная девушка! Я, кажется, решительно потерял голову от этих глаз, цвета изумруда…» – думал Пётр Бобровский. У него, действительно, закружилась голова… Только найдя губами губы красавицы, Пётр почувствовал, что мир вокруг него – с искрящейся от света луны и звёзд рекой, деревьями и кустарником, росшими у песчаного берега, с пахнущей цветами землёй – постепенно начинает стремительно вращаться… Проводив Джессику до домика, в котором она жила, граф Бобровский остался там до утра…

– Я вернусь, обязательно вернусь и буду просить вашей руки у графа Гурьева, – сказал он на прощанье девушке.

Босая, совсем ещё юная и хрупкая, она стояла на пороге перед раскрытой уже дверью и старалась подбирать на прощанье такие русские слова, в которых не было буквы «р», чтобы не сбиться на свой французский акцент:

– Почему … у него?

– Граф Гурьев признался мне, что хочет взять над вами, моя дорогая, отеческое покровительство и заботу. Он ведь фактически очень одинокий человек.

– Но… По-моему, он безнадёжно влюблён в вашу милую матушку…

– О! Вот оно, в чём дело! Значит, мужской заботой одарит и её. Это очень хорошая новость…

– Мой милый, мой единственный… Петя… Я буду ждать вас. Ближе вас у меня никого нет. Вы не волнуйтесь, что я буду плакать… Буду, конечно, буду… Только вы моих слёз не увидите. Ступайте… И помните обо мне! Всегда-всегда помните обо мне! Я буду ждать и молиться. Идите же…