Читать книгу Обитель взгляда - - Страница 1

Посвящается всем, кто когда – либо смотрел в глаза обидчику – и видел в них лишь собственное отражение.

Что может быть страшнее мести?

Только понимание.

Понимание того, кем ты был.

И кем стал из-за тебя.

Они просят огня, а ты даришь им солнце

и сжигаешь дотла.

Они ждут ножа в спину, а ты показываешь им зеркало,

и они режут себе горло сами.

Это и есть высшая справедливость.

Когда палачом становится твоя собственная совесть.

А я – лишь проводник.

Всего лишь взгляд.

Всего лишь обитель для вашей правды…”

( Из дневника Л.).

Часть1: Печать

Глава 1. Камень в бездну

Сначала боль.

Потом – тихий, равнодушный гнев,

холодный, как скальпель.

И тогда появляется Он.

И говорит:

«Дай мне осколок своей пустоты.

Я построю из него дворец…»

Дождь стучал в окна квартиры Алекса, заливая стекло струями, которые на мгновение задерживались на коробке кондиционера, а после продолжали свой путь вниз. В ночную темноту.

Линди стояла на пороге гостиной, пальцы впились в ремешок сумки так, что её всегда содержащиеся в чистоте и уходе ногти побелели.

В воздухе витал сладковатый дешёвый запах её духов – тех самых, о которых он говорил, что любит. Теперь этот запах смешивался с другим – чужим, цветочным и дерзким, и с запахом мокрой одежды, которую он только что снял.

Алекс стоял у большого панорамного окна, лицом к городу. Силуэт мужчины вырисовывался на фоне мерцающих огней ночного города.

Он не смотрел на нее. Алекс смотрел на свое отражение, докуривая сигарету, словно лишний раз проверяя, как он выглядит.

– Значит, так и будет? – её собственный голос прозвучал отстраненно. Будто за девушку говорил кто-то другой. – Ты даже не попытаешься что-то сказать?

Он медленно повернулся, туша окурок в пепельнице, даже не скрывая скучающее выражение лица.

Та же скука, которая появлялась, когда она говорила о будущем, о переезде в другой город, о чём-то большем, чем вечерний сериал и пиво.

– Линди, а что я могу сказать? Ты все видела, – он небрежно махнул рукой в сторону спальни. – Мы ведь оба понимаем, что всё шло к этому.

«Мы оба понимаем».

Это было его любимое клише.

Оно сводил любую её боль к некоей объективной данности, где не было места его ответственности. Он всегда старательно перекладывал эту ответственность на что-то абстрактное. На некие обстоятельства, в которых Линди была соучастницей своего же унижения.

– И как же всё шло? – она повторила его слова, а в голосе внезапно прорезалась твёрдость. В нем даже зазвучал лёд, от которого по её собственной коже побежали мурашки. – Ты имеешь в виду, как я верила каждому твоему «скоро все наладится»? Как отдавала тебе своё время, свои силы, свою… – она запнулась, слово «любовь» застряло в горле колючим, невысказанным комом.

– Вот именно, – он бесцеремонно перебил её. В его глазах, наконец, встретившихся с её взглядом, вспыхнуло не раскаяние, а раздражение. Он сделал шаг вперед. – Ты отдавала. Щедро, самоотверженно, без оглядки, вопросов нет. Но, знаешь, в чем корень проблемы?

Он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе, который понемногу отравлялся предательством.

Линди молчала. Она знала, что сейчас будет. Её тело знало. Грудная клетка сжалась, в ожидании удара, который придёт не кулаком, а словом.

– Твоя проблема в глазах, Линди, – произнес Алекс тихо, почти с нежностью, и это было в тысячу раз хуже любого крика, ведь эта нежность была насквозь фальшивой.

Мужчина снова посмотрел на её лицо, но не как на лицо любимой женщины, а как энтомолог на интересный экземпляр бабочки. – В них такая… наивная глубина. Такая бездонная вера в то, что если бросить в кого-то свою доброту, то когда-нибудь, в будущем, ты услышишь эхо. Но, эха нет. И знаешь, что хочется сделать, глядя в эти твои огромные, изумрудные, вечно ждущие чего-то глаза?

За его спиной по окну стремительно бежала очередная струя дождя, отражая свет люстры и дробясь на миллионы холодных блёсток.

– Хочется взять камень. Обычный, тяжелый булыжник. И бросить его в эту твою бездну с добром. Не со зла. Просто чтобы наконец услышать хоть что-то. Хотя бы глухой, одинокий «плюх». Чтобы понять, есть ли там дно? Но дна, кажется, нет. И камень просто падает. Вечно. А ты продолжаешь смотреть. И приглашать бросать в тебя снова и снова.

В комнате было слышен глухой шум дождя за стеклом и тихий гул города внизу.

В этот миг с Линди случилось нечто, чего она раньше никогда не испытывала. Вся боль, вся дрожь, все рвущиеся наружу вопли – не взорвались…

Они собрались в одну крошечную, невероятно плотную и холодную точку где-то за грудиной, а потом… испарились. Осталась лишь пустота. Совершенная, абсолютная, звонкая тишина. Тишина «белого шума» в голове.

Она не почувствовала гнева. Не почувствовала горя. Она просто увидела.

Увидела с потрясающей микроскопической ясностью. Каждую чёрточку на его лице, выдавленную не злобой, а душевным безразличием. Лёгкую дрожь его рук, когда он поправил её манжет.

Он всё же нервничал, хотя старательно это скрывал.

Линди, наконец, с пугающей ясностью рассмотрела пустоту за его всегда красивыми, отточенными словами. Он был не монстром, как она считала. Он был просто никем. Пустым местом, которое она годами наполняла смыслом, своей любовью, не понимая, что проще наполнить водой криво склеенный стеклянный стакан.

Линди снова взглянула на него. Не плача, не умоляя, не проклиная.

Её взгляд стал зеркалом. Чистым, холодным зеркалом.

И в этом зеркале Алекс внезапно увидел не жертву, не истеричку, а… отражение собственной мелкости. Своё маленькое, пошлое предательство, свою удобную, циничную философию пустого человека. Увидел, но скрыть своё понимание ему не удалось. Его уверенность, его поза… они просто развалились.

Мужчина отвёл глаза первым, резко развернувшись обратно к окну, к своему спасительному отражению в темном стекле, будто ища в нем подтверждения, что он все еще тот, кем себя считает.

Слов больше не было. Не было ничего.

Ни театрального хлопка дверью, ни последней колкости. Линди просто молча развернулась и вышла из квартиры.

Дверь закрылась с тихим окончательным щелчком, похожим на звук захлопывающейся мышеловки. Вот только эта мышеловка захлопнулась не для неё. Она захлопнулась для того, кто в ней остался, но пока этого не понял.

Дождь не стихал. Он захлёстывал тротуары грязными, пенящимися потоками, смывая в ливнёвки окурки и прошлогодние листья.

Линди села в свою старую машину, повернула ключ. Мотор ожил тусклым, невыразительным ревом.

Она ехала по ночному городу, и мир распадался на мелкие крупицы, лишённые всякого смысла. Стеклоочистители метались туда-сюда, оставляя на секунду чистые полукруги, которые тут же заливались новыми пенящимися потоками.

Уличные фонари сливались в длинные, дрожащие желтые полосы, тянущиеся в бесконечность. Мотор гудел на одной ноте, но писк в её ушах был гораздо громче.

В голове девушки был не водоворот мыслей, не паника. Сейчас там присутствовал холодный методичный перебор фактов. Сухой и безжалостный, как протокол вскрытия.

Факт: отец. Запах перегара и табака, въевшийся в потемневшие от никотина обои, липкая, немытая плитка на кухне. Его голос, режущий утреннюю тишину: «Чего уставилась, дура? Иди отсюда, не путайся под ногами».

Факт: школьный двор. Осенняя грязь. Девичий смех за спиной, острый, как осколок стекла. Шёпот, долетевший сквозь ветер: «Рыжая, да она же вечно ноет. Не трогай, заразу подхватишь».

Факт: офис. Лицо начальника, расплывающееся в ухмылке, когда он наклонялся слишком близко. «Красавица, если хочешь премию, будь повежливее. Улыбайся, ладно? Ты же у нас милая».

Факт: Алекс. Его спина, уходящая в подъезд с той, другой, у которой был такой же смех, как у тех девчонок во дворе. Её собственные руки, несущие ему горячий ужин в ланч-боксах, который он «забыл» в машине, потому что у него были «срочные дела».

Один факт. Другой. Третий.

Они уже не вызывали эмоций. Они просто были.

Как костяшки домино, выстроенные в идеальный ряд на протяжении двадцати шести лет. Сегодняшняя ситуация была последней костяшкой в этом ряду. Костяшкой, которая больше не толкнёт следующую. Которая стоит на самом краю стола, над бездной.

Линди не заметила, как её нога, тяжелая и окаменевшая, сильнее нажала на педаль газа. Не заметила, как стрелка спидометра поползла вверх, преодолевая разрешённые цифры.

Мир за окном окончательно превратился в смазанную акварель из света и тьмы, где тени зданий сливались с ночным небом, а красные стоп-сигналы впереди растекались, как капли крови на мокром асфальте.

В сознании, поверх «белого шума», всплыла последняя, кристально чистая мысль, лишенная даже оттенка самосожаления или страха:

«Они все правы. Я – открытая дверь. В дверь заходят, не стучась. Берут, что хотят. И уходят, не оглядываясь, потому что за дверью – пустота. Пора её закрыть. Наглухо. Навсегда. Чтобы больше никто не ошибся, сделав мне больно. Чтобы больше никто не услышал этого "плюха" в ничто».

Впереди, на крутом повороте трассы, свет фар выхватил из тьмы и дождя огромный, отбойник, за которым чернела пустота реки и мерцали редкие огни другого берега. Вместо того, чтобы повернуть руль, выжать тормоз, закричать – её пальцы разжались и расслабились на руле.

Мышцы спины, шеи, плеч – отпустило то напряжение, которое копилось в ней, возможно, всю жизнь. Хрупкая, будто тростиночка, девушка, приняла решение, как окончательный, неоспоримый и логичный выход из всех ситуаций её жизни.

Удар был глухим и тяжелым, как удар молота по сырой земле. Резкий, оглушительный звук рвущего металла и бьющего стекла растянулся по округе.

От столкновения мгновенно сработали подушки безопасности, немного увеличив шанс на выживание. Казалось бы, она легко ударилась головой, но сознание, вдруг, резко отключилось… И потом…

Не боль.

Не темнота.

Белое.

Абсолютное, беззвучное, всепоглощающее белое пространство, в котором не было ни верха, ни низа, ни времени.

Только она.

И бесконечный, равнодушный «белый шум», заполнивший собой самую сердцевину того, что когда-то называлось её жизнью.