Читать книгу Версаль закрытая школа - - Страница 1

ГЛАВА 1: ВРАТА

Конец сентября пах не романтикой дыма и яблок, а страхом и новой кожей. Я сидела в такси, стиснув на коленях потрепанный кожзам своего портфеля, и смотрела на ускользающие за окном сосны. Чем ближе мы были, тем прямее становились их стволы, будто вытягиваясь в струнку перед чьим-то незримым взором.

«Версаль».

Мама произносила это слово с придыханием, как молитву. Папа – с академическим интересом историка, изучающего крепость. Для меня же оно звучало как приговор. Стипендия для «перспективных гуманитариев». Гордость семьи. И моя личная агония.

Такси резко остановилось, упершись в кованые ворота. Не те, сказочные, резные, что я видела на сайте, а простые, строгие, из черного металла. Шофер молча кивнул: дальше – пешком. Я вывалилась на дорогу, и ворота бесшумно поползли в стороны, словно черная пасть.

Дорога к главному зданию была вымощена серым, идеально отшлифованным временем и дождями камнем. По бокам тянулись английские газоны невероятного, ядовито-изумрудного цвета. Безупречность была настолько абсолютной, что по коже побежали мурашки. Это была не красота. Это был дизайн. Дизайн, призванный подавить.

А затем оно возникло – главное здание. Не замок. Цитадель. Серый камень, стрельчатые окна, острые шпили, вонзающиеся в низкое свинцовое небо. Оно не просто стояло – оно нависало. Дышалось внезапно тяжело. Я поправила на плече сумку, ощущая жалкую дешевизну ее материала под пальцами, и сделала первый шаг на территорию, где моя жизнь отныне должна была стать стратегией.

Холл встретил меня гробовым молчанием, нарушаемым лишь далеким, приглушенным эхом шагов где-то наверху. Воздух был густым, как бульон, и пах старым деревом, воском для паркета и чем-то еще – холодным, металлическим, словно аромат замерзших денег. Под ногами расстилался гигантский герб из мрамора разных пород. Потолок терялся где-то в полумраке, и с него свисали громадные хрустальные люстры, пойманные в саваны мешковины – сезон еще не начался по-настоящему.

Их взгляды я почувствовала раньше, чем увидела. Они были везде: из-за колонн, с галерки второго этажа, из полуоткрытых дверей. Не любопытные, а оценочные. Как на аукционе. Они скользили по моим выцветшим джинсам, по немаркой белой футболке, по кроссовкам, купленным на распродаже, и… задерживались на портфеле. На его потертом уголке. Мне захотелось прикрыть его руками, как стыдливое место. Здесь, я поняла мгновенно, твои вещи говорили о тебе громче, чем ты сам. А мои кричали одним словом: «Чужак».

«Элина Светлова?»

Я вздрогнула. Передо мной возник мужчина в темно-сером костюме, который сидел на нем так безупречно, будто вырос вместе с хозяином. Лицо непроницаемое, голос – ровный, лишенный тембра, как голос навигатора.

«Декан Стельмах ждет. Следуйте за мной».

Он повернулся и зашагал, не оглядываясь, в полной уверенности, что я побегу следом, как послушная собачка. Так и вышло. Мы шли по коридорам, где на стенах висели не учебные плакаты, а портреты суровых мужчин и женщин в старинных одеждах. Их глаза, написанные маслом, следили за мной с высокомерным постоянством. Основатели. Мои новые боги, перед чьими алтарями мне предстояло пасть ниц.

Дверь в кабинет декана была из темного дуба. Стельмах оказался человеком с лицом бухгалтера, проверяющего смету. Не старый, не молодой. Его рука, пожавшая мою, была сухой и прохладной.

«Мисс Светлова. Рады видеть одного из наших… уникальных стипендиатов». Он сделал микроскопическую паузу перед словом, и оно повисло в воздухе, обрастая невидимыми кавычками. ««Версаль» – это традиции. Дисциплина. Иерархия. Ваша задача – вписаться, не нарушая установленный порядок. Ваши таланты… – он кивнул в сторону моего досье, – должны служить этому порядку, а не ставить его под сомнение. Вас поняли?»

Это был не вопрос. Это была установка. Я кивнула, сглотнув ком в горле, который состоял из возмущения и страха.

«Отлично. Ваша комната в крыле «Альфа». Для стипендиатов. Ваша соседка, Алина Зарецкая, уже на месте. Она… поможет вам сориентироваться».

Тон давал понять, что «сориентироваться» значило «выучить свое место».

Крыло «Альфа» оказалось не крылом, а башней. Узкая винтовая лестница, запах старой штукатурки и слабый аромат чужого парфюма. Комната №13. Я толкнула дверь.

Комната была… не такой. Узкая, как трюм корабля, с одним высоким окном, упиравшимся в серую стену соседнего корпуса – вид на каменный колодец. Но она была живой. На одной кровати, застеленной казенным серым покрывалом, лежала открытая книга. На другой – уже царил организованный хаос: несколько флаконов косметики, пара фотографий в простых рамках, мягкий плед.

А у окна, спиной ко мне, стояла девушка.

Она смотрела в свое отражение в темном стекле, но не любовалась собой – оценивала. Гладкие волосы цвета спелой пшеницы были собраны в безупречный, сложный узел на затылке, открывавший длинную, белоснежную линию шеи. Строгая белая блузка, темно-синяя юбка-карандаш – униформа, но на ней она выглядела как форма одежды успешного молодого дипломата. Она повернулась.

Лицо было поразительно красивым – славянская, открытая красота с высокими скулами и большими голубыми глазами. Но в этих глазах не было приветствия. Был холодный, моментальный сканирование. Она прошлась этим взглядом по мне с ног до головы за долю секунды, и я снова почувствовала себя товаром. И явно – не высшей категории.

«Элина? Я Алина». Ее голос был приятным, но в нем не дрогнула ни одна струна радости. «Добро пожаловать в ад в формате «плюс». Она махнула рукой в сторону застеленной кровати. «Это твоя. Полки поделены. Ванная – там. Правила простые: не шуми после десяти, не трогай мои вещи без спроса, и, ради всего святого, никогда не оставляй свою стипендиатскую карту на виду в столовой».

Она говорила это так буднично, словно перечисляла расписание.

«Почему?» – вырвалось у меня.

Алина усмехнулась, но глаза остались холодными. «Потому что здесь твоя карта – это клеймо. А твои оценки – единственный щит. Слабость, наивность, эмоции – это смерть. Медленная и унизительная. Запомни с первого дня: ты здесь не чтобы учиться. Ты здесь чтобы выжить».

Она подошла к своему столу и взяла один из флаконков – дорогой крем, я узнала логотип. Ее движения были точными, экономными.

«А ты… как здесь оказалась?» – спросила я, все еще стоя на пороге со своим жалким портфелем.

Алина замерла на секунду. Ее взгляд скользнул к фотографии, где она обнимала мальчика лет десяти с необычно большими и добрыми глазами.

«Так же, как и ты, – ответила она, и в голосе впервые прозвучала усталая нотка. – У меня не было выбора».

В этот момент где-то далеко, в главном корпусе, пробили часы. Глухой, веский бой, от которого содрогнулись камни «Версаля». Первый урок был окончен.

Игра началась.

ГЛАВА 2: КОЖА И ШЕЛК

На следующее утро меня разбудил не будильник, а звук, которого я раньше не слышала: идеально синхронный перезвон колоколов где-то в недрах школы. Он не звонил – он отбивал время. Время Версаля.

Алина уже стояла у зеркала, заканчивая сложный макияж, который делал ее лицо еще более безупречным и чуть старше. На стуле лежали два комплекта одежды.

«Надевай, – сказала она, не оборачиваясь, кивнув в сторону того, что было поближе ко мне. – Униформа. Не вздумай выйти без нее».

Я подошла. Это была… форма. В самом прямом и унылом смысле. Плотная, колючая на ощупь ткань цвета заплесневелой хаки. Некрасивый, мешковатый жакет с грубыми лацканами и юбка-прямоугольник немыслимой длины – почти до щиколоток. К этому полагалась простая белая блузка из дешевого синтетического сатина, которая обещала быть душной, и пара чулок телесного цвета, упакованных в прозрачный целлофан без опознавательных знаков. На груди жакета красовалась простенькая, вышитая машинкой, эмблема Версаля – скрещенные ключ и перо. Ученический билет в мир изгоев.

Я посмотрела на второй комплект. Он висел на вешалке. И это было платье. Строгое, темно-синее, из тонкой, благородной шерсти, с легким, но четким силуэтом. Эмблема на нем была не вышита, а соткана из шелковых нитей, с тонкой серебряной каймой. К нему лежал шелковый шарфик цвета сливок и перчатки из тончайшей лайки.

«А это?» – не удержалась я.

«Форма для элиты, – ответила Алина, нанося последний штрих помады. – Шьется на заказ у определенных портных. Ткань дышит, силуэт подчеркивает, а не скрывает. Эмблема – метка высшего сорта». Она резко обернулась, и ее взгляд упал на мой унылый комплект. «Твоя – из тактической смеси полиэстера и отчаяния. Не мнется, не пачкается, переживет ядерную зиму. И выделяет тебя в толпе, как метка брака. Надевай».

Процесс напоминал облачение в доспехи, но не для битвы, а для капитуляции. Ткань скрипела, жакет сидел на мне, как мешок, а юбка болталась, скрывая все, что можно. В зеркале на меня смотрела тень ученицы провинциальной школы семидесятых. Алина, уже облаченная в свой, точно такой же, но сидевший на ней на удивление сносно, подошла сзади.

«Забудь, как ты выглядишь, – сказала она тихо, глядя на мое отражение. – Сегодня важнее, что ты скажешь. И главное – кому».

Столовая оказалась гигантским готическим залом с дубовыми панелями и длинными обеденными столами. И здесь система проявилась с пугающей наглядностью. Центр зала, под самым высоким сводом и лучшим светом от витражей, занимали столы, заставленные серебряными подстаканниками и фарфоровыми молочниками. Там сидели они.

«Элита, – прошептала Алина, ведя меня к дальним столам у стены, где стояли обычные металлические кувшины. – Смотри, но не пялься».

Я смотрела. Их форма была едина, но на каждом она выглядела уникально. У одной девочки воротничок блузки был отделан тончайшим кружевом, у другого парня под жакетом виднелся жилет с едва заметной, но безупречной вышивкой. Ткань облегала, а не скрывала. Это был не просто дресс-код. Это был статус. Им было удобно. Они смеялись, и их смех звучал громче, свободнее, потому что пространство принадлежало им.

Мы с Алиной взяли подносы (у элиты их просто не было – еду приносили официанты) и сели. Рядом с нами через два места пристроился худой парень в очках, уткнувшийся в планшет. Его форма сидела еще ужаснее, чем на мне, будто он надел ее в полной темноте. Это был Артем.

«Не пытайся с ним заговорить, пока он не закончит утренний обход сетей, – шепотом сообщила Алина. – Он проверяет, не сняли ли нам сегодня какие-нибудь привилегии».

Внезапно гул в зале стих, сменившись приглушенным, почти благоговейным шепотом. В дверях появилась она.

Виктория.

Ее платье-форма было того же темно-синего цвета, но казалось, будто его сшили из куска ночного неба. Оно струилось по ее невероятно хрупкой фигуре, подчеркивая каждую линию. Шелковый шарф был небрежно, но идеально повязан на шее. Ее пепельно-белые волосы были убраны в низкий пучок, от которого не выбивалось ни единой волосинки. Она шла не спеша, с прямой спиной, и ее светло-синие, ледяные глаза медленно скользили по залу, отмечая присутствующих. Рядом с ней, чуть сзади, шагали две девушки. Одна – яркая, смеющаяся (Данила, как позже шепнула Алина), другая – невзрачная, с опущенным взглядом (София, «не запоминай ее лицо, запомни ее опасность»).

«Королева и ее двор, – пробормотала Алина, ковыряя вилкой омлет. – Правило номер два: когда она входит, лучше всего делать вид, что ты очень занят своей едой».

Но я не смогла отвести глаз. Виктория села во главе центрального стола. Не было команды, жеста – просто место оставалось пустым, пока она не заняла его. К ней сразу же подошел слуга с серебряным кофейником.

И тут случилось непредвиденное. Виктория, подняв чашку, обвела зал взглядом – и он остановился на мне. На моем лице, которое, я чувствовала, выражало смесь отвращения и очарования. Наше взгляды встретились на долю секунды. В ее не было ни злобы, ни интереса. Была лишь холодная констатация факта, как если бы она увидела пятно на скатерти. Она медленно, демонстративно отвела глаза, словно стерла меня из поля зрения, и что-то тихо сказала девушке рядом. Та фыркнула.

Жар стыда ударил мне в лицо. Я потупила взгляд в свою тарелку.

«Великолепно, – сухо произнесла Алина. – Ты только что попала в ее поле зрения. Надеюсь, тебе было приятно».

«Я ничего не сделала!» – вырвалось у меня шепотом.

«Ты здесь. Ты новая. И ты смотришь не туда, куда следует. Этого достаточно».

После завтрака была общая лекция по истории искусств в Большом амфитеатре. Амфитеатр был спроектирован так, что все места были обращены не только к кафедре, но и друг к другу. Ты всегда на виду. Я с Алиной протиснулась на свободные места где-то на середине. Элита занимала первые ряды – «партер». Стипендиаты – «галерку».

Лектор, сухой мужчина с бородкой клинышком, уже бубнил что-то о ренессансных паттернах, когда дверь внизу снова открылась. Вошел он.

Марк.

Он не входил, как Виктория. Он появлялся. Без спешки, с легкой, почти ленивой уверенностью. Его форма сидела на нем так, будто он родился в ней. Темная шерсть облегала широкие плечи, белоснежная рубашка под жакетом была расстегнута на одну пуговицу больше, чем положено, галстук слегка ослаблен. Он нес не папку, а кожаную клатч-папку, которую бросил на свободное место в первом ряду, прежде чем сесть. Его волосы были темными, почти черными, и непослушно падали на лоб. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, пополз по рядам.

И снова – он нашел меня. Не случайный взгляд, а прицельный. Его глаза, серые, как дождевая туча, остановились на моем лице. В них не было ледяного безразличия Виктории. Там горел интерес. Не добрый. Любопытство хищника, заметившего незнакомую дичь.

Он не отвел взгляда. Я попыталась, но не смогла. Это была дуэль, и я проигрывала, чувствуя, как краснею. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке. Он что-то сказал сидящему рядом Даниле, тот обернулся, посмотрел на меня и рассмеялся – громко, открыто, вызывающе.

«Идиот, – прошипела Алина у меня в ухе. – Не провоцируй Короля. Он скучает, а ты – новая игрушка».

Лектор, заметив помеху, смолк и строго посмотрел в их сторону. Марк медленно, не спеша, повернул голову к кафедре, давая понять, что аудиенция окончена. Я смогла выдохнуть.

После лекции толпа хлынула в коридор. Меня задевали плечами, оттирали в сторону. Я отстала от Алины и оказалась зажатой у стены возле огромной мраморной статуи какого-то основателя. И тут почувствовала чье-то присутствие сзади. Очень близко.

«Новенькая, – прозвучал низкий, бархатный голос прямо у моего уха. – Стипендиатка Светлова, если я не ошибаюсь?»

Я резко обернулась. Он стоял так близко, что я почувствовала запах – не парфюма, а дорогого мыла, свежего белья и чего-то древесного, опасного. Марк. Он смотрел на меня сверху вниз, все с той же полуусмешкой.

«Вы… ошиблись, – выдавила я, пытаясь звучать твердо, но мой голос дал трещину. – Мне нужно идти».

«Куда? В ваше крыло «Альфа»? – он произнес название с легкой насмешкой. – У вас там, говорят, вид на стену. Поучительно».

«Меня устраивает», – сказала я, пытаясь отодвинуться, но за спиной был холодный мрамор.

«Сомневаюсь, – парировал он, и его взгляд скользнул по моему жакету, по грубой ткани. – Такая… целеустремленная девушка. Должна стремиться к лучшим видам. И к лучшей одежде». Он протянул руку и чуть дотронулся кончиками пальцев до лацкана моего жакета. Его прикосновение было легким, но обжигающим. «Ужасная ткань. Она тебя съест заживо, знаешь ли?»

Я отшатнулась, наконец найдя в себе гнев. «Меня не съест ни ткань, ни чье-то высокомерие. А теперь пропустите меня».

Его брови поползли вверх. Усмешка стала шире, но в глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес. «Ого. Оказывается, у игрушки есть голос. И даже… зубки». Он сделал шаг назад, разводя руки в театральном жесте, давая дорогу. «Проходите, мисс Светлова. Уверен, наши пути еще пересекутся. В этой школе все дороги рано или поздно ведут… к нам».

Я прошла, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Сердце бешено колотилось – от злости, от унижения и от странного, запретного возбуждения. У дверей меня ждала Алина. Ее лицо было каменным.

«Я же просила не провоцировать. Ты только что пообщалась один на один с Марком де ла Руа. Теперь ты не просто стипендиатка. Ты – его новая забава. И Виктория это уже знает». Она вздохнула. «Надеюсь, у тебя крепкие нервы, Элина. Потому что игра только что перешла на личный уровень».

Мы пошли дальше по коридору, где на стенах портреты основателей смотрели на нас с немым укором. Я сжала потные ладони в кулаки, чувствуя, как грубая ткань моего рукава натирает кожу. Это была униформа. Моя броня и моя униформа. И первая битва была проиграна, еще не начавшись.

ГЛАВА 3: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ И ПЕРВЫЕ СОЮЗНИКИ

Следующим уроком была история. Кабинет, прозванный «Склепом», находился в самом старом крыле. Здесь пахло не воском, а пылью веков и желтеющей бумагой. Парты были дубовыми, исчерченными поколениями учеников. Для элиты здесь были установлены специальные, более удобные кресла с подлокотниками в первом ряду.

Преподаватель, профессор Львов, вошел ровно с последним ударом колокола. Он был похож на хищную птицу: острый нос, пронзительные глаза за стеклами очков в старомодной оправе, жидкие седые волосы. Его твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях казался частью интерьера.

«Господа, – начал он, и его голос, сухой и четкий, заполнил комнату без микрофона, – сегодня мы продолжаем тему династических браков как инструмента политики в Европе XVI века. Прежде чем углубиться в детали, давайте освежим базовые понятия. Мисс… – его взгляд, как штык, метнулся в списки и безошибочно нашел новое имя, – Светлова. Стипендиатка. Освежите нашу память. Каковы были три главные цели Габсбургов, достигаемые через матримониальную дипломатию?»

В комнате повисла тишина. Это был классический прием «вызвать новенького». Но вопрос был не каверзным. Он был фундаментальным. Проверка не знаний, а принадлежности. Поймешь ли ты, о каком уровне разговора идет речь?

Я почувствовала, как десятки глаз впиваются в меня. Взгляд Виктории с первого ряда был ледяным и отстраненным. Взгляд Марка, сидевшего через два кресла от нее, – заинтересованно-выжидающим. Алина тихо вздохнула рядом.

Я выпрямила спину, чувствуя, как колючий воротник блузки впивается в шею.

«Во-первых, консолидация внутрисемейных владений и предотвращение их дробления, – начала я, и мой голос, к моему удивлению, звучал ровно. – Во-вторых, создание стратегических союзов против общего врага, в первую очередь, Франции и Османской империи. В-третьих…»

Я сделала микро-паузу, вспоминая споры с отцем за чаем.

«…в-третьих, системное «окультуривание» периферийных территорий путем внедрения австрийской администрации и католической церкви через невест-габсбургинь. Что, впрочем, часто давало обратный эффект и провоцировало национальные восстания».

Тишина стала еще гулче. Профессор Львов не моргнув смотрел на меня. Потом едва заметно кивнул.

«Достаточно подробно для начала. Хотя последний тезис требует доказательств на примере конкретных регионов. Присаживайтесь».

Я опустилась на стул, чувствуя, как под жакетом взмокла спина. Это была не победа. Это был допуск к игре.

«Неплохо, – прошептала Алина. – Ты не упала в обморок. Но теперь все знают, что ты не пустое место. Это и хорошо, и плохо».

После пары я вышла в коридор, чтобы перевести дух. В голове гудело. Мне нужно было уединения, хоть пяти минут. Вместо этого я наткнулась на маленькую сцену у огромного окна-эркера.

Девушка в той же уродливой форме, но с выкрашенной в платиновый цвет прядью в коротких темных волосах и серебряной серьгой в носу, стояла, прислонившись к стене, и зарисовывала что-то в скетчбук. Перед ней, заблокировав проход, стояли два парня из свиты Данилы. Один из них, дородный, с насмешливым лицом, тыкал пальцем в ее рисунок.

«…опять свои уродцев рисуешь, Ворон? – говорил он. – Может, лучше форму почистишь? А то пахнет от тебя не красками, а нищетой».

Девушка, Кира, даже не подняла головы.

«Отойди, Борис. Твое дыхание застилает свет, а мне нужны точные тени».

Парень покраснел.

«Ты что, совсем охренела? Я с тобой разговариваю!»

Он потянулся, чтобы вырвать у нее скетчбук. И тут что-то во мне щелкнуло. Я еще не знала эту девушку, но ненавидела эту сцену. Ненавидела его сытое, самодовольное лицо.

«Извините, – сказала я громко, подходя. – Профессор Львов просил передать, что он ждет вас в кабинете. Кажется, по поводу вчерашнего «инцидента» с поврежденным портретом в библиотеке».

Я соврала. Соврала нагло и без тени сомнения. Я даже не знала, был ли такой инцидент. Но имя Львова и серьезный тон сработали как удар хлыста. Усыпанное веснушками лицо Бориса побелело.

«Что? Но я… это не я…»

«Лучше пойдите и выясните, – сказала я, делая глаза максимально невинными. – Он показался очень… заинтересованным».

Парни переглянулись и, бормоча что-то, заспешили прочь.

Кира наконец подняла на меня глаза. Они были темно-карими, насмешливыми и невероятно усталыми.

«Львов? – фыркнула она. – Он терпеть не может вандализм, но терпеть не может и доносчиков. Ловкий ход, новенькая. Рискованный, но ловкий».

«Меня зовут Элина».

«Знаю. Светлова. Говорят, ты умная. – Она закрыла скетчбук. – А еще говорят, ты умудрилась привлечь внимание самого де ла Руа. Не самый здоровый интерес для выживания».

«Я не привлекала. Он сам…»

«Неважно. В этой мясорубке причина не имеет значения. Имеют значение последствия. – Она сунула карандаш за ухо. – Спасибо, что отвлекла этих идиотов. Но в следующий раз не стоит. Я сама разберусь».

«Как? Дав ему по лицу скетчбуком?»

Уголок ее рта дрогнул.

«Хуже. Я нарисовала бы его в виде очень толстого, плачущего амура. И оставила бы рисунок там, где его точно найдут. У него комплексы по поводу веса». Она повернулась, чтобы уйти, затем обернулась. «Если хочешь увидеть настоящий «Версаль», не тот, что для парада – спустись сегодня после ужина в подвал под старой библиотекой. Если не испугаешься».

И она ушла, ее грубые ботинки глухо стучали по каменному полу.

Вечером, после ужина (опыт унизительного стояния в отдельной очереди за подносом), я вернулась в комнату. Алины не было. Я сидела на кровати, пытаясь читать, но буквы расплывались. В голове крутились лица: насмешка Марка, лед Виктории, усталая насмешка Киры.

Вдруг в дверь постучали. Не так, как стучат люди. Как будто постучали один раз, осторожно.

Я открыла. В коридоре никого не было. На полу лежал сложенный вчетверо листок. Я подняла его. Это была распечатка – план этажа старого крыла библиотеки. Один из коридоров был помечен красным крестиком, а рядом стрелка, ведущая вниз, с надписью от руки: «Система вентиляции. Камера №4 не работает с 12.09. Запасной ключ от кабинета Львова – в книге «Тактикон» на полке F-12. Не благодари.»

Подпись отсутствовала. Но почерк был угловатым, без наклона. Техническим.

Артем.

Это был не жест дружбы. Это был обмен. Я показала, что могу думать и действовать. Он показал, что у него есть ресурсы. Теперь мы были квиты. И, возможно, потенциально полезны друг другу.

Я спрятала бумажку, сердце билось чаще. Кира звала в подвал. Артем дал ключ к возможностям. Алина предупреждала об опасности. Марк наблюдал. Виктория ждала.

Я была не одна в этой каменной ловушке. Я оказалась в самом центре паутины, где каждое движение отзывалось на ее краях. И первый день еще не закончился.

Решение пришло само. Я надела поверх формы темный свитер, взяла фонарик в телефоне и тихо выскользнула из комнаты.

Мне нужно было увидеть настоящий Версаль. Даже если это было страшно. Особенно если это было страшно.

ГЛАВА 4: ПОДЗЕМЕЛЬЯ И ФРЕСКИ

Старая библиотека пахла по-другому. Не пылью и знаниями, а сыростью, плесенью и старой краской. Днем она была заброшена, а ночью превращалась в призрак самой себя. Я шла по коридору, освещая путь тусклым светом телефона, сверяясь с угловатой картой Артема. Красный крестик вел к нише, заставленной стеллажами с папками довоенного образца. За ними я нашла неприметную дверь, окрашенную в тот же грязно-зеленый цвет, что и стены. Надпись «Технический. Вход воспрещен» была почти стерта.

Дверь не была заперта. Она скрипнула, открываясь в кромешную тьму и поток холодного, пахнущего металлом и землей воздуха. Лестница вниз была узкой, железной, с прогнившими ступенями. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг отдавался гулким эхом в каменном чреве.

Я спустилась. Подвал был не просто помещением. Это был лабиринт. Низкие сводчатые потолки, грубые кирпичные стены, оплетенные трубами и проводами. Вода где-то капала, создавая жутковатый, размеренный soundtrack. И тут я увидела свет. Не электрический, а теплый, дрожащий – свет нескольких переносных LED-ламп, расставленных на полу.

Их свет выхватывал из мрака стену. Вернее, то, что было на ней.

Это была фреска. Гигантская, бушующая, незаконченная. Она занимала всю торцевую стену подвала, метров десять в длину и три в высоту. На ней был изображен «Версаль» – но не тот, что сверху. Это была сюрреалистичная, гротескная картина. Центральную башню школы сдавливали гигантские тиски, выкрашенные в золото. Из окон вместо света лились потоки монет и бумажек с оценками «А+». Ученики в изящных формах-панцирях маршировали строем, а их лица были заменены зеркалами, отражающими одно и то же высокомерное, пустое выражение. А внизу, в трещинах фундамента, среди паутины труб и корней, жили другие фигуры. Стипендиаты. Но они не были жалкими. Они были разными. Один, с лицом, скрытым капюшоном, взламывал код из нулей и единиц, плывущий по трубе (Артем?). Другая девушка, похожая на Алину, держала в одной руке маску с улыбкой, а в другой – фотографию мальчика. И в самом центре, из трещины, пробивался росток – хрупкий, но упрямый, и на его единственном листке было нарисовано лицо… моё. Схематичное, но узнаваемое, с глазами, полными вопроса, а не страха.

Я застыла, потрясенная. Это было не вандализм. Это была диагностика. Холодный, яростный, блестящий анализ больного организма под названием «Версаль».

«Нравится?» – раздался голос из темноты.

Кира вышла из-за угла, вытирая руки об испачканную краской тряпку. На ней была не форма, а потертые комбинезон и толстовка. В свете ламп ее лицо казалось сосредоточенным и живым, совсем не таким, как днем.

«Это… невероятно, – выдохнула я. – И опасно. Если найдут…»

«Найдут, – спокойно согласилась Кира, подходя к стене и изучая участок с марширующими зеркалами. – Все находят. Вопрос – когда. И успею ли я закончить. Ты первая, кто видит это целиком. Даже Призрак (она кивнула в сторону, имея в виду Артема) знает только по кускам, которые я ему скидываю».

«Зачем ты это делаешь?» – спросила я, подходя ближе. Краска пахла едко и прекрасно.

«Чтобы не сойти с ума, – просто сказала она. – Чтобы помнить, кто мы на самом деле. Не расходный материал, не «присадка для оздоровления крови», как любит говорить наш декан. Мы – трещина в системе. И рано или поздно, если трещин будет достаточно, вся эта красивая, гнилая конструкция…» – она щелкнула пальцами, – «даст течь».

Она взяла баллончик с краской и добавила несколько алых штрихов в поток монет из окна, сделав его похожим на кровь.

«Алина знает об этом месте?»

Кира фыркнула.

«Алина? Нет. Алина играет в свою игру. Она старается не пачкать руки. Буквально. – Кира повернулась ко мне. – А ты? Зачем пришла? Не из чистого любопытства же».

«Я… не знаю. Мне сказали, что это место настоящее. А сверху все кажется… бутафорским. Как дорогой спектакль, где у меня роль статиста».

«Умно подмечено, – кивнула Кира. – Спектакль. И у них там свои звезды. Твоя новая подруга, де ла Руа, кстати, не самый худший актер. По крайней мере, он иногда смотрит в зал, а не только на свой грим».

«Он не моя…»

«Не важно. Он тебя отметил. Это факт. И знаешь что самое интересное? – Кира присела на ящик, достала пачку сигарет, затем, взглянув на краски, передумала и сунула ее обратно. – Мне кажется, ему этот спектакль осточертел больше, чем нам. Он просто не знает, как соскочить со сцены, не сломав декорации, под которыми похоронен с рождения».

Я молчала, разглядывая фреску. Мое схематичное лицо на листке.

«Почему я здесь? На твоей стене?»

«Потому что ты – переменная, – сказала Кира. – Новый элемент в уравнении. Пока непонятно, станешь ты катализатором распада или тебя просто поглотит и переварит. Но ты нарушила скучный баланс. А я это уважаю».

Вдруг где-то далеко, вверху, гулко хлопнула дверь. Мы замерли. Послышались шаги – не осторожные, как наши, а твердые, уверенные. И голоса.

«…проверить надо. Дежурный сказал, что видел свет».

Голос был мужским, взрослым. Охрана.

Кира мгновенно выключила одну из ламп, погрузив часть стены в тень.

«Надо уходить. Есть второй выход. За мной».

Мы крались между грудами хлама, петляя по лабиринту. Кира знала каждый поворот. Шаги и голоса позади становились все ближе. Луч фонаря мелькнул на стене в паре метров от нас.

«Тут кто-то есть!» – крикнул голос.

Мы рванули бежать. Я споткнулась о какую-то трубу, но Кира схватила меня за руку, не давая упасть. Мы влетели в какую-то низкую арку и оказались в узком служебном тоннеле. Кира толкнула тяжелую заслонку на другом конце, и мы вывалились наружу – в промозглый ночной воздух. Оказались мы за пределами главного корпуса, у глухой стены, заросшей плющом. Звезд не было видно за плотными облаками.

Мы стояли, прислонившись к холодному камню, и тяжело дышали. Адреналин звенел в ушах.

«Близко, – прошептала Кира, и в уголке ее рта дрогнула улыбка. – Забавно. Не находишь?»

«Не очень, – я вытерла пот со лба. – Они найдут фреску?»

«Найдут следы. Лампы, краски. Но саму фреску… я думаю, нет. Она в дальнем углу. Они не полезли так глубоко. Но теперь они в курсе, что подвал обитаем. Придется затихнуть на время». Она посмотрела на меня. «Спасибо, что не впала в истерику».

«Я в истерику впадаю только на уроках математики, – сказала я, и мы обе тихо хмыкнули. Странное, хрупкое чувство camaraderie повеяло между нами в холодном воздухе.**

«Ладно, принцесса из башни, – Кира выпрямилась. – Теперь ты в курсе. У тебя есть выбор: забыть дорогу сюда или стать частью трещины. Не торопись с ответом».

Она кивнула и растворилась в темноте, направляясь к общежитию по тенистой тропинке.

Я же осталась стоять, глядя на черный силуэт «Версаля» против ночного неба. Огней в окнах почти не было. Казалось, он спит. Но я-то теперь знала. Он не спит. Он дремлет. А в его подвалах, в его цифровых щелях, в комнатах вроде моей – зреет тихое, яростное неповиновение.

И у меня теперь был выбор. Идти проторенной, унизительной дорогой стипендиата, стараясь быть незаметной. Или… позволить себе стать той самой трещиной.

Я посмотрела на свою руку, все еще чувствуя, как грубая ткань формы натирает запястье. А потом вспомнила ключ, который дал Артем. И фреску. И вопрос в глазах Киры.

Спектакль продолжался. Но я уже перестала быть просто зрителем. Я вышла за кулисы. И обратной дороги, кажется, не было.

Когда я тихо вернулась в комнату, Алина уже спала, или делала вид, что спит. Я легла и долго смотрела в потолок, где играли отблески уличных фонарей. В ушах все еще стоял запах краски и звук шагов охраны. И тихий, настойчивый шепот: трещина.

ГЛАВА 5: КЛЮЧ И ЗЕРКАЛО

Утро было серым и недружелюбным. Я проснулась от того же металлического звона колоколов, но в этот раз он врезался в виски, как удары молотка. Каждая мышца ныла от напряжения после ночного побега. Я быстро проверила одежду – ни пятен краски, ни следов пыли. Только легкий запах сырости, от которого я старательно надушилась духами Алины, пока та была в душе.

За завтраком я ловила на себе взгляды. Обычные, оценивающие. Ничего нового. Но мне чудилось, что охрана, которую мы с Кирой слышали, уже разнесла весть о нарушителях, и теперь каждый смотритель в столовой знал в лицо одну из них. Я заставляла себя есть овсянку, которая казалась безвкусной пастой.

Алина, напротив, была необычно молчалива. Она пила кофе, уставившись в пространство, ее безупречный макияж не мог скрыть легкую тень под глазами.

«Что-то случилось?» – не удержалась я.

Она медленно перевела на меня взгляд.

«Брат. У него была ночью температура. Мама звонила». Она отпила еще глоток. «Говорят, лекарство помогает. Но нужно следующее. Оно дороже». Она сказала это ровно, без эмоций, как констатируя погоду. Но в ее голубых глазах стояла такая ледяная, отчаянная решимость, что мне стало не по себе. Она была готова на все. Абсолютно на все.

«Алина, я…»

«Не надо, – она резко поднялась, беря поднос. – Сохрани свои сочувствия. Они здесь бесполезны. У тебя сегодня семинар у Львова. Не опаздывай».

И она ушла, оставив меня с тяжелым комом в желудке. Ее беда была реальной, осязаемой. Мои же ночные приключения с фресками вдруг показались ребячеством, игрой в бунт.

Это произошло в тот же день, но до семинара у Львова. После завтрака, в перерыве между парами, я решила зайти в главный холл, чтобы найти справочник по архивам в витрине. Холл был полон народу, смесь элиты и стипендиатов, старающихся держаться своих углов.

Именно там я наткнулась на них. Вернее, они наткнулись на меня.

Марк стоял в центре небольшой группы, куда входили Данила, София и еще пара его приспешников. Они громко смеялись над чем-то. Я попыталась обойти их по краю, уткнувшись в пол, но мой нелепый, мешковатый жакет зацепился за ручку тяжелой дубовой скамьи. Раздался неприятный звук рвущейся ткани – подкладка на локте расходилась по шву.

Я замерла, пытаясь освободиться, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. Смех вокруг стих. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Марком.

«Осторожнее, – произнес он, и его бархатный голос был нарочито громким, чтобы слышали все вокруг. – Мебель здесь пережила войны и революции. Вряд ли она устоит перед натиском… энтузиазма новенькой».

Его друзья захихикали. Я дернула рукав, и ткань порвалась еще больше, обнажив дешевую синюю подкладку.

«Боже, посмотрите на это, – с фальшивым сочувствием сказала София, прикрыв рот рукой. – Кажется, форма не выдержала столкновения с версальским дубом. Может, она не рассчитана на такую активность?»

«Напротив, – парировал Марк, делая шаг ко мне. Его глаза скользнули по рваной ткани, по моему пылающему лицу. – Она рассчитана именно на это. На износ. На стирку в общих прачечных. На незаметное существование. Просто наша мисс Светлова, кажется, еще не усвоила, что здесь нужно двигаться… тише. Меньше. Скромнее».

Каждое слово было точно отточенным лезвием. Он не кричал. Он вещал. И каждое его слово приковывало к нам все больше внимания.

«Оставь ее, Марк, – лениво бросил Данила, но в его глазах светилось веселье. – Она же еще не знает правил».

«Правила как раз для того и существуют, чтобы их учить, – мягко возразил Марк. Он подошел так близко, что я снова почувствовала его запах – дорогой, холодный. Он наклонился, будто изучая повреждение. – Видишь, – сказал он, уже тише, но так, чтобы слышала я и его ближайшее окружение, – это не просто разрыв. Это символ. Ты пытаешься пройти там, где тебе не положено. И система… дает тебе сигнал. Ткань рвется. Понятно?»

Его дыхание касалось моего виска. От унижения и ярости у меня потемнело в глазах. Я хотела крикнуть, дать ему по лицу, но сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Слезы предательски подступили к горлу, но я проглотила их.

«Я поняла, – прошипела я, глядя ему прямо в глаза. В его серых глазах я увила не просто насмешку. Я увидела испытание. Он ждал, взорвусь ли я, заплачу ли, унижусь еще больше. – Система дает сигнал. Спасибо за разъяснение».

Я рванула рукав, окончательно оторвав клочок подкладки, и, отцепившись от скамьи, отшатнулась. Я держалась максимально прямо, чувствуя, как все смотрят на мой рваный рукав.

«О, и она еще и благодарна! – воскликнул Данила с хохотом. – Слышишь, Марк? Тебе спасибо сказали!»

Марк не отвечал. Он следил за мной взглядом, пока я отступала. На его лице не было торжества. Была та же хищная заинтересованность. Я выдержала. Не сломалась публично. И это, похоже, разочаровало его и одновременно… заинтриговало еще больше.

Я вышла из холла, чувствуя, как сотни глаз жгут мне спину. Я не побежала. Я пошла медленно, с гордо поднятой головой, хотя внутри все дрожало. Этот кусок оторванной подкладки болтался, как клеймо. Но теперь в ярости был и страх. Страх, смешанный с адреналином. Он не просто насмехался. Он демонстрировал власть. Показывал мне и всем остальным, что я – ничто. Пыль, которую можно стереть одним движением.

И именно после этой сцены, с трясущимися руками и кипящей от ненависти кровью, я решилась. Решилась на отчаянный шаг. Если система, чьим лицом он был, хочет раздавить меня – я полезу в ее самое сердце. Я воспользуюсь этим чертовым ключом.

И пусть он наблюдает. Пусть следит за мной со своих камер. Я ему что-нибудь покажу.

…После того публичного унижения я не пошла на следующую пару. Я заперлась в уборной на третьем этаже, том самом, куда редко заглядывает даже прислуга, и трясущимися руками пыталась как-то закрепить оторванную подкладку булавкой. Каждое прикосновение к грубой, рваной ткани вызывало прилив новой волны ярости. Его лицо, его насмешливый, бархатный голос, хихиканье его свиты – все это стояло перед глазами.

«Ты пытаешься пройти там, где тебе не положено».

Хорошо. Хорошо, король. Если уж пролезать, так пролезать туда, куда действительно не положено.

Холодный металл ключа в кармане жгло пальцы. Теперь это был не просто рискованный шаг. Это была месть. Пусть маленькая, пусть опасная, но моя.

Я дождалась, когда коридоры опустеют после звонка, и двинулась к кабинету Львова. Адреналин, подогретый злостью, притупил страх. Щелчок замка прозвучал для меня как выстрел стартового пистолета.

Кабинет Львова был таким, каким и должен был быть: цитаделью порядка и подавляющего интеллекта. И он мгновенно приглушил мой гнев, сменив его трезвым, леденящим ужасом. Я – в логове волка. Я порылась в столе, нашла папки, увидела пометку у своего имени («наблюдать. Незаурядно.») – это вызвало странный, горький трепет. Увидела дело Алины и холодный анализ Львова. Система видела все. Все знала. И ничего не меняла.

Именно тогда, когда я уже собиралась уходить, подавленная и растерянная, я увидела в зеркале отражение потайной двери. И за ней – его.

Марк.

Он сидел там, как паук в центре паутины, глядя на экран, где я, такая гордая и мстительная пять минут назад, кралась по его кабинету, как воришка. Вся моя ярость, все мое «вызов» испарились, сменившись ощущением полнейшей, абсолютной глупости. Он все это видел. И позволил. И ждал.

Когда я споткнулась и грохот разнесся по комнате, я уже не чувствовала ничего, кроме ледяного стыда.

Он появился в проеме, блокируя выход. На его лице не было торжества, которое я ожидала. Было… удовлетворение ученого, чей эксперимент дал предсказуемый результат.

«Пунктуальность – вежливость королей, мисс Светлова, – сказал он. Голос был тихим, интимным, после той публичной сцены это звучало особенно издевательски. – Хотя, судя по состоянию твоего рукава, с пунктуальностью у тебя проблемы. Ты задержалась, чтобы зашить раны?»

Я инстинктивно прикрыла рукой рваный локоть, чувствуя, как щеки пылают.

«Это ловушка», – прошипела я, пытаясь сохранить остатки достоинства.

«Тест, – поправил он, делая шаг ближе. Я отступила к столу. – На устойчивость к стрессу. На любопытство. На… злопамятность. Ты провалила первый пункт в холле – позволила эмоциям взять верх. Но второй и третий сдала на отлично. Ты пришла сюда злая. И это… похвально».

«Перестань говорить загадками!» – голос мой сорвался. – «Что тебе от меня нужно? Чтобы посмеяться еще раз? Посмотри, я уже здесь, в твоей ловушке! Смейся!»

Он нахмурился, будто мой всплеск искренности был неожиданным и немного дурным тоном.

«Смех – привилегия дураков вроде Данилы. Мне это неинтересно. Мне интересны механизмы. Ты, например. Ты видишь несправедливость – и идешь не жаловаться, не плакать в подушку. Ты идешь воровать информацию. Примитивно, топорно, но суть верна. Ты пытаешься найти рычаг. Пусть даже не понимая, как он работает».

«Я не…»

«Не ври. – Он перебил меня. – Ты видела дело Зарецкой. И в твоих глазах было не только сочувствие. Была мысль: «Это можно использовать». Не против нее. Против… системы, которая это позволяет». Он снова посмотрел на мой рваный рукав. «Ты думаешь, этот жакет – случайность? Его уродство – дизайнерский провал? Нет. Это продуманная деталь. Чтобы ты всегда помнила, кто ты. Чтобы ты никогда не чувствовала себя комфортно. И знаешь что? Ты не смирилась. Ты его порвала. Буквально».

Он подошел совсем близко. Слишком близко. Я чувствовала исходящее от него тепло.

«Я предлагаю тебе не сделку, – сказал он, и его голос стал почти шепотом, ядовитым и соблазнительным. – Я предлагаю тебе оружие. Информацию. Доступ. Защиту от Виктории, которая уже роет тебе яму за то, что ты посмела посмотреть на нее в столовой. В обмен…»

«В обмен на что?» – выдохнула я. Сердце колотилось где-то в горле. Он пах опасностью и властью.

«В обмен на твое неповиновение, – улыбнулся он. – Я хочу смотреть, как ты ломаешь правила. Как ты идешь против течения. Чем изощреннее, тем лучше. Я дам тебе инструменты, а ты… развлекай меня. Покажи, на что действительно способен человек, которого загнали в угол, но не сломали».

Это было чудовищно. Он хотел сделать из меня свою гладиаторшу. Свое развлечение.

«Ты сумасшедший».

«Возможно. Но я – сумасшедший с доступом ко всем архивам, журналам посещений, камерам в библиотеке… и к тому, что Виктория пытается скрыть в фонде стипендий. Та самая нестыковка. Той, что вполне может привести к исключению твоей художницы-подружки, если ее, например, найдут в запрещенном подвале рядом с вандальными рисунками в ночь прошедшего вторника».

Ледяная волна страха смыла последние остатки гнева. Он знал о Кире. И использовал ее как рычаг.

«Ты… ты бы не посмел».

«Я? Нет. Я просто наблюдатель. Но Виктория – да. И она близка к тому, чтобы все это узнать. У нее есть свои источники среди прислуги. Охрана уже доложила о «подозрительной активности». Осталось лишь сопоставить факты».

Он отступил, давая мне пространство, которое тут же заполнилось грузом его слов.

«Подумай. Но недолго. А пока… – он бросил быстрый взгляд на мой рукав, – советую найти иголку с ниткой. Виктория обожает, когда форма не в порядке. Это повод для выговора. А три выговора…»

Он не закончил. Просто повернулся и скрылся в потайной двери, оставив меня одну среди тихих, всевидящих книг.

Я выползла из кабинета, как призрак. Его слова звенели в ушах. «Развлекай меня». «Оружие». «Виктория близка».

Я шла по коридору, и теперь каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался враждебным. Каждая камера на потолке – его глазом. Рваный рукав жакета был не просто следствием стычки. Это был знак. Знак того, что я вступила в игру, где правила пишет он. И где проигрыш означал не просто унижение, а потерю всего.

Нужно было найти Киру. Нужно было предупредить ее. И нужно было решить. Стать чьей-то пешкой в надежде выиграть? Или попытаться выжить в одиночку, зная, что против меня уже ополчились и королева, и, по сути, сам король, со своей извращенной игрой?

Колокол пробил, заглушая мысли. Я mechanically направилась на следующую пару, но мысли были далеко. В подвале. В кабинете Львова. В его серых, насмешливых глазах, которые видели во мне не человека, а интересный, бунтующий экспонат.

И в глубине души, под страхом и ненавистью, шевельнулось что-то еще. Азарт. Червь любопытства. Что, если он прав? Что, если единственный способ выжить в этой клетке – это начать ломать прутья? И если уж ломать, то делать это с лучшими инструментами.

Но для этого пришлось бы взять их из рук самого тюремщика.

ГЛАВА 6: СОВЕТ В ТРЕЩИНЕ

Найти Киру днем оказалось сложнее, чем ночью. Она не была на обычных парах – то ли прогуливала, то ли у нее было что-то в мастерских. Я металлась по холодным коридорам, каждый звук шагов за спиной заставлял вздрагивать. Казалось, весь «Версаль» смотрел на мой рваный рукав с немым укором. Я натянула поверх жакета свитер, но грубая ткань все равно натирала кожу, напоминая об утреннем унижении.

В конце концов, я вспомнила ее слова про «мастерские». Старое крыло за спортзалом, где когда-то были гончарные и слесарные цеха, а теперь ютились кружки для тех, кому не хватало места в главных студиях. Воздух там пах глиной, маслом и забвением.

Я нашла ее в полутемном помещении, заваленном гипсовыми слепками и покрытыми пылью мольбертами. Она стояла у большого листа бумаги, прикрепленного к стене, и широкими, размашистыми движениями углем рисовала что-то абстрактное и злое. На ней был все тот же заляпанный краской комбинезон.

«Кира».

Она обернулась, и в ее глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью.

«Ты? Что случилось? Ты выглядишь так, будто тебя переехало тем самым привидение из северной башни».

«Нам нужно поговорить. Срочно. И, возможно, не здесь».

Она оценивающе посмотрела на меня, вытерла руки об тряпку.

«Подвал?»

«Слишком рискованно после прошлой ночи. Охрана в курсе. И… не только охрана».

Ее брови поползли вверх. Она бросила уголь в жестяную банку.

«Идем».

Мы вышли через черный ход на задний двор – пустынное место с грудами старого кирпича и чахлыми деревьями. Ветер трепал волосы и забирался под одежду. Здесь, по крайней мере, не было камер.

«Говори», – коротко приказала Кира, прислонившись к холодной кирпичной стене.

Я выдохнула, собрав мысли. И рассказала. Все. Унижение в холле от Марка. Ключ. Кабинет Львова. Потайная комната. Его предложение. И главное – его слова о Виктории, о фонде стипендий, о том, что она близка к тому, чтобы раскопать историю с подвалом и связать ее с Кирой.

Кира слушала, не перебивая. Ее лицо было каменным. Только мышцы на скулах слегка двигались, когда я упомянула Марка.

«Де ла Руа, – наконец произнесла она, и имя прозвучало как проклятие. – Он любит такие игры. Посадить крысу в лабиринт и смотреть, как она бегает. А ты, я смотрю, побежала прямо по его указке. Прямо в его кабинет».

«Я не знала, что это его ловушка!»

«А теперь знаешь. И что? Будешь «развлекать» его? Станешь его личным клоуном?»

«Нет! Но он сказал, что Виктория…»

«Виктория – стерва, но она предсказуема, – резко оборвала меня Кира. – Она действует по правилам, пусть и грязным. А он… он играет в какую-то свою игру, где правила пишет по ходу дела. Доверять ему – все равно что доверять яду в красивой хрустальной рюмке».

«Я не говорю о доверии! Я говорю об угрозе! Если тебя исключат… твои картины…»

«Мои картины переживут, – она махнула рукой, но в голосе прозвучала трещина. – Но да, исключение… это проблема. Мама не переживет второго позора после отца». Она замолчала, смотря в серое небо. «Значит, фреску нужно уничтожить. Сама. Пока они не нашли ее и не приписали мне».

«Уничтожить? Но это же…»

«Это всего лишь краска на стене, Элина. В отличие от моего места здесь, которое, как ни крути, дает мне шанс вырваться из этой помойки, в которую мы с мамой погрузились». Она говорила жестко, но в ее глазах была боль. «Значит, Артема тоже подвела? Он тебе ключ дал?»

«Он… предупредил. Дал инструмент. Как и Марк, в общем-то. Только мотивы разные».

«Мотивы у них всегда разные, но сводятся к одному: им скучно, а мы – живые игрушки, – Кира выпрямилась. – Ладно. Спасибо за предупреждение. Я разберусь с фреской сегодня же ночью».

«Одна? Нет. Я пойду с тобой».

Она уставилась на меня.

«Ты с ума сошла? Тебя уже один раз там почти поймали. Марк тебя уже вычислил. Зачем тебе лишний риск?»

«Потому что я тебя втянула в это, – сказала я с неожиданной для себя твердостью. – Я отвлекла тех идиотов, и на меня обратили внимание. И потому что… потому что если я сейчас отступлю, то он прав. Я – просто игрушка, которая боится даже свою тень. А эта трещина… – я кивнула в сторону школы, – она должна быть больше, чем одна. Иначе ее просто замажут».

Кира долго смотрела на меня, и постепенно каменное выражение ее лица смягчилось, сменившись чем-то вроде уважения.

«Наивная дура, – пробормотала она. – Но ладно. Хорошо. Придешь – поможешь таскать банки. Но если что – беги. И не вспоминай мое имя».

Мы договорились встретиться поздно вечером, после отбоя. Расходясь, Кира бросила через плечо:

«И почини свой проклятый рукав. Выделяешься, как пугало на балу».

Я вернулась в свою башню с тяжелым сердцем, но и с четким планом. В комнате ждала Алина. Она сидела за своим столом, уставившись в ноутбук, но взгляд ее был пустым.

«Где пропадала?» – спросила она, не оборачиваясь.

«Гуляла. – я села на свою кровать и попыталась незаметно осмотреть рваный шов. – Алина… а если бы был способ помочь твоему брату? Не через шантаж и услуги, а… по-другому?»

Она медленно повернулась. В ее глазах вспыхнула опасная, хищная надежда, которую она тут же погасила.

«Нет таких способов. Только деньги. Или влияние, которое конвертируется в деньги».

«А информация? Компромат?»

Она нахмурилась.«О чем ты?»

Я не могла рассказать все. Но я помнила папку в кабинете Львова. «Давление по линии матери-чиновника». Что, если найти того, кто давит? Или найти на него управу? «Просто думаю вслух», – сказала я.

Алина снова уставилась в экран.

«Не думай. Действуй. Или выживай. Все остальное – иллюзия».

Я достала из своего чемодана маленькую швейную игольницу, которую мама положила «на всякий случай». «На всякий случай» наступил. При тусклом свете настольной лампы я принялась зашивать подкладку. Стежки получались кривыми, но крепкими. Каждый укол иглы был маленьким напоминанием: чинить, прятать, притворяться. Чтобы потом, в темноте подвала, можно было снова порвать что-то важное.

Ночью, когда в здании воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых балок, я натянула темные джинсы и свитер поверх пижамы. Алина спала или делала вид. Я, как тень, выскользнула в коридор.

Мы встретились с Кирой у того же служебного входа. На ней был рюкзак, из которого торчали баллончики с черной и серой краской – не для творчества, а для уничтожения.

«Пошли, – только и сказала она. – И тише воды».

Путь в подвал казался втрое длиннее и опаснее. Каждый шорох заставлял замирать. Но на этот раз мы не слышали шагов охраны. Возможно, Марк что-то сделал? Или это было затишье перед бурей?

Фреска в свете наших фонариков выглядела еще более мощной и живой. И еще более уязвимой. Уничтожать это было кощунством. Кира без лишних слов достала баллончик и встряхнула его.

«Подожди, – не удержалась я, положив руку ей на запястье. – Нельзя просто… закрасить. Нужно сфотографировать. Сохранить хоть так».

Кира сжала губы, но кивнула. Я навела камеру телефона, стараясь захватить как можно больше. Свет вспышки выхватил из тьмы бунтующий образ, заставив его на секунду ожить. Потом Кира начала. Черная краска поползла по стене, пожирая детали, превращая сложную композицию в бесформенное пятно. Она работала быстро, безжалостно, но в уголках ее глаз блестело то, что очень похоже на слезы.

Я помогала ей, закрашивая нижние участки. Краска пахла смертью. Мы не разговаривали. Только шипение баллончиков и наше тяжелое дыхание нарушали тишину.

И вот, когда работа была почти закончена, мы услышали шаги. Не сверху, а из глубины лабиринта. Тихие, осторожные. Но их было несколько.

Мы замерли, прижавшись к еще влажной стене. Кира жестом показала на узкий лаз между трубами – наш путь к отступлению. Мы поползли, стараясь не задеть ничего.

Голоса были уже близко.

«…точно здесь. Сигнал был с этой точки».

Это был не голос охраны. Он был молодым. Знакомым.

Мы вывалились в тоннель и бросились бежать, не оглядываясь. За спиной раздался возглас: «Эй! Стой!»

Мы не останавливались. Мы мчались по темным коридорам, сердце выскакивало из груди. Преследователи были быстрее. В какой-то момент я споткнулась, и сильная рука схватила меня за плечо. Я вскрикнула, оборачиваясь для удара…

И увидела Артема. Его бледное, испуганное лицо в свете его же фонарика на телефоне. Рядом с ним был еще один парень, тоже стипендиат, которого я мельком видела в компьютерном классе.

«Тише! – прошипел Артем, отпуская меня. Его глаза метались. – Вы что, с ума сошли? Здесь сейчас обход! Я отследил их по wi-fi датчикам движения!»

«Ты… ты нас преследовал?» – выдохнула Кира, обернувшись.

«Я вас выводил! – он был на грани истерики. – Марк… он дал мне доступ к системе камер на пять минут. Сказал, чтобы я «присмотрел за интересующими его объектами». Я видел, как вы спустились! И видел, как к подвалу движется ночной патруль! Идите за мной, сейчас!»

Без лишних вопросов мы ринулись за ним. Артем, казалось, знал каждый вентиляционный ход и каждую забытую кладовку. Через пять минут мы уже были в безопасной зоне, в глухом техническом отсеке за котельной, где грохот котлов заглушал любой звук.

Мы стояли, опираясь о стены, и ловили ртом воздух.

«Марк, – наконец произнесла Кира, с ненавистью глядя на Артема. – Значит, ты теперь на него работаешь?»

«Я ни на кого не работаю! – огрызнулся Артем. – Он дал доступ. Я воспользовался. Чтобы вас спасти. А вы… вы уничтожили фреску». В его голосе прозвучала неподдельная боль.

«Пришлось», – мрачно сказала Кира.

«Он знал, – прошептала я, осознавая. – Марк знал, что мы придем ее уничтожать. И дал тебе доступ, чтобы ты нас вывел. Он… защитил нас. Или просто сохранил свои «интересующие объекты» для дальнейшей игры».

В тишине, нарушаемой только гудением котлов, это прозвучало как приговор. Мы были пешками. Но пешками, которых король, по какой-то своей прихоти, решил пока не съедать. И это не было облегчением. Это было новой, более изощренной формой несвободы.

«Что теперь?» – спросил тихий парень, которого Артем представил как Леху.

«Теперь, – сказала Кира, вытирая с руки черную краску, – мы знаем, что он следит. И что у него есть свой «призрак» на нашей стороне, хе-хе. – она горько усмехнулась. – А теперь мы идем спать. И завтра… завтра нужно будет решать, как жить с этим знанием».

Мы разошлись. Я шла обратно, чувствуя на руках запах краски и поражения. Марк выиграл этот раунд. Блестяще. Он заставил нас уничтожить наше творение, спасая нас же, и поставил нас в зависимость от его милости. И теперь у него был Артем, косвенно обязанный ему.

Я вернулась в комнату. Алина спала. Я смыла с себя черные следы и легла, уставившись в потолок.

Он называл это «развлечением». Для меня это начинало походить на войну. А на войне, как известно, первое правило – знать своего врага. И, возможно, временно принять его правила, чтобы однажды написать свои.

Но для этого нужно было сначала перестать быть пешкой. И я, кажется, придумала, как это сделать. Начать нужно было с Виктории. Если Марк хотел зрелищ – я дам ему зрелище. Но на своих условиях.

И первым шагом будет не побег, не покорность, а… контр-давление. Нужно было найти ту самую «нестыковку» в фонде стипендий. И найти ее раньше Виктории.

ГЛАВА 7: ПЕРВЫЙ ХОД ПЕШКИ

Мысль не давала мне спать. Марк хотел зрелищ? Хорошо. Но я не буду танцующей обезьянкой, выполняющей его тайные поручения. Если уж играть, то ставить свои фигуры на доске. А для этого нужна информация. Та самая «нестыковка» Виктории.

На следующий день я искала глазами Артема. Нашел я его не в столовой, а в самом неожиданном месте – в оранжерее, затерянном среди папоротников, с ноутбуком на коленях. Лучи зимнего солнца, пробивавшиеся сквозь стеклянную крышу, играли на его очках.

«Нужно поговорить», – сказала я, садясь на соседнюю каменную скамью. Запах влажной земли и тропических растений был густым и чужим.

«Я никому ничего не должен, – буркнул он, не отрываясь от экрана. – Вчера был разовый… сервис. За спасение.»

«Именно поэтому я здесь. Чтобы предложить взаимовыгодный сервис. Ты взламываешь системы. У тебя, наверное, есть доступ к финансовым отчетам? К фонду стипендий?»

Его пальцы замерли над клавиатурой. Он медленно поднял голову.

«Это безумие. Это не студенческие сплетни. Это бухгалтерия. За это реально исключают. И не только из школы.»

«А за вандализм в подвале – нет? – я пристально посмотрела на него. – Марк тебя прикрыл. Но он это сделал не из доброты. У него долгосрочный план. И мы в него входим как расходный материал. Единственный способ не стать расходником – стать полезным настолько, чтобы нас было жалко тратить. Или опасным настолько, чтобы нас боялись трогать.»

Артем снял очки, протер их краем футболки. Без них он выглядел моложе и уязвимее.

«Что ты хочешь найти?»

«То, что ищет Виктория. Только найти первой. Если она что-то скрывает, значит, это можно использовать против нее. Чтобы она оставила в покое Киру. И, может быть, вообще всех нас.»

«Романтический бред, – фыркнул он, но надел очки обратно. – Ты думаешь, такие как она, боятся компромата? У них есть адвокаты, связи, родители…»

«Но у них есть репутация. Им нужно лицо. Особенно ей. Если мы найдем грязь, мы не пойдем в полицию. Мы… дадим понять, что она у нас есть. Создадим паритет страха.»

Он молчал, обдумывая. Его пальцы снова забегали по клавиатуре, но теперь это был нервный, бесцельный танец.

«Доступ к внутренней бухгалтерии сильно защищен. Нужен физический ключ или авторизация с устройства директора или главного бухгалтера. Это почти невозможно.»

«А что насчет… неофициальных отчетов? Переписки? Электронной почты? – Я вспомнила кабинет Львова. – Те, кто распределяет фонды, наверняка обсуждают это между собой. Не официальными письмами, а в мессенджерах или внутренней почте.»

Артем задумался.

«Корпоративный мессенджер… Я пытался. Сильно зашифрован. Но почта… Почта Деканата. Она старая, дырявая. Там могло что-то остаться. Но это тонны писем за годы.»

«Сузь круг. Ищи письма за последний год с ключевыми словами: «стипендиальный фонд», «де Ланж» (фамилия Виктории), «перераспределение», «внебюджетные поступления». И… ищи мое имя. И Алины Зарецкой.»

Он уставился на меня.

«Зачем?»

«Чтобы понять логику. Чтобы увидеть, как они мыслят.»

Артем вздохнул, словно принимая тяжелую ношу.

«Это займет время. И если меня поймают…»

«Тебя не поймают. Ты – призрак. А я… я буду отвлекать внимание.»

«Как?»

«Устрою еще один спектакль для нашего дорогого короля, – сказала я, и в голосе прозвучала непривычная для меня твердость. – Он ждет, что я буду ломать правила. Что ж, я не разочарую.»

Мой план был простым и рискованным. В «Версале» существовала традиция «Час тишины» – раз в неделю, вечером в среду, все ученики должны были находиться в своих комнатах или библиотеке для самостоятельной работы. Перемещения по коридорам без уважительной причины были запрещены. Идеальное время, чтобы быть пойманной там, где не положено.

В среду, ровно в начале «Часа тишины», я надела свою рваную форму (подкладка была зашита, но шов выделялся) и отправилась не в библиотеку, а в крыло элиты. Туда, где были их личные апартаменты. Я не собиралась врываться к кому-то. Мне просто нужно было, чтобы меня видели. Чтобы о нарушении доложили.

Я выбрала коридор, ведущий к кабинетам для самостоятельных занятий элиты – роскошным помещениям с кожаными креслами и кофейными аппаратами. Я просто стояла там, у окна, делая вид, что смотрю в темноту, и ждала.

Менее чем через пять минут меня нашел дежурный преподаватель – молодой ассистент Стельмаха, с лицом, полным самомнения.

«Мисс Светлова! Вы что здесь делаете? Вы нарушаете «Час тишины» и находитесь в неположенном для вас крыле!»

Я изобразила испуг (что было несложно).

«Ой, простите! Я… я искала профессора Львова, чтобы задать вопрос по семинару. Мне сказали, он может быть здесь…»

«Профессор Львов в своем кабинете в главном корпусе, и вы это прекрасно знаете! Это вопиющее нарушение! Следуйте за мной в канцелярию!»

Меня повели по коридорам, и я чувствовала, как из-за дверей на нас смотрят. Отлично. Через час об этом узнает вся школа. А главное – узнает Марк. Мое «неповиновение» будет примитивным, глупым, но публичным. Пока он будет смотреть на этот фарс, Артем сможет работать в тени.

В канцелярии мне выписали выговор за «нарушение внутреннего распорядка и несанкционированное нахождение в закрытой зоне». Это был мой первый официальный выговор. В личное дело. Я приняла его с подобающим видом раскаяния.

Когда я вышла, уже под конец «Часа тишины», в темном переходе между корпусами меня ждал он.

Марк стоял, прислонившись к стене, закутанный в дорогое темное пальто поверх формы. В свете одинокого фонаря его лицо было похоже на маску.

«Поздравляю с первым выговором, – сказал он без предисловий. – Хотя я ожидал чего-то более… изобретательного. Глупое нарушение правила ради самого нарушения. Это уровень разгильдяя Данилы, а не многообещающего бунтаря.»

«Я разогреваюсь, – парировала я, останавливаясь. – А ты что здесь делаешь? Нарушаешь «Час тишины»?»

Он усмехнулся.

«Я освобожден от этих детских игр. Как и Виктория, кстати. Она, между прочим, уже в курсе твоего маленького проступка. И, кажется, решила, что ты просто невоспитанная выскочка без стратегии. Она перестала тебя воспринимать как угрозу. Поздравляю и с этим.»

В его словах была досада. Ему было скучно. Отлично.

«Может, мне и не нужна ее угроза. Может, у меня другие цели.»

«Какие, например?» – в его голосе вновь зазвучал интерес.

«Это было бы неинтересно, если бы я рассказала. Разве не так? Ты же любишь наблюдать и догадываться.»

Я сделала шаг, чтобы пройти мимо, но он ловко сдвинулся, блокируя путь.

«Ты становишься… пикантной, мисс Светлова. Играешь в непредсказуемость. Но я вижу узор. Твое нарушение было нарочито глупым. Оно должно было отвлечь внимание. Вопрос – от чего?»

Ледяной комок сжался у меня в животе, но лицо я сохранила бесстрастным.

«От скуки. От твоего пристального взгляда. Может, я просто хочу, чтобы ты на секунду отвел глаза.»

Он рассмеялся – низко, искренне.

«Вот теперь интересно. Почти убедила. Ладно. Играем дальше. Но учти: Виктория перестала смотреть на тебя, зато я начал смотреть в два раза пристальнее. Удачи с… чем бы ты там ни занималась.»