Читать книгу Все было нормально. И не очень. Сборник рассказов и стихов - Елена Александровна, Елена Александровна Величко, Елена Александровна Жилина - Страница 1

Все было нормально

Этот город, совсем маленький, приютился у невысокой горы, защищавшей его от холодных ветров Севера. Более половины его домов – одно-двухэтажные, деревянные, давно крашеные уже выцветшей краской.

К главной и единственной площади примыкал такой же единственный рынок, на котором тянулся один навес для торговли зеленью и овощами, а в его четырёх углах теснились невзрачные киоски, каждый – или для мяса, или для молока, или для рыбы, или для метиза. Ещё на рынке, в хорошую погоду, можно было увидеть из ниоткуда появляющихся и также куда-то исчезающих группки странных, с отсутствующими лицами, особ.

Здесь же, на площади, скучились административные, из кирпича, здания, среди которых выделялось своим ростом и вычурной архитектурой отделение Пенсионного фонда. Все здания, что деревянные, что кирпичные, что весь городишко, казалось, покрыт пылью. Даже чахлые редкие кустарники были серыми.

Но, раз в одну – две недели на площадь и рынок высыпала из оранжевого автобуса толпа радостно возбуждённых в ярких одеждах туристов. В городишке была одна настоящая достопримечательность – древняя крепость, стоящая на горе. Собственно, только благодаря этой взметнувшейся к небу крепости, горка казалась горой. Когда-то, давным-давно, крепость надёжно защищала от врагов жителей слободки. А потом, за ненадобностью, защитники оставили мощные серые стены и внушительные великаны-башни. Слободка же стала городом. Некоторое время во внутреннем дворе крепости прихожан встречала церквушка. Но потом, из-за разных обстоятельств, она закрылась, а вся церковная утварь перекочевала в одноэтажный деревянный молельный дом в самом городке.

Но не поросла мхом старая крепость. Теперь благодарные жители берегли свою защитницу. И звали её – Крепость. И через века всё также возвышалась она на горке, величаво и горделиво устремляясь ввысь головами башен, бойницы которых со снисходительным добродушием глядели на прижавшейся к горе город. А когда рассветные лучи освещали её восточную сторону, а потом скользили, оживляя лик Крепости и в полдень освещали всю обращённую к городу Крепость, и к вечеру – её западную сторону, то жителям казалось, что громадный великан, опёршись на правое колено, склонил свою голову над городом, и всматривается в него.

Ныне в Крепости размещался музей, да и сама Крепость была музеем, украшенным изумрудами вечнозелёных кустарников. Оттого, видимо, любимым занятием жителей городка было – прогуливаясь в тёплые воскресные дни среди крепостных сооружений, подниматься и спускаться по отреставрированным ступеням. Правда, многие приходили не столько затем, чтобы прикоснуться к старине и насладиться умиротворяющим видом на поле, городок и речку, но и, хотя неосознанно, полюбоваться на дочку смотрителя музея.

Эмили была, как говорят, поздним ребёнком.

Отец девочки был не молод. Невысокий полноватый, с залысинкой человек, на лице которого навсегда застыла добрая и печальная улыбка, стоически переносил удары судьбы. Сам он с юности служил, и, мотаясь с женой по гарнизонам, всё откладывал детей на потом. Но, схлопотав травму, несовместимую с дальнейшей военной карьерой, вернулся на родину. Теперь можно было жить как в пасторали, полностью предаться тихим семейным радостям. Но всё вышло по-иному.

Муниципалитет выделил военному пенсионеру с женой деревянный домик, всего в сотне метров от Крепости. Жили они тем, что супруг присматривал за старой Крепостью, да водил по древним стенам ненасытных к экзотике туристов. Но главным в их жизни было ожидание рождения дочери.

Младенец в лоне матери развивался хорошо и правильно, а вот роды оказались настолько тяжелыми, что врачи решили прибегнуть к инструментам. Решение, как было установлено позже, оказалось неоправданным; в этом случае необходимо было сделать совсем иное. Малышку извлекли на свет, но головка была сильно сдавлена…

И хотя головка ребёнка со временем приобрела идеальные формы, но.... Девочка позже положенного начала ползать. Ходить и вовсе не получалось. Когда это, благодаря неустанным заботам матери, все-таки удалось, стало ясно – как все этот ребёнок не сможет быть. Заложенная в ней красота расцветала, но болезнь, точно злая ведьма, опутала её нежное тельце своими чарами. Эмилия не могла ровно ставить ножки, руки и плечи подергивались, всё тело перекашивали крупные судороги. Но, в остальном, ум не пострадал..

Мать девочки при родах потеряла остатки здоровья. Со слезами она обняла долгожданное дитя: "Всё не так плохо!". Мать отдала себя без остатка, чтобы как-то скомпенсировать последствия болезни дочери. Бедная женщина застала первые многотрудные шаги своей дочки. Но надолго её не хватило. Обострилась не доставлявшая ранее особых хлопот болезнь, и она покинула свою плачевную юдоль. Она умерла, когда Эмилии пошёл четвёртый годик.

И десяти лет не прошло, как всем стало ясно, что Эмилия со своим точеным станом, рыжими как тёмное золото или летний закат волнами волос, ниспадавшими чуть ли не до пояса, длинными и густыми ресницами, прячущими завораживающий взгляд ярко-зелёных глаз, и кроткая доверчивая улыбка – как всё это выгодно отличало её от остальных девушек городка! И самое строгое жюри конкурса красоты самого высокого уровня единогласно присудили бы ей бриллиантовую корону победительницы, если бы не, но… В прекрасном девичьем теле жило горе, что поселила там нелепая медицинская ошибка. И ещё, чем заметнее становилась красота Эмилии, тем плотнее сгущалась вокруг неё, возможно и неосознанная, серая зависть женской половины городка.

Круглой сиротой Эмилия стала в семнадцать лет. Что было делать бедняжке? Хотя училась Эмилия замечательно, но каких же мук, физических и душевных, стоило ей посещение школы в её маленьком городке! Школу она закончила; учиться дальше – для этого надо было ехать в другой, большой и чужой город. Но как там жить – девушка не представляла. Так и осталась она в крохотном деревянном домике у Крепости. Историю Крепости она знала отлично. Конечно, ходить с толпой туристов ей было тяжеловато. Но, несмотря ни на что, родные камни словно окрыляли больную, и она, внешне без особого труда, словно птица, порхала по крутым ступеням.

Эмилия любила устраиваться на самой верхней площадке смотровой башни. Здесь она плела из бисера сувениры, которые тут же и продавала. А ещё рассказывала предания, да так, что посетители, умолкая, всегда внимали красавице. Умела Эмилия и такое, во что трудно было поверить не увидев воочию. Смотровую башню с площадкой окружала спираль серо-бежевой стены, высотой в своей нижней части не более полуметра, и полутораметровой толщины. Выше, к площадке, стена взлетала на тринадцатиметровую высоту, а её ширина сжималась до полуметра, если не меньше. С детства Эмилия любила запрыгивать на эту стену, и по ней подниматься к площадке. Туристы же поднимались на площадку по нестираемым ступеням внутренней винтовой лестницы в самой башне. Ни в одной из сохранившихся крепостей не было даже близко похожего на такое сооружение. Чему служило в давние времена то, что сейчас воспринималось как смотровая башня, её площадка и стена? Над этим никто не задумывался.

Тело Эмилии, которому не дано было держать баланс, здесь, на стене, распрямлялось. Горделиво поднималась рыжая головка, волны золотых волос плясали по спине. Казалось, что сама жар-птица, легко вспорхнув вдоль стены, взлетала на площадку под возгласы восторженного упоения и восхищения. А другие так не могли, да и не смели. Голова начинала кружиться, стоило хоть слегка перегнуться через медную отполированную ладонями (туристов ли только?) ограду, окружавшую периметр площадки.

Возвращалась Эмилия с площадки тоже по спирали стены. Но, как только Эмилия покидала стену, к ней вновь возвращались передергивающие всё тело судороги. Проводив туристов, она возвращалась на свою площадку и принималась за очередную поделку.

Так прошёл год, другой. Эмилия так и жила в своём домике у Крепости одна. Без какой-либо своей инициативы и желания стала местной знаменитостью. Возможно, как неотъемлемая частица Крепости. Нельзя сказать, что она была постоянно в центре внимания. Но про неё обязательно вспоминали собравшиеся посудачить городские тётушки, когда прочие темы для разговоров были исчерпаны.

Обычно происходило это так. Обсудив работу, мужей, соседей, похвалив пироги соленья, женщины замолкали. Паузу глубоким вздохом прерывала самая сентиментальная:

– А знаете, девочки, я недавно встретила Эмилию.…

– Да? – тут же оживлялись прочие, радуясь возможности помусолить судьбу несчастной, – и как она?

– Да все также, шатается. Неужто вылечить это нельзя?

Дамы задумывались.

– Ну если уж столько лет… Ведь с рождения. Патология, знать.

– Вроде врачи напортачили…

– Да кто же теперь разберет… Да и какая разница.. Результат вон какой.

– А все-таки жалко девочку. Косы, фигура – прелесть просто. Будь здорова, от мужиков бы отбоя не было. Красавица! Замуж бы за олигарха вышла. И работать не надо. Только по салонам.

– Моделью была бы мировой…

–Да! А так… Что ж жизнь-то жестокая такая, сестрицы? Красивая и умная, и на тебе?

– Эмилия-то умная? Дикая, шарахается ото всех.

– Ну, то не её вина. Бедняжка. Её ещё со школы, одноклассники, как волчонка травили. А отпор не могла ведь дать-то. Замкнулась.

– Ну, что людям-то надо?

– Да, известно, что дети жестоки! Вот куда учителя смотрели?

– А родители что ж?

– Знаете, девки, может, встретит ещё хорошего молодого человека? Молодая ещё, восемнадцать ей?

– Нет, девятнадцать. С моим сыном училась.

–Жаль её, жаль. А встретила бы, кто не посмотрел на её болезнь… Но, не такие сейчас…

– Когда у нас инвалидов-то любили…

И все женщины дружно соглашались, что жизнь Эмилии беспросветна. И её жалели. И, конечно, никому и в голову не приходило спросить её саму, а хотела ли она быть моделью или женой толстого олигарха. Или хотя бы просто помочь ей в чем-то. Хотя бы пригласить в свой круг. Но нет. "Ну что Вы, девочки, что о нас подумают? Мы же нормальные-то!".

Конечно, доставалось Эмилии не только заглазно.

Эмилия ходила на рынок за продуктами, хотя, естественно, не любила этого и старалась делать это пореже. Обычно выбиралась тогда, когда приходили скромные деньги, которые государство выделяло обиженным здоровьем гражданам, так как то, что получала Эмилия за работу в музее и за редкие продажи сувениров, было недостаточно на жизнь. И поэтому, раз в месяц, получив от Пенсионного Фонда очередную выплату, она закупалась овощами и зеленью. И шла домой – медленно, с трудом, не глядя ни на кого, погруженная в свои мысли. И напевала, неслышно.

Торговки относились к ней неплохо, бабули советовали, что повкуснее взять. Одна из таких бабушек очень любила Эмилию, делала ей скидки, а по весне и лету норовила ввернуть незаметно в её корзинку кулёк клубники.

Но все же толпу Эмилия не любила. Она устала за свою короткую жизнь от повернутых голов. От вытянутых пальцев. От громкого шёпота несмышлёных малышей:

– Мама, смотри, как тётя идёт!

И для пущей убедительности старались изобразить.

Дети – есть дети. Чего ж на них обижаться? Но матери всегда норовили оттащить подальше, отвлечь своих чад, бросая на Эмилию недобрые взгляды. Особенно – те, бывшие её одноклассницы, что с грехои пополам окончили школу.

Вот и в этот раз, купив картошки – помидоров, взяв в каждую руку по авоське, она пошла обратно. Идти было тяжело, она сильно наклонялась вперёд, косы то вились по спине, то соскальзывали под руки. Простое светло-розовое платье с короткими рукавами (стояла жаркая летняя погода) облепляло её стан. Но фигура её сейчас была искажённой.

Эмилия вышла уже за ограду рынка. Группа женщин стояла тут и обменивалась новостями. Заметив Эмилию, они переглянулись.

– А, Миля, дорогая, здравствуй! – одна, полненькая, в длинной темно-синей юбке и безрукавке с коротко остриженными темными волосами, бойко подбежала к девушке.

– Здравствуйте, -Эмилия, тяжело дыша, поставила сумки на землю.

– Устала? – женщина сочувственно погладила её по руке.

– Ага, -Эмилия дышала тяжело и прерывисто.

Подошли и другие.

– Хорошо выглядишь, Эмилия, – сказала худая женщина.

– Спасибо, – девушка опустила ресницы.

– Да она вообще красавица! – притянула её к себе самая старшая женщина.

– Да, да, да – согласно закивали, закудахтали остальные.

– А чего все одна? Всё дома сидишь? Скучно, небось? -затараторили наперебой тетки.

– Я… да, нет… то есть, не скучно, нет, – залепетала Эмилия, краснея и отводя взгляд.

– Смущаешься, смущаешься, Миля, – с лёгким хохотком потрепала её по плечу первая.

– А ты не смущайся! – пожилая направила прямо в лицо Эмилии широкий и простой взгляд своих голубоватых выцветших глаз, – вона девка какая классная. А что тебя так?… Ну дак и что же. Тебе замуж надо! Обязательно!

– Да…да… – Эмилия ещё ниже потупила свои глаза.

– Конечно-конечно! – засуетились тетки.

– Подружись с девочками! Погуляй!

– Не сиди одна!

– А у меня племянник, он глухой правда, но добрый, хороший парень! Давай познакомлю?

– Спортом надо, спортом заниматься! Тогда хорошо ходить будешь!

– Да, надо! У всех свои проблемы, скажи, Ильинична! Но человек на то и человек, чтобы преодолевать, так ведь?

Эмилия стояла в этом кругу радостно галдящих тёток затравленным зверьком. Какой там спорт, ей неудержимо хотелось прилечь. Она слышала эти разговоры миллион раз. Ничего более мерзкого, чем эти добрые советы, ей не приходилось переживать. Даже травля в школе не шла в сравнение с этим показным сердоболием. Нет, её не били. Не ругали. Так почему было так противно? Потому, что это сборище улыбающихся баб всем своим видом говорило:

– Мы не принимаем тебя, убогая! Будь как мы, покажи, что ты хочешь быть как мы – тогда, мы ещё подумаем, пустить ли тебя к нам!

А чудесные советы про спорт и замужество, про силу духа… Хотела бы Миля посмотреть как эти толстозадые и болтливые, пошлые и вульгарные мымры кинулись бы работать над собой и искоренять пороки. Ну, нет, что Вы. Ильинична ль на шестом десятке гонять стометровку? А у Виктории Степановны диабет на фоне болезненного развода с мужем.

Другие могли. Другим было можно. Они могли курить и пить, дети могли получать двойки и рвать тетрадки. Мужья могли изменять своим женам. Недостатки были у всех. На них имели право все – это же нормально. Но – не Эмилия. Она не имела права на свою болезнь. Это несчастье, которое она не заказывала, было её грехом. Непрощаемым. И вместе с невероятной красотой и неплохими способностями становилось удобнейшей мишенью для камней зависти. Может, в ней видели соперницу, может из-за чего другого… Может от того, что сами были лишены и красоты и беззаботности, которую видели в Эмили. Оттого доброжелательные советы только усиливали отчужденность. Впрочем, навряд ли делалось это сознательно. Несчастные и обиженные жизнью женщины облегчали свои души на той, которую им хотелось видеть ещё более несчастной и обиженной.

Сама же Миля не была ни ангелом, ни святой. И она не могла принять общество, которого отказывалось принимать её. Чего она желала? Хотела ли замуж? Да, возможно, как и все юные девушки. Но мечты об этом были слишком размыты. Наверно, как у Ассоль, которая ждала, когда на синеве моря мелькнет алый парус… Так и Миля надеялась и томилась, вдруг когда-нибудь придёт за ней человек. У него будут добрые глаза. Он не упрекнет её ни словом. А посадил на лощеную спину вороного коня и увезёт. Далеко.

И эти мысли или примерно такие, приходили к девятнадцатилетней девушке… В этом городе многие её ровесницы уже успели выйти замуж, да и стать мамами трёх- пятилетних карапузов..

Но более всего Миля хотела, чтобы этот круг галдящих тёток просто оставил её в покое. Чтобы ей дали право самой решать, что делать со своим прекрасным, но бестолковым телом. Чтобы видели её, а не судороги. Чтобы перестали лезть в душу с разными глупостями. Ведь не изгоняли же добропорядочные матери семейств ни своих лукавых гулящих мужей, ни бандитов сыновей, ни воровок дочек – торговок собою! Почему же болезнь Мили была для них чем-то очень неприличным?..

– Так что давай, Миличка, держись! Начинай, и вперёд! – на разные голоса скрипели кумушки.

– Хочешь, адресок тебе дам?…

– Суки! Дряни! – а ну отстаньте от неё! – резкий хриплый голос точно разорвал мурлыкающее пиление.

Эмилия от неожиданности уронила сумку, которую начала было поднимать. Метрах в трёх от них стоял местный наркоман Венька. Лицо его было красным, он кричал, задыхаясь и плюясь, обзывая почтенных горожанок последними словами. Передних зубов не было, отчего оскал был угрожающим. Кепка съехала набекрень.

– Ты чего, Веня? – изумилась Валентина Степановна.

– На себя посмотрите, уродки жирные! – неистовствовал отщепенец, изрыгая совсем непечатные ругательства, – не смейте её обижать!

– Да кто её обижает? – заохали бабы, – мы ей дело говорим..

– Засуньте это дело себе..! – орал бедняга, – она плачет! Плачет, суки! Но вы тупые, что вы понять можете?

Он злобно сплюнул.

Нет, Миля не плакала. Глаза её расширились, она с удивлением смотрела на "защитника".

– Так, вы и вправду тупые? А ну брысь!

– Э, да он видимо опять под колесами! Пойдемте, девочки! Эмилия, солнышко, до свиданья! Не стесняйся, подходи! Хорошо поговорили!

Совершенно ошарашенная, Эмилия подобрала свои сумки и пошла домой.. Опять поход на базар кончился так неприятно. Не первый раз за неё вступился этот чудак.

Идти было тяжело – дорога к Крепости шла в гору, местность открытая. Да и сама дорога, сложенная более двухсот лет назад из плиток, добытых в каменоломне, гладко обтесанных и плотно пригнанных друг к другу, по истечению времени оставляла желать лучшего. Местами плиток вообще не было, местами основание под ними размыло дождями, и плитки вздыбились. Становиться на них было опасно, можно было поскользнуться. Одна радость, что дорога – не более полукилометра.

Эмилия шла, опустив голову, глядя практически в землю, боясь споткнуться и искалечиться ещё сильнее. И не видела, что Венька так и плетётся за нею от самого базара. В десятке метров, заходя за деревья, пережидая, пока девушка медленно отойдет на большее расстояние. И только когда Эмилия закрыла за собой ворота своего дома, он, тяжело вздохнув, развернулся обратно.

Так и шли дни. Эмилия то ходила по Крепости, то сидела, мастеря фенечки. Улыбалась нежной улыбкой посетителями – веселым, беспечным, нередко с хмельком, несильным, конечно. Слушала беззаботные комплименты, а иногда и извинения. Люди сюда ходили отдыхать. Им ни к чему были чужие беды.

Но из этой шумной гомонящей, смеющейся толпы на неё глядели глаза – со смесью бесконечной тревоги и восхищения. Человек был далеко. Немного близорукая Миля не могла различить черты его лица. Она замечала, что боль в этом взгляде усиливалась, когда она ходила по стене. Камни под ногами точно магнитом удерживали бедное тело. Но, спрыгивая на площадку, девушка чувствовала себя виноватой.

.....

– Красивая девка. Ничего тут не скажешь, красивая девка. Эх, будь она здорова…Померли бы все от неё! Штабелями бы легли…

– Вот и ложись. Раз сам говоришь. Почему бы тебе не жениться? И девку осчастливишь, да и самому с такой красотой разве плохо будет?

– Ну ты сказал… Женись. А сам, что же?

– Я? А что я? Ты прекрасно знаешь, что я женат и у меня три дочери. И если я брошу свою мегеру и женюсь на инвалидке, меня разорвут.

– То-то и оно…

И оба мужчины вытянули шеи в сторону предмета своего разговора. Миля ещё только шла на базар, сумки не оттягивали её плечи, походка была ровнее. То же светло-розовое платье по фигуре. Тяжёлые косы извивались на спине. День был пасмурный, издалека волосы её казались темными. Но даже и на таком расстоянии было видно, как изумительно сложена девушка. Несмотря на все усилия страшной болезни скрыть это.

– Красавица, – вздохнул тот, что был женат. Даже в воскресный день он был одет по-деловому: чёрные брюки и белая рубашка . в руках – дорогая барсетка. Эдакий денди, хотя и без цилиндра. Второй – попроще, джинсы с футболкой. Он был несколько моложе первого. Но держался также уверено.

– Красавица, – вздохнул и он.

– Вот и женись, -посоветовал денди.

– Ты думаешь? – повернулся к нему джинсовый, пытаясь найти в глазах приятеля насмешку.

Но друг смотрел серьёзно.

– А что ты теряешь? Ты свободен. Мимо неё пройти спокойно не можешь. Она тебе нравится?

– Нравится?… Да, конечно. …

– Ну вот. А уж как она тебя любить будет! Девушка хорошая и кроткая. Правда, хозяйка она, не знаю какая, может ли она с этим недугом порхать как Золушка. Ну да это тоже не беда. Ты человек не нищий, можешь и домработницу пригласить…

– Да есть она у меня, – смутился джинсовый, – ты ж знаешь.

– Ну, тогда все! Что тебе мешает?

Молодой предприниматель отвел глаза.

– Видишь ли… Люди. Ну что, скажут, не мог здоровую найти? Как я с нею в свет выйду? Запилят ведь…

– Люди…, – шумно вздохнул в белой рубашке,– Люди… Чужое мнение. «княгиня Марья Алексеевна»… Да-а!

Он замолчал и благословил судьбу, что она не ставит его перед таким ужасным выбором. Он был давно женат. Спутницу свою любил, хоть и мог назвать её мегерой – но только в разговоре с другом детства. Она была обычной внешности. Но – здорова. А на Эмилию заглядывался, как на картинку. Жалея и рассуждая.

Тот, кто в джинсах, вдруг толкнул его в бок:

– Смотри, она вышла!

Сейчас Эмилия двигалась медленно, ссутулившись.

– Слушай, – сказал джинсовый, – давай подвезем её?

– Да, конечно, – согласился денди.

Товарищ его бросился к девушке:

– Эмилия, тебе помочь?

…Машина затормозила у ворот. Эмилия вышла. Она не знала, как следует себя вести в таких случаях.

– Спасибо, – прошептала она, опустив изумруды очей долу.

–Да не за что, – заулыбались мужчины.

– До свиданья, – немного деревянным голосом сказала она.

– До свиданья, до свиданья! Всего доброго!

Надо ли говорить, что этот день был удачным для девушки? Занимаясь какими-то делами (медленно и неуклюже) она напевала весёлые песенки.

Дни бежали дальше. Крепость, бисер. Стена. Взгляды, перегляды. От страстных до брезгливых. Шипение и комплименты.

Двое друзей, подвозившие Милю, были людьми в городке известными. Денди занимал важный пост в муниципальной компании. Его приятель имел собственное дело где-то в центре. Круто, ничего не скажешь, когда тебя первые лица подвозят с рынка!

Но в жизни Эмилии ничего не изменилось. Крепость, толпа, извинения. Вакуум живого общения. Дивный пейзаж за бойницами и стенами. И глаза… Жадные, неведомые глаза…

Два товарища, подвозившие Эмилию, были не единственными её поклонниками. Но про неё вспоминали, как и городские доброжелательницы – по окончании прочих тем.

Это был вечер пятницы. Компания, в которой сидели и два известных героя, активно готовилась к выходным. Какую по счёту кружку пива они пили, сказать бы не смогли.

– Так ты не женишься на Миле? – вдруг грозно обратился один из них к "джинсовому".

– Она не хочет! Мы тут её отвозили, так она только "спасибо" и к воротам… И ни словечка больше..

– Что? Ты её подвозил? И не назначил ей свидание? Ну и дурак же ты, Пашка! – моментально разошелся тот, кто начал разговор.

– Да ладно, Сева, ладно, – замялся Павел.

– Нет, не ладно! – Сева, такой же багровый, как и его клетчатая рубашка, обвел присутствующих мутным взглядом, – ему нравится девушка! Девушка больна! А он ещё чего-то ждёт от нее!

– Сева! – кто-то хлопнул его по спине, – успокойся! Женится Павлик или не женится, это его дело!

– Его? – Сева скинул руку с плеча, – и моё тоже! Мне что, не жалко эту убогую? Она счастья хочет! Так вот. – угрожающе поднял он палец и обратился к замершему Павлу, – если ты не хочешь, то я хочу! Я сам на ней женюсь!

– Сева! – захохотали мужики.

– Цыть! Сказал -женюсь! И у нас дети родятся, красивые как она и здоровые как я! Не ржите, уроды! Не пожалею здоровья! И никого, вот увидите, трясти не будет!

– Ну и Сева! – покатывались товарищи, – уж и о детях подумал! В тебя пойдут!

– А ну тихо! – Сева встал так резко, что тяжёлый деревянный стол со скрипом поехал, царапая пол, – я вот прямо сейчас! Пойду и женюсь на ней!

– Сева! – его попытались усадить, но он оттолкнул их.

– Я сказал – сделаю!

Компания потащилась следом.

Крепость была недалеко.

Сева одним махом взлетел на смотровую площадку. Но столик был пуст – Эмилия не сидела за ним.

– Ничего, – пропыхтел Сева, – она где-то здесь.

Покачиваясь, он подошёл к медной ограде. Прежде чем кто-нибудь из сопровождающих успел его остановить, он, всё ещё держась за ограду, встал на стену.

– Эмилия, – хрипло закричал он! Слышь, красава! Я женюсь на тебе! Пришёл жениться! Выходи! Детей родишь! Не боись, душка, не будут убогими! Я ведь вон какой …ик!

Компания замерла в ужасе. Как бы его образумить и не испугать.

– Милка! – продолжал орать в летний закат пьяный мужик, – Милушка! Выходь! Нас друзья поженят! Прям щас! Слышишь?!

Он оторвался от ограды, сделал шаг по стене… И, вдруг, резко взмахнув руками, полетел вниз. Товарищи онемели, моментально протрезвев. Сгрудились у стены, глядя на распростёртое тело незадачливого жениха.

– Пойдём назад, нас тут не было – скомандовал кто-то.

Они двинулись нестройно, вслух высказывая свои переживания.

Павел замешкался. Они чувствовал вину перед Севой. Облокотившись к ограде, он смотрел на нелепо свернувшегося товарища. Вдруг, точно желая что-то выяснить и понять, он вскарабкался на стену и стал подниматься к площадке. Но не успел он и ступить на неё, как, едва распрямившись, молча полетел вниз…

На другой день город, посудачив по задворкам, только и жужжал об этом страшном случае. Подумать только, из-за убогой со стен кинулись два мужика! Сева скончался в машине "скорой помощи" так и не придя в сознание. Павел с кучей переломов лежал в реанимации.

Былая жалость к Эмилии исчезла без следа. "Ведьма"– скрежеща зубами, перешептывались женщины, окидывая злобными взглядами улицу в поисках виновной.

Но Эмилия ничего об этом не знала. Музей закрыли на неделю на инвентаризацию, при которой надобности в Эмилии не было. А всего в паре десятков километров жила её тётка по отцу, и Эмилия как раз за день до случившегося уехала к ней на несколько дней.

Она вернулась дня через четыре, под вечер, когда одна половина неба покрылась тёмным платом с бледными звёздами, а другая ещё робко золотилась. Чёрным массивом выступала Крепость. Что-то жуткое и величественное чудилось в пирамидальной формы окончаниях башен, озарённых бледным сиянием ночи.

Хотя путь был нетруден, Эмилия решила оставить хозяйские хлопоты на завтра и лечь спать пораньше. Но сон не шёл… Тогда она взяла пледик и отправилась в Крепость.

Постелив у стены на смотровой площадке, Эмилия долго лежала так, глядя в совсем тёмное небо. Прямо перед ней нависал над Крепостью ковш Большой Медведицы, крупный, переливающийся. Она думала. Об этом огромном здании мира. О родителях – ведь где-то там, за ласковыми звёздами были они. О своей судьбе… О жизни без любви и дружеской улыбки.

Сколько времени она так лежала, обращаясь только к Космосу, она не знала. Ночь была тёплой, даже жаркой. Но в какой-то момент сомкнулись веки , и она уснула.

Сон её был глубок, но недолг. Какая-то тень нависла над ней, Эмилия вздрогнула и проснулась.

Чёрные глаза горели совсем рядом. Неровными патлами отросшие волосы падали вдоль изможденного лица.

– Венька! – приподнявшись, охнула Миля.

– Да, – хрипло ответил несчастный, – я пришёл поговорить с тобой.

– О чем? – Эмилия села.

– О чем? – повторил он, – конечно, о тебе.

– Обо мне? – нахмурилась Миля, – зачем это обо мне?

– Да, Миля, о тебе, – Вениамин глубоко вздохнул, – знаешь ли ты, что здесь произошло, пока тебя не было?

– Откуда ж…

– Ну так вот. Два пьяных алкоголика по очереди рехнулись. Орали, что женятся на тебе. Звали тебя. Господи, как хорошо, что ты ушла! Такого скотства я никогда не видел. Прости, я понимаю, что тебе больно.

Он нервно стиснул её руку.

– А потом они влезли на стену, сюда и сорвались.

– Сорвались? – в ужасе переспросила Эмилия, – они живы?

– Да живы, живы, – покривил душой Венька, поморщившись, – чего из-за них переживать? Тебе надо подумать, как жить дальше.

– И как? Как дальше! – сникла Миля.

– Только не говори мне, что тебя всё устраивает! – его пальцы сильнее сжали её запястье.

Миля не смогла выдержать его прямой взгляд.

– Нет, конечно, не всё… Я бы хотела…

Она запнулась и поникла.

– Знаю…

Некоторое время они молчали. Только ветер ворошил листву.

И вдруг Веня заговорил:

– Знаешь ли ты, почему тебя не принимают? Знаешь ли? О, я очень хорошо понимаю! Я ведь такой же, как и ты… Но я, вероятно, заслужил это. … хотя и был мал…

Мои родители были очень хорошими людьми, но им всегда было некогда. У нас был магазин, они работали в нем до ночи, оба. У меня было всё… Но мне было одиноко. И вот когда мне было тринадцать, я попал в компанию, где меня приласкали… Маме было некогда… Их обоих интересовала только моя учёба. А я был отличник. Хороший мальчик… Всё в порядке. А те ребята, и взрослые, отнеслись ко мне хорошо… Тепло… Мы много играли. Потом… Я немного простыл. И один, тот кто играл с нами, сказал, что вылечит меня. Я был идиот! Он сделал мне укол… Надо тебе дальше? Я уже не мог без этого. Я таскал деньги у родителей. Потом у друзей. Стал полным двоечником. Конечно, родители заметили… Но пока поняли в чем дело – я врал и выкручивался, как мог.

В конце концов, я попался. Чтобы достать деньги, украл шубу в школе. У кого, не помню. Ну и… Полиция… До суда, правда, не дошло. А, зря. Они кинулись меня спасать. Нашли центр. Мне стало легче. Но через некоторое время – опять… Опять реабилитация. Когда разбиралось очередное дело, они погибли… Отец сильно переживал, и не справился с управлением…

Веня замолчал, яростно моргая и уставившись во тьму.

– Я не мог работать. Даже дворником и сторожем. Срывался. И уходил в центр.

Он повернулся к девушке.

– Я пропащий человек, Миля. Но пока ещё соображаю… Я наркоман. Я вор и грабитель. Но ты? Разве ты заслужила такое обращение?

Они ищут в тебе порок… Они боятся. А ведь ты прекрасна и очень умна. Не возражай. Я старше тебя, мне двадцать три. Да, ты не знаешь, как вести себя с этим стадом. Ты уходишь, прячешься, но тебе плохо. Ты хочешь к людям, Миля!

Он закашлялся, хрипло и болезненно.

– Но зачем ты говоришь это мне? – певуче спросила Эмилия и сама удивилась своей интонации.

Тёмные, обведенные кругами глаза посмотрели на неё.

– Неужели не ясно? Ведь я люблю тебя. И моё сердце рвётся, когда я вижу этих крыс…

Руки сжались в кулаки.

– Миля… Я охотно был бы с тобой, просто почел бы за счастье. Но что я могу дать тебе? Я несчастный больной наркоман. Миля! Те толстые клуши на рынке ошиблись. Я не был под дозой. Я держусь пока. Но скоро сорвусь, чую. Поэтому ухожу в центр. Но и тебе надо уходить отсюда, Миля! С собой тебя не зову, тебе там не место. Уходи, Миля! Здесь тебе жить не дадут. Смени место, начни новую жизнь! Это единственный совет, который я смею дать тебе. Они хотят чтобы ты изменилась в угоду им, а я говорю: измени место, и ты изменишься сама! Уходи!

По телу Эмилии прокатилась дрожь.

– Но куда? Куда я пойду? – голос её срывался.

– Куда? – Вениамин задумался, – ах, как жаль, что ты не пожелала учиться! Но ведь у тебя есть тётка! Она добрая? Любит тебя?

– Любит…

– Странно, почему ты не живёшь у неё?

– Я не знаю, – Миля облизнула пересохшие губы, – я не думала… А Крепость?

– Крепость? – Вениамин фыркнул, – они стоят того, эти камни?

– Но родители…

– Родители хотели, чтобы ты была счастлива! А здесь ловить нечего. Иди к тётке, а там видно будет. Прямо сегодня, слышишь? Не теряй время. И я отправлюсь. А то трясет…

Он вдруг замолчал, отвел глаза с сверкнувшей тоской.

– Миля, – сказал он наконец, тихо и мечтательно, – я всегда вот переживал, когда ты ходила по стене. Но сейчас прошу… Ты всегда была так прекрасна… Такая сильная, горделивая… Хотя я и боялся очень. Но сделай это для меня сейчас. Да и тебе, наверное, захочется попрощаться.

Эмилия кивнула в знак согласия.

Пока они говорили, забрезжил рассвет. Нежно засветилась бирюза с почти невидимыми фианитами звёзд. А над ещё темным краем долины торжественно заклубилась светлая лента – бело-желтая у горизонта, точно кудри младенца, и бледно-палевая у неба.

Эмилия зачаровано любовалась зарей. Затем обернулась на сидевшего на полу Вениамина и ободряюще тому улыбнулась. Он поднял большой палец.

Миля опёрлась и занесла ногу на стену.

Она распрямилась. Косы, тяжелые рыжие косы запрыгали по спине, когда она сделала несколько шагов вверх по змейке стены. Остановилась, расплела косы. Веня смотрел, не скрывая восхищения на стройную фигурку в лёгком платье. Для баланса Миля держала руки полукругом, и в поднимающихся лучах казалась птицей…

Она поднялась к самой площадке и, не заходя на неё, медленно развернулась, чтобы пойти назад. Но тут её тело затряслось в судорогах, она сильно покачнулась, протянула руку к поручням, но не удержалась, и полетела вниз…

Она лежала на подушке своих густых волос, упав на дорогу с высоты более двадцати метров. Огромная башня нависала прямо над ней. Позвоночник был сломан, и теперь Эмилия не смогла даже пошевелиться. Через неподвижность глядела она ввысь, и глаза её теперь были не изумрудно-зелёные, а ярко голубые, должно быть от страшной боли.

Солнце взошло уже высоко, и с каждой секундой уходила жизнь из Эмилии.

И вдруг тёмная тень закрыла солнце. Чёрные глаза с синевой с ужасом смотрели на неё. Отбросив кудрявую прядку со лба, Вениамин опустился на колени перед девушкой.

– Бедная, – прошептал он.

По его щеке скатилась слеза.

Он взял в руки её голову. И тёмные от крови волосы тяжёлым покрывалом спускались на землю. Вениамин с секунду поглядел на бледное лицо Эмилии. А потом он поцеловал её в губы. Она ответила ему, очень слабо. Но когда он опустил её на землю, она продолжала смотреть на него неестественно синими, как небо над нею, глазами. Но уже не видела ничего.

– Прости, любимая, – сказал он, поднимаясь. А затем пошёл прочь из Крепости, из города, быстро, не оборачиваясь.

А вскоре в крепости показались первые посетители.

– Смотрите, кажется ещё один упал!

– Да это же Эмилия!

– Не может быть! Она никогда не падала!

– Вот и упала! Допрыгалась!

– А может, нарочно? Надоела такая жизнь?

– Совесть проснулась, вот что! Двух мужиков с ума свела!

– Да погодите вы, может это и не она вовсе…

– А может жива, так помочь надо…

Но споры стихли, как только люди увидели скорченное последней мукой тело, и раскинутые сети окровавленных волос. Сквозь полузакрытые веки глядела та же острая синь.

Люди стояли молча. Потом одна женщина вдруг заплакала, а следом и другая начала причитать.

– Ой, вот и отмаялась, горемычная. Так и не нашла себе место в этом мире…

Её хоронили как блаженную. Проститься с убогой, презираемой девчонкой пришло полгорода. Деловые граждане откладывали свои неотложные заботы с тем, чтобы принести парочку алых гвоздик и постоять у гроба.

Кто сокрушался, кто жалел… Женщины плакали. Вечную боль Эмилии теперь уже примеряли на себя.

А прояви горожане капельку чуткости раньше, как знать… Хотя тогда и не стала бы мне известна эта печальная история, повторяющаяся в деревушках, малых посёлках и городках, рай и облцентрах, и столицах нашей необъятной страны.

А могло ли на самом деле всё кончиться не так трагично? Если б не отторгало общество тех, кто отличается от всей нормальной массы… Но если бы и Эмилия, разуверившись окончательно в доброте окружающих, попыталась бы, если и не перенять, то хотя бы нейтрализовать некоторые законы того мира, где ей довелось жить. Ведь ей было дано от рождения мощное оружие – добрая красота. Кто знает, если бы она отдала бы её не камням Крепости, а людям… Люди как люди, не святые, не праведные.

А так – всё было нормально…

Любовь русалки

Устинья шла по весенней солнечной улице. Было то время, когда снег уже давно стаял, но грязь ещё не собиралась сходить с поверхности земли. Деревья стояли голые и чёрные, тоскливо ожидая, когда ленивая весна сошьёт им зелёную одежду.

Но стоило Устинье выйти из узенького и сырого заводского переулка, по которому двигаться следовало крайне аккуратно из-за вольготно раскинувшейся в этом месте лужи, как на неё обрушился каскад пыли и бензинного смрада. Девушке предстояло продолжать путь по бетонному мосту, нависающему над мелкой и грязной городской речкой.

Несмотря на солнце, нежно струящееся с вышины, настроение у Устиньи было самым мрачным. Сегодня она виделась с человеком, которого любила безмерно, не мыслила без которого свои дни, и который в последнее время так тщательно её избегал… Вновь и вновь прокручивала Устинья эпизод такой неприятной для неё встречи. Тяжкой болью отдавались в сердце его слова: «Перестань… что я теперь должен‽… мы так не договаривались… у меня уже другая». Увы, это была очень горькая ошибка, но какое это могло иметь значение …теперь?