Читать книгу Сказки для взрослых - - Страница 1
ОглавлениеНовогодняя сказка.
Жила на свете девочка Надя. Она очень любила праздники, а главное, ей нравилось дарить и получать подарки. А сейчас как раз самый главный
праздник – Новый год! И какой замечательный! Только что пробило 12 часов
и ей, как большой, налили бокал Шампанского (ну и что, что не совсем
полный). А ещё в эту новогоднюю ночь её не уложили спать раньше всех, как
маленькую. Надя теперь большая. Ей уже 6 лет. И сейчас, в своём новом
серебряном платьице, подаренном на День рождения, она – настоящая
принцесса. Да, так папа сказал. И она с удовольствием тряхнула
прелестными русыми кудряшками. Зачем только мама вечно плетёт косу, а
бабушка эти глупые барашки с бантами … и Надя, слегка подпрыгнув и
прокрутившись на одной ножке, потом на другой, заглянула в зеркало.
А ещё на этот Новый год она получила в подарок очень серьёзную
книгу – «Как жили люди». Ах, какая книга! Вся в замечательных картинках.
И сейчас она будет читать всю ночь в постели, как бабушка.
А в новогоднюю ночь чудеса случаются …не всегда конечно, и не со
всеми …
И она открыла свою книгу. Ах, какая картинка!
Зелёная яркая трава и белый шатёр с красной каймой. Понятно. Шатёр
военачальника. Рыцари на конях, в шлемах, доспехах, со щитами, мечами, пиками. А на белом златогривом коне сам военачальник.
Но … почему она, в своём принцессном платьице стоит на зелёной
траве? Ведь сейчас снег кругом? А … наконец-то … это же чудеса
начинаются … Трава яркая, как нарисованная, и какой прекрасный, роскошный шатёр! Надя, как зачарованная, идёт к шатру. Но … почему нет
никого и так тихо? Она заглядывает в шатёр – зелёная трава и только. Надя в
недоумении входит в непонятный шатёр … и … на неё обрушился топот
несущихся со всех сторон рыже-коричневых баранов с загнутыми рогами. В
безвременье, напористо и упрямо они проносятся бесконечными стадами, скатываясь лавиной звучных теней на перепуганную Надю, нисколько не
задевая её. Свирепый чёрный бык с огромными рогами – бессменный
Водитель бараньих толп.
Надя опять на яркой траве. Шатёр превратился в большой, довольно
обшарпанный балаган. Из балагана появился господин в очень приличном
чёрном костюме с бабочкой. Импресарио, директор театра. Наде сразу стало
ясно: он и свирепый чёрный бык – это одно и то же. Импресарио взглянул на
неё своими воловьими глазами и понял – она не пойдёт в балаган.
Ну, вот … даже ребёнок нас смотреть не хочет, – вздохнул он, сокрушаясь. – Действительно … смотреть нечего.
И вдруг, Надя ощутила себя совсем взрослой. Она превратилась в
Прекрасную, Лучезарную Надежду. Светило солнце и лёгкий ветерок
обвевал её.
А балаган стал вовсе не большим. Она взглянула на маленького
расстроенного импресарио, быстро наклонилась, подняла его и сказала:
«Скажи всем, всем своим актёрам. Завтра будет праздник. И будет много, много подарков». А свирепый бык-импрессарио, так трогательно оробел и
затрепетал в её руках, что Надя, прижав его к себе как любимую куклу, закружилась в танце. И начался праздник.
Среди сумрачного театра, очень похожего на древний Колизей, стояла
в своём новогоднем серебряном платьице Надя, высоко держа над головой
сияющий бенгальский огонь. На весь огромный зал радостно звенел её
взволнованный детский голосок:
– Всем – Всем – Всем … Радость – Счастье! Всем – Всем – Всем …
Радость – Счастье!
И сияющие искры бенгальского огня заполняли и заполняли собой
светлеющий громадный зал. Кругом кружилось сказочное сияние, а искры
сыпались, сыпались, сыпались. Они блестели в глазах актёров, они согревали
им души и сердца. Зазвучала торжественно-величавая музыка. Балаган
заколебался и, медленно поднимаясь, начал растворяться в воздухе, открывая
Вечные Голубые Небеса.
Сон ли, явь ли, разве это важно, если Счастье в мире есть и оно –
Прекрасно.
Скрипка Страдивари.
Развитие души идёт через духовные и физические травмы.
С. Н. Лазарев.
Люби не себя в искусстве, а искусство в себе.
К. С. Станиславский.
Счастливая, прекрасная Ель в полном расцвете сил наслаждается
жизнью. Ей кажется (обычное состояние молодости), что так будет вечно.
Как хорошо ощущать в себе весеннее пробуждение, как она рада всему: солнцу, птицам, небесам! Какое наслаждение шептаться с ласковым, тёплым
ветром! Где только не бывал он и как много знает, этот милый
очаровательный ветер. А дождь? Дождь тоже хорош. Как он волнует, нежит, освежает. Если б могла, запела б от счастья и полетела как ветер далеко-
далеко, высоко-высоко …
В мечтательном воображении Ель вся колышется ветвями, искрясь
росою в лучах восходящего солнца. Как хорошо, чудесно, прекрасно так
жить, жить, жить … Она не слышала приближающихся шагов, не
почувствовала опасность. Как же это, так?!
Ель срублена ужасным, роковым ударом топора.
Зачем? За что? Почему? Почему именно её? Это жестоко, несправедливо!
И так много лет Прекрасная Ель служит невзрачной доской в сером
заборе. Ветер, когда-то милый и ласковый, равнодушно пробегает мимо; холодно барабанит дождь; солнце сушит – день за днём, год за годом. Тоска!
И вот однажды рядом с забором остановился высокий худощавый
человек. Он пронзительно взглянул на неё. Ель, ничего не понимая, затрепетала. Странная робость овладела ей, а он вдруг начал её выстукивать
длинными крепкими пальцами, вслушиваясь в каждый звук.
Так, так … хорошо … кажется то, что надо – удовлетворённо бормотал
человек, поглаживая и внимательно разглядывая обомлевше-взволнованную
Ель.
И вдруг – хулиганство, наглость какая! Он выламывает её из забора!
Куда? Зачем? Почему? … Держите вора, вора держите!!
Странно, непонятно всё – никто не останавливает наглеца, напротив, кланяясь,
его
почтительно
приветствуют:
Bion
giorno, signore Antonio.
О, какой страшный мучитель этот синьор Антонио! Много дней
ранним утром, в своём неизменном белом кожаном переднике и белом
шерстяном берете, на солнечной террасе своего дома, он упорно занимается
ею – режет, точит, пилит, строгает. В огромном творческом напряжении
предощущения звука Антонио Страдивари создаёт скрипку. Ель обречена
вынести всё – над ней работает Мастер.
И вот она превращена в деку. Вот она уже часть скрипки. Он
настраивает деки, рассчитывает распределения напряжений. Под его
умелыми руками рождается дивный тембр с преобладанием средних частот.
Он слухом ощущает размеры толщин. Это страстный охотник за
совершенным звуком – скрипка должна петь – он слышит, чувствует, ощущает этот дивный, божественный звук, преследующий его как
наваждение, не дающий покоя ни днём, ни ночью. Он – Творец! Он одержим
работой. Ночами просиживает Страдивари в своей тайной комнате, добиваясь небывалых совершеннейших свойств лака.
И наконец скрипка готова. Она, покрытая лаком, висит на длинной
полосе пергамента, протянутой вдоль бревенчатой стены террасы.
Инструмент – чудо! Глаз не оторвать: помимо дивной формы, её шейка и
бочки искусно разрисованы резвящимися купидончиками, цветками лилии, плодами.
Мастер коснулся смычком инструмента – … дивный, божественный
звук! … Поёт! Поёт красавица, сокровище моё! – Антонио горд, счастлив.
Это шедевр. Да, стоит жить, чтобы создавать такие скрипки! И под силу это
только Антонио Страдивари! Никому, никогда не отдаст он секрет своего
мастерства! Никому и никогда!
Перенеся все страдания, все муки перехода в совершенство, Ель
наконец-то обрела голос – она поёт в скрипке. Какое счастье!
В сотворчестве музыкантов и композиторов она живёт активной, прекрасной, творческой жизнью, создавая и даря изумительную, волшебную
музыку. Сколько великих музыкантов играло на ней! В скольких залах
царила она! Сколько людей восхищённо внимало её голосу!
Значит не напрасны были страдания. Вот зачем её когда-то срубили. И
сейчас никогда бы не променяла она свою судьбу на жизнь обыкновенной
лесной ёлки. Лишь одна безутешная мысль отравляет её счастье – зачем он
это сделал? Зачем не оставил своих секретов? Почему не захотел подарить
своё мастерство людям?
Скрипки Страдивари не вечны, а замены им нет – вот что печалило
Прекрасную скрипку. Она пела – нельзя быть себялюбцем! Мой Бог, мой
Страдивари, сколько сейчас звучало бы чудных скрипок, как все были бы
благодарны тебе, если бы ты не унёс свой секрет в могилу.
Ты думал только о своём величии, мой бедный Антонио! А дело, для
которого ты жил, почти исчезло. Гордый безумец Страдивари, что ты
наделал? – изливала свою тоску-печаль Старая Скрипка. – Разве можно так?
мой Бог, мой Страдивари …
Берёза.
Ребята, давайте жить дружно.
(Кот Леопольд).
На нашей прекрасной планете, в неизвестно каком лесу, выросла
Берёза. Она жила обычной сложной жизнью, но была как-то особенно
хороша. И однажды разразилась страшная гроза. С грохочущих разгневанных
небес срывались молнии и жгли деревья. Той ужасной ночью, одна из
молний так близко ударила в землю от Берёзы, что запуталась в её корнях.
И, после этого, в Берёзе появились странности.
Неожиданно, некоторая часть корней вылезла из земли и, увидев
сияющий стройный ствол и роскошную крону, почернела от зависти. Ствол
стал раздираться противоречиями сердцевины и коры. Каждая из них яростно
доказывала собственную значимость и превосходство. Единственно, что их
объединяло – это презрение к корням и кроне.
Ветви вдруг увлеклись самолюбованием. И, почему-то, каждая из них
считала, что, если во время ветра иль дождя, она сумеет отхлестать или как-
то изувечить соседок, то её красота, на фоне их безобразия, станет
совершенно неотразимой.
А каждый листок старался изо всех сил доказать, что он самый лучший
не только на родной Берёзе, но и во всём лесу. Между собой ветви и листья
тоже не ладили, но относились дружно-наплевательски к стволу и корням. И
стала чахнуть, сохнуть Берёза. Листва её пожухла, ветви скрючились, ствол
потемнел.
Забеспокоились, затревожились глубокие корни, а самые древние из
них, пытаясь сохранить жизнь Берёзе, стали всё глубже укрепляться в земле.
И дошли они до мудрых подземных вод и стали рассказывать им о своей
беде.
– Не может быть, – всплеснулись грунтовые воды. – Нет, нет, так не
бывает!
И они выплеснулись из земли фонтаном и … ЗАХОХОТАЛИ!!
Поразившись нелепостью и абсурдностью самоуничтожения, Фонтан
грунтовых вод захлёбывался в приступе неудержимого смеха, разбрызгивая
по всему лесу звонко хохочущие струи.
И, о чудо, Берёза зазеленела, ветви её распрямились, корни ушли в
землю, а ствол забелел чистотой. И стала она хорошеть день ото дня.
А однажды, в яркий зимний полдень, само Солнце залюбовалось ею.
Берёза смутилась, а ветви её, посеребрённые инеем, радостно зазвенели:
– Мы – берёзиство … берёзиство … берёзиство …
Бабушка и внучек.
Плоть – ничто; дух есть сила животворящая.
Леви Х. Доулинг.
Красота спасёт мир.
Ф. М. Достоевский.
– Смотри, смотри бабушка моё лучастое солнышко. Во – какое! На
весь лист разрисовалось! Я ведь прав, прав, да? Дай мне ещё листик и поточи
этот карандашик, мне собаку рисовать надо.
– Что ж такое он сказал? … вот память … никак не вспомню.
Малыш взял отточенный карандаш и увлечённо рисует.
– Вот она собака … прыгает в травке и лает, прыгает и лает, прыгает и
лает … во –!, как высоко прыгнула! … мм … а солнышко лучастое с того
листа пусть светит. Я ведь прав, прав да?
Правда – вот, что он образовал. Это же двойное подтверждение истины
– Прав да!
Софья Александровна в уме выстраивает однокоренные слова: правда, правый, править, правильно, направлять, справедливость, правосудие, правительство, праведник. Однако, как изначально мудр наш язык, какие
перлы сокрыты в нём. Конечно, по здравому смыслу так и должно быть –
управлять государством должны праведники. Люди с чистым незлобливым
сердцем, справедливые, мудрые, честные, добрые, бескорыстные, прекрасные, любящие всех и почитаемые и любимые всеми – должны
править. О … если б так было … (бабушка даже закрыла глаза от внезапно
нахлынувшей восторженной волны). Неужели возможна такая правда?
– Какая правда? – с любопытным вниманием смотрят широко
раскрытые глаза внука.
Бабушка смущённо-растерянно улыбается.
– Какая правда, бабушка?
– Правда всегда одна, а лжи может быть много.
– А почему?
– Вот смотри, твоё солнышко – большое, яркое, рыжее, так?
– Так.
– А если кто-нибудь скажет, что оно зелёное, это будет неправда, ложь.
А ещё кто-то скажет, что оно синее, голубое, чёрное, белое в крапинку и
клетчатое в полосочку (внук смеётся) – а оно рыжее и все, все цвета, кроме
рыжего – ложь.
– А для чего ложь?
– Для дезориентации.
Коленька беззвучно шевелит губками, мордашка напряжённая.
– А свобода что?
Бабушка берёт внука на руки.
– Ну вот. Ручки твои свободны, а ножки я держу. Значит ножки сейчас
не свободны. А если я тебе скажу – солнышко рисовать нельзя, это никому не
нужно. Рисовать можно только квадраты, большие и маленькие, самых
разных цветов и оттенков. Это будет значить – нет свободы творчества.
Давай нарисуй что-нибудь, а я пойду кушать приготовлю.
Про свободу спросил, где-то услышал, слово понравилось. Объяснила
сложновато, наверное, но что-то понял, конечно, по-своему. А вообще-то, в
реальности свободы нет. Это непродуманная абстракция. Всё в жизни
взаимосвязано и взаимозависимо. Равенство также непродуманная
абстракция. Нет никакого равенства, не может быть. Всё состоит из
бесконечного множества разнообразий, и каждая частичка многообразия
несёт свою функцию и свою значимость. Каждая часть мироздания имеет
свою определённо заданную нагрузку. Солнце всем светит равно и в его
животворящих лучах вызревает в своём возможном совершенстве весь
растительный мир.
В совершенном обществе законы должны быть подобны Солнцу, в
лучах которого каждая жизнь может нормально развиваться в
самосовершенствовании. Вот это и будет относительное осуществление
Свободы и Равенства. Идеальное законодательство (плод совместного
творчества праведных людей) должно выстроить гармонично-многообразные
связи.
А вот Братство – это истинная реальность. К примеру – Я ( 1 человек) сейчас живу в начале XXI века; мои родители (отец-мать, 2 человека) жили в
середине-конце XX века; мои 2-е бабушки и 2-а дедушки (4 человека) жили в
конце XIX и в начале-середине XX века; мои 4 прабабушки и 4 прадедушки
(8 человек) жили в середине XIX начале XX века и т.д. Чем дальше в глубь
веков, тем больше предков у каждого человека. С каждым предшествующим
поколением родственные (забытые) связи удваиваются. В начале XVI века
(1500 годы) у каждого из ныне живущих было примерно 1000 предков. А
если ещё учесть, что людей было намного меньше, чем сейчас, то мы все
переплетаемся в общей сети родственных связей, где всё смешано – разные
социальные уровни и различные национальности. Также, никому из ныне
живущих, неизвестно с кем мы сольёмся в общих потомках. Исходя из этой
логики, человечество – единая семья.
Как счастливо можно жить в семье, где царят любовь, взаимные забота
и внимание и где совершаются дела изначально нужные и полезные. Вот, к
примеру, я сейчас готовлю еду. Делаю это для того, чтобы всех хорошо и
вкусно накормить и не для чего более. Вторичного плана в моих действиях
нет. Через это дело я выражаю любовь и заботу к своим близким. В любящей
семье само собой складываются добрые, хорошие отношения.
Отчего же в общей семье человечества так дискомфортно, отчего это?
Духовная доминанта современного человечества – своекорыстие. В плане
физического бытия это погоня за деньгами ради личного обогащения.
Приверженцы такого мироощущения устраивают вокруг себя забор
материальности, в бесконечной погоне за которой душа деградирует. Этот
вторичный иллюзорный план жизни затеняет и вытесняет истинный
изначальный смысл полезной необходимости. Чем большие обороты
набирает иллюзорный вторичный план, тем с меньшей эффективностью
функционируют все сферы общественной жизнедеятельности.
В общей духовной направленности своекорыстия естественно-
закономерно во властно-управленческих структурах (от глобальных до
самых малозначимых) оказываются в подавляющем большинстве люди, наиболее ярко и динамично вобравшие в себя общую идеологическую
направленность.
Поэтому
так
малоэффективны
любые
меры,
предпринимаемые против коррупции, воровства, мошенничества, которые
царят и процветают во всех сферах жизни и на всех уровнях.
Самосовершенствование – основной закон мироздания. Это
бесконечное позитивное развитие. Человек, как частичка космического
бытия, не должен своими устремлениями и делами противоречить этому
всеобщему закону. Главная и вечная суть человечества – дух. Жизнь, выстроенная по нормам божественной гармонии, проживаемая в
самосовершенствовании собственного духа – самодостаточна, перспективна, счастлива.
Весь земной план бытия это воплощённые мысли Бога-творца (весь
наш мир) и человека-творца (пища, одежда, жильё, предметы быта, законодательство, духовное творчество и т. д.). Всё созданное Богом
прекрасно. Человеческая жизнь, которую создаём мы сами, далека от
совершенства.
Какой глубокий смысл заключён в высказывании Фёдора Михайловича
Достоевского: Красота спасёт мир. Высокий дух проявляет себя на
физическом плане бытия красотой (гармонией), выраженной многообразно и
в самых различных аспектах – искусстве, науке, общественном служении, создании материальных ценностей и т. д.
Когда
духовной
доминантой
человечества
станет
самосовершенствование,
выражаемое
в
Любви
и
бескорыстном
доброделании, тогда само собой, закономерно-неизбежно во властно-
управленческих структурах (от глобальных до самых незначительных) окажутся в преобладающем большинстве праведники и тогда
– Смотри, смотри бабушка моего обманного зайца. Он смеётся тому, что синенький!
– Чудный заяц … ишь …, смеётся-то как … Ты ж моя умничка. Давай
ручки помоем, покушаем и гулять пойдём. Там, наверное, Алиса с бабушкой
нас уже дожидаются.
Приятный зимний вечер.
– Ники, иди ужинать.
– Ну, мамочка, дай сказочку дослушать.
– А что за сказочка?
– Про Горыныча. Скоро кончу. Пусть пока кашка остынет.
– Хорошо.
Размахнулся Иван и срубил Змею-Горынычу голову. Зашатался, застонал Змеюшка, затопил своей кровушкой всю страну Иванову. Налетели
тут ветры злобные, затянули небо тучи мрачные. Ох, гремела-сатанела гроза
лютая, златой молнией меж угрюмых скал металась, рыдая, корона царская, осыпаясь слезами бриллиантовыми. Спустился Иван с чёрных голых скал: жуть – красно всё. Тягостно-тоскливо 7 дней прошло. А на утро 8-го дня
солнышко выглянуло. А в лучах его ясных Змей-Горыныч о трёх лихих
головах бодро-уверенно с горы спускается и погано эдак ухмыляется.
– Удружил нам, товарищ Иван, архи удружил – рявкнула, изрыгнув
пламя, голова в кепочке; зловеще пыхтя трубкой, молча- глубокомысленно
кивнула вторая голова; а перед самым носом Ивана завораживающе тихо
закачалась в синей фуражке с красным околышком – третья.
Ой, лишенько … перекрестился Иван и плюнул в сторону.
Сколько народу сгубил Змей проклятый – не счесть!
Эх, Ванятко, Ванятко … тяжко-то как … Рубить-то так вот с плеча и не
надо было. При одной-то голове куды оно как легче жилось. Охо-хо … грехи
наши тяжкие.
Занедужил Иван, еле ноги таскает. А сам мечту лелеет – дай Бог
поправлюсь, изловчусь и срублю все три башки поганые.
– А вот этого-то, Соколик, делать-то и не надоть – в самое ухо
старушонка прошамкала.
– Ой, бабушка-задворенка, каким ветром тебя надуло?
–Ветром аль не ветром, а бабку послушай, дело говорю – старуха
обиженно заморгала подслеповатыми глазёнками и губы поджала.
– Не серчай, старая, прости коль обидел, может и впрямь словом
пособишь.
– Не серчай …, ишь …, больно умные стали. Помолчала.
– Ладно. Слухай, чо скажу. Мечом не махай больше. Не надоть этого.
Заместо трёх пять голов вырастет. Ага …неча глаза-то таращить. Как говорю
так и будет, упаси Господи. Ну вот, значится, не бессмертный он, ни-и …
есть его смертушка, есть, токмо далече запрятана. Я тя травкою отпою, как
оклемаешься, пойдёшь куды скажу. Так-то. Ни словечка никому. Понял?
Всё. Пойдём ужинать. Никинька, не упрямься. Мама ждёт, да и я
кушать хочу. А кашка вкусненькая.
– А какая?
– Манная с малиновым вареньем. Хорошо покушаешь, бабушка дальше
расскажет. Да?
– А как же, конечно расскажу.
Ники быстро, по-деловому управляется с кашей. – Всё!
– Умница – мама целует. – Пойдём уложу тебя.
– А сказочка-а-а-а …
– Будет тебе сказочка. Доем и расскажу.
– Колюшка, дай отдохнуть бабушке. Про Змея-Горыныча ты сам всё
прекрасно знаешь.
– А вот и нет, вот и нет, папочка. У нас Горыныч теперь бабушкин. У
него может пять голов вырасти, даже тысяча сто голов может вырасти! Вот, даже вот как!
– Соня, как он возбудился … тысяча сто голов – дедушка пожимает
плечами – не заснёт теперь.
– Не волнуйся. Прекрасно заснёт. Ну вот … и пошёл Иван смерть
Горыныча добывать.
– А бабка?
– Да, она ему сказала, что смерть Змея на конце иглы, игла в яйце, яйцо
в утке, а утка в зайце.
– Ты же не так говоришь …, по бабкиному надо, её голосом, заговорно.
«Слухай милок» надо.
– Что, Софья Александровна, не удалось схалтурить?
– Не хамтурь, не хамтурь бабушка.
Все смеются.
– Три месяца и три дня лечила бабка Ивана, травками разными
отпаивала. Опять Иван в силу вошёл. И вот, как-то поздним вечером шепчет
она ему: «Слухай милок, чо скажу. Надоть тебе за смертью Змея идтить.
Время Соколик. Как до горы дойти – это сам знаешь. А как будешь гору-то
обходить, то, на вот тебе фуражечку (достала бабка синюю фуражку с
красным околышком). Наденешь её и смело иди, никого не бойсь и песню
лихо эдак спевай»
– Какую песню-то, бабушка?
– Да ты что ж, милок, песен не знаешь что ль? «По долинам и по
взгорьям» – в самый раз будет.
Ну Иван тут же и загорланил: «По долинам и по-о …»
– Тихо! … вот горе мне с тобой.
Тук-тук … тук-тук-тук … в окошко.
Переглянулись. Привздохнула бабушка-задворенка, прислушалась.
– Веточка то постучала … упреждает. Значится гору Змееву с песней
обойдёшь, это чтоб сова, волк, медведь, али сам Горыныч, ежели что, тебя за
своего приняли.
– Понял бабушка.
– Дальше лес большой будет, поле, болото, а там, через небольшой
лесочек вот так прямо к реке-то и выйдешь, а там всё по-над берегом, по-над
берегом к мосту подойдёшь. Мост-от большой, сам увидишь. Уразумел
Соколик?
– Уразумел бабушка.
– А вот уж как мост-от перейдёшь так всё иди, иди по солнцу, куды оно
прячется. Много стран разных пройдёшь и выйдешь, стало быть, к морю
синему. Ох, чуть не запамятовала. Королевишна в тех краях живёт, ничего
девка, видная, не из дурных. Ума среднего. Хвалиться любит – страсть! Дела-
то на копейку сделает, да ещё в свой карман и положит. Ох-хо-хо … На
королевишну не гляди, своей дорогой иди. Так значится …, выйдешь к морю
синему, там где солнце прячется … и увидишь ветряную мельницу.
Мельничиха там раскрасавица, душа добрая. Она про зайца, в котором утка с
яйцом и иглою-то, знает. Ложись, поспи, милок, чуть светать станет –
разбужу.
Утром ранёхонько разбудила бабка Ивана. Хорошо накормила, пирогов
в котомку положила.
– Удачи тебе, Сокол Ясный, на вот гусельки, авось пригодятся.
И пошёл Иван в своё долгое странствие. Гору Змея-Горыныча без
приключений обошёл, (всё сделал, как бабка наказала – и фуражку надел, и
песню лихо во всё горло пел) большой лес, поле, болото прошёл, а как в
маленький лесочек заходить стал, что-то притомило его. Лёг под кусточек на
пригорочке и заснул. Проснулся – шум непонятный за кустом-то. Ветви
раздвинул, а там! – капкан лисицу схватил, а она-то, бедная, мечется, а она-то
мечется! Ах ты, бедолага маленькая! Ну, капкан-то и раздвинул, лисица –
прыг! … побежала, только хвостик рыжий мелькнул. Ишь …, шустрая.
Дальше пошёл Иван. А как из лесочка-то выходить стал, видит, прямо
близ тропочки птенчик чёрненький трепыхается. Подобрал птаху Иванушка, дует тихохонько, поглаживает, успокаивает: «Не бойся миленький, худого не
сделаю.» Отыскал Иван воронье гнездо, положил в него птенчика. Ишь, маленький лесок, а невезучий какой.
Нет конца пути-дороженьки, всё идёт, идёт Иванушка. Вот дугою
серебристою река раскинулась, а над нею в разноцветье радуга улыбается, во
взаимном чарованьи-любованьи нежатся. Не скупится Мать-Земля
приукраситься. Ой, вы Реки-речки-реченьки, красота ваша – Божественна!
Радость-гордость Земли-Матушки … любованье наше вечное. С высокого
берега спустился Иванушка, а под бережком-то рыбаки костёр жгут. Щука в
траве томится. А глаза, глаз-то её – че-ло-ве-чьи?! Э-эх … была не была.
– Здравствуйте, люди добрые – в пояс кланяется. – Заночевать у костра
дозволите?
– Садись, мил человек, места хватит.
– Давайте щуку на гусли сменяем, а?
– Чудно говоришь-то. А вечерять чем станем?
– Не простые гусли мои – сами играют.
– Как так? Покажи.
Запели-зазвенели чудо-гусельки, река-реченька всколыхнулася – волны
в тон чудо-гуселькам плещутся; ветер томно вздохнул – листву всколыхнул; Солнце Красное замерло – красотою заслушалось.
– А не жаль тебе таких гуселек?
Вздохнул Иван. Гусли отдал. Щуку в реку выпустил. И пошёл дальше
путём-дороженькой.
Наконец-то море синее … водицы-то сколь … ой-ёй-ёй … речек-то
сюды поди вылилось … не счесть. Может и щука моя здесь гуляется …
Вот и мельница! Ай, красавица! Ишь как крыльями-то, так и хлопает, хлопает!
– Из каких краёв будешь молодец?
– Да вон с той горы, красавица.
Головой покачала. – Издалече идёшь. У нас таких пригожих не
найдёшь.
Глаза встретились, не расстанутся. Чуден миг тот, что часом кажется.
– Звать-то как?
– Иван. А тебя?
– Мари я – тихо молвила и пошла, лебёдушкой поплыла.
Э-эх! … пошёл к мельнице. Опять встретились.
– Ты что ль мельничиха?
– Я, стало быть.
– До тебя шёл – брови вскинула – сказывают, про зайца знаешь ты.
– Эк, какой! – нахмурилась, взволновалась грудь, глаза вспыхнули.
Огляделась … успокоилась. – В дом пойдём.
– На какой предмет заяц надобен? – напряглась сама, голос, что металл.
Рассказал ей всё Иван.
А она, словно снег бела, губку алую прикусила, про Ивана словно
забыла. Солнце за море не торопится, соловей поёт, время замерло. Сердце
песнью той разрывается, словно с жизнью своей он прощается.
– Плохо можется тебе, Марьюшка?
– Нет, не плохо мне – сказала, что простонала.
– Что про зайца молчишь?
– Он, вот за тем холмом. С виду только заяц-то он. Всё притворно в
нём – нечисть злобная, хитрость подлая, слабость мнимая, тварь чванливая.
Как словить его, мне не ведомо. Не ходи туда Свет-Иванушка!
– Надо Марьюшка. Должен я.
Неужель их удел расставание, эхом сладостным плакаться, кликаться.
Светом тысячи звёзд их сияет звезда, ослепила на миг томные небеса, и не
знает никто, что она была, высоко, далеко полетела она. Не вставало б ты
Солнце Красное, вечно длилась бы ночь прекрасная. Пробудилось оно, поднимается, уж пунцовым румянцем заря занимается.
– Не тревожься, душа моя, Марьюшка.
– Бог храни тебя, Свет-Иванушка.
Опечалилось Солнце Красное, тучей серою принакрылося.
За холмом, за тем, серость скучная, ни кусточка там, ни травиночки.
Дождик моросит, маятно. Попривыкли глаза к нудной серости. Вон он – заяц
сидит, от злобы дрожит, с холмом серым сливается, пакостно ухмыляется.
– Эге … вот ты какой …
Ой-Ой – прохрипело.
Ой-ой ой-ой – проверещало.
– Эвона что …
что-что-что, что-что-что – совы хохочут, крыльями хлопочут.
Над холмом туча чёрная корёжится. Поцеловал крест Иван, перекрестился и давай молитвы громко читать, песнопения церковные во
весь голос петь. Э-эх … чудо-гусельки б сюда! Что ж ты, нечисть поганая не
кликаешься?
А серость-то вокруг и поубавилась: небо чистое, солнце ясное, ветерок
порхает – Ивана ласкает, кукушка чуть слышно кукует, словно воркует.
А зайца-то и след простыл. Исчез пакостник. Вдруг страшный вопль
тишину пронзил. Иван подскочил. Средь камней возня слышится, лиса зайца
одолеть силится. Подоспел Иван во время – резко выдернул из зайца гнусь
скользкую – Ох! Что ж ты бабка варежки-то в котомку не кинула?
Кря-кря … кря-кря – хрипло, надсадно утка кричит, из рук крепких
вырваться норовит. Жук навозный мощно гудит, на Ивана летит. Отмахнулся
рукой – Ой! – утка плюхнулась, ловко взлетела и … полетела.
Ветер облако мчит, ворон в облаке спешит. Плача злобится тучка серая
– обошло меня облачко белое. Ворон утку догнал, уж трепал её, трепал. С
перепугу яйцо в море ринулось. Не во время чёрт принёс тучку серую, не
дала ворону яйцо подхватить пакость скверная. Ветер в гневе тучку погнал –
всю растрепал.
Журавли стоном дальним курлычат; печаль-солнце в тучи клонится; соловушка, тоскуя, плачется; ворон над бурливыми волнами мечется. На
холме Иван сидит – скорбно на море глядит. А лиса тявкает, тявкает, тявкает, теребит, зовёт, требует. И добилась, пошёл с ней Иванушка. К волнам
ласковым бежит лисонька. А из недр морских щука выплыла, роковым яйцом
Иванушку благодарствует.
Успокоилось море синее, чудно дремлет так, чуть колышется. Соловей
поёт, нежно трель журчит, под кустом Иван крепко-крепко спит. А Мари не
спит – у окна сидит. Месяц златым кудрям дивуется, Мари Прекрасной
любуется. Соловей журчит трелью звончатой: жив-жив-жив-жив-жив-жив …
Отчего ж тревожно так? … не пойму никак …
Душно прилегла к лесу туча чёрная, принагнулись сосен вершины
пышные.
– Чёртушка, голубчик, отнеси меня к Змею-Горынычу. Дело есть.
– Ась?
– Чин тебе выхлопочу.
– Не обижен чинами я, чай недаром тучку-то нёс.
– Золотым дождём одарю.
– Да откуда ж он у тебя, тучушка? Всё богатство твоё – вода мутная.
– Разорю водой страны Запада, заберут мои вассалы всё злато их.
– Будет золото, тогда и сговоримся.
Затряслась в досаде злобной туча мрачная:
– Ах ты погань – заплевалась – поросячая!
– Пошла вон! – чёрт визжит – Сраная! Тучища поганая!
Светлым облачком среди тьмы бежит, запыхалась Мари, мельнице
говорит: «Поднимай скорей ветер, кормилица!» Страстным вихрем закрутила
крылами мельница. Ветер мощный поднялся. Гневный смерч швырнул за
океан-море-Великое тучу чёрную – чтобы в землях тех не поганилась, с
мрачной нечистью не сговаривалась.
На перине пышной, облачной, славно ветер мчит домой Свет-
Иванушку. Заря утренняя улыбается, алой розою распускается. Пробудился
Иван – солнце глаза слепит. Зевнул, потянулся, дивуется – ох, чудны дела
твои Господи – на горе лежит, среди камешков. Гля! … Горыныч стоит, лыбится! Футы-нуты, щёголем-то каким вырядился! На одной голове шляпа
фетровая красуется, на другой пирожок каракулевый болтается, а на третьей
парик с чёлкой пристроил ещё и очки для интеллигентности нацепил. И
стоит весь из себя, хорохорится. Все три головы одновременно
разнообразнейший вздор несут, а хвост, туды-сюды, туды-сюды, мотыляется.
Улучил момент Иван, да как вонзит ему иголочку в самый кончик хвоста!
Зашатался, потускнел Змеюшка, весь скукожился, головушки его
приобнялися и … тихо скончался Змей-Горыныч в беспамятстве. Помер.
– А дальше?
– Что дальше? Кончился Змей-Горыныч.
– А про царство-государство Прекрасное, где правят праведники?
– Это будет завтра. Ники, Алиса спит уже давно. А какие сны видит …
