Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире

Оглавление

Группа авторов. Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире

Предисловие

Благодарности

Глава первая. Магия, дискурс и идеология

Магия

Мое определение магии

Магия как дискурс

План книги

Магия и гендер

Древняя терминология, обозначающая магию

Греческая

Латынь

Иврит

Глава вторая. Варвары, магия и конструирование Другого в Афинах

Возникновение магии как дискурса инаковости

Магия, гендер и опасность в трагедиях

Магия и возмездие в «Медее»

Магия и ошибка в «Трахинянках» Софокла

Магический дискурс и власть в афинской политике

Магия и брачное право

Глава третья. Mascula Libido. Женщины, секс и магия в римской риторике и идеологии

Дискурс «Нечестивая женщина»

Mascula Libido: магия и хищные женщины в римской литературе

Гендерный дискурс и римская идеология

Магический дискурс в римской политике

Глава четвертая. Мое чудо, твоя магия. Ересь, власть и раннее христианство

Магические стереотипы во втором веке

Дискурс чуда

Магия и политические интриги

Христианство, конкуренция и магия

Обвинения в магии со стороны «чужаков»

Христианство и коррозийный дискурс

В соревновании с иудаизмом

Сотворение «еретика»: Симон Волхв

Мужчины-маги и женщины-жертвы

Глава пятая. Осторожность в кошерной кухне. Магия, идентичность и авторитет в раввинистической литературе

Вавилонский Талмуд

Магический дискурс в Вавилонском Талмуде

Магия и сила

Магия и опасные Другие

Социальный контекст, культурные влияния и отношение раввинов к магии

Палестинская набожность и аскетическая сила

Вавилонская магия и сила знания

Магия, текст и сила

Осторожность в кошерной кухне: женщины и магическая опасность

Женское сопротивление: случай Ялты

Женщины, еда и магия

Кулинария и границы сообщества

Еда как метафора секса

Эпилог. Некоторые мысли о магии, гендере и стереотипах

Отрывок из книги

«Волхвы и ворожеи» посвящены социальному происхождению и мотивам, лежащим в основе мощных устойчивых стереотипов о маге и ведьме. В Древнем мире обвинения в магии могли стоить человеку жизни – или как минимум обвиняемый или группа таковых подвергались остракизму. Впрочем, обличения всегда откуда-то да берутся: их корень – страх перед Другим, общественные идеалы и представления об антисоциальном поведении. Таким образом, обвинения в магии и стереотипы о магах и колдуньях отражают ценности и ви́дение, как все устроено в коллективе, использующем эту риторику. В разных культурах эти воззрения будут отличаться, а вместе с ними и образы и идеи, связанные с магией. В книге «Волхвы и ворожеи» рассматриваются самые ранние проявления стереотипов о ведьмах и колдунах в западной литературе, анализируются конкретные контексты, породившие эти стереотипы. Это исследование пересматривает обобщающие определения и редукционистские подходы к изучению магии. Прежде всего я стремлюсь понять факторы, способствовавшие возникновению конкретных стереотипов в определенные исторические периоды.

Для того чтобы раскрыть предпосылки и мотивы предрассудков о магии, я исследую литературу четырех различных эпох и культур Древнего мира: классические Афины, ранний имперский Рим, доконстантиновское христианство и раввинистический иудаизм. Благодаря такому кросс-культурному подходу мне удалось осветить некоторые аспекты древней магии, которые до сих пор оставались незамеченными; такой анализ подчеркивает различия между моделями колдовства в различных древних культурах и исследует связь между стереотипами и социальными факторами, способствовавшими их формированию. Моя позиция такова: магия – это форма дискурса (т. е. совокупность идей, практик и институтов), которая функционирует по-разному в зависимости от социального контекста. Этот дискурс, как я утверждаю, возник в Афинах V века, после Персидских войн, и способствовал формированию ксенофобских представлений о негреческом и нецивилизованном Другом. Затем этот дискурс инаковости мигрировал в Рим и в остальной эллинизированный мир, где адаптировался к местным социальным проблемам, отражая их. В любом из этих случаев ворожба представляет собой форму дискурса, который пытается договориться с властителем, и выступает в этом случае причиной для претензий на силу и легитимность.

.....

Смит также выступает против социальных объяснений магии, которые «переключают внимание от акта и актора на обвинителя и обвинение»[66]. Обвинение в магии вполне может быть уловкой власти, маргинализирующей обвиняемого, но с тем же успехом оно может использоваться членами элитных групп или направлено маргиналами против элиты[67]. Подобный социальный подход, как пишет Смит, также игнорирует возможность того, что магия может рассматриваться как источник власти или престижа в данном обществе, и тот факт, что «„магия“ – это всего лишь один из возможных вариантов из богатого культурного словаря для обозначения инаковости»[68]. Подход Смита – один из самых сложных и нюансированных в рамках исследований магии – он признает социальную функцию магии, с одной стороны, и поощряет поиск ее кросс-культурного эвристического определения – с другой.

Впрочем, ни одна из этих теорий не уделяет должного внимания аспекту магии как результату общих убеждений: как только это понятие появляется в конкретной культуре, оно обретает силу, навсегда меняя отношение к определенным видам практики или людям. Эта новая классификация, как следствие, меняет то, как члены общества реагируют друг на друга и на те практики, места, животных и предметы, которые в той или иной степени отождествляются с конструируемым понятием. Посредством таких ассоциаций расширяется представление о явлении, а также усиливается влияние концепции на умы людей и реальность. Это также открывает новые пути к власти через принятие практик, определяемых сейчас как магические. В другой культуре или в другое время те же самые практики могут и не определять как магические. Очевидно, что именно так и происходит, когда ранее принятые действия внезапно оказываются под запретом после смены режима или когда чуждые практики, привнесенные в общество, считаются неприемлемыми из-за их происхождения. Сами по себе ритуалы нейтральны. Они не поддаются позитивистскому или универсальному определению магии, основанному на типах ритуальных действий (принудительных или автоматических) или социальных местах (маргинальных или несанкционированных). Определенные практики становятся магическими только благодаря общим представлениям членов конкретного общества. Важно подчеркнуть, что ни одно определение магии не является универсальным. Магические представления варьируются от культуры к культуре; более того, магия возникает далеко не в каждом обществе[69]. Как только идея магии появляется, она обретает социальную силу – становится «реальной» для людей, которые в нее верят. Марсель Мосс ближе всех подошел к такому пониманию магии, когда заявил:

.....