Читать книгу Палимпсест - - Страница 1

Глава 1: Искусство выжженного листа

Ты просыпаешься от запаха гари, но это не пожар. Это твой мозг. Он медленно, методично тлеет где-то в районе префронтальной коры, оставляя после себя серую, горькую золу несбывшихся сюжетов. Имя моё – Лев Христофорович Шмуклер, и я – писатель. То есть человек, который три года не может написать ничего, кроме списков в блокноте. Списки – это безопасно. «Купить тухлый кефир для эффекта трагедии в желудке», «позвонить матери (не надо)», «темы для великого романа: 1) мужик, 2) мужик, но с пистолетом, 3) мужик с пистолетом и экземой, 4) экзема, её внутренний мир».

Квартира, вернее, комната в хрущёвке, раздолбанной до состояния археологической диггерской ценности, делилась со мной ещё два организма: кот Борис Николаевич, страдавший, судя по взгляду, экзистенциальным кризисом бытия без opposable thumbs, и сосед сверху, дядя Жора, который коллекционировал пустые бутылки из-под белизны и воссоздавал в своей однушке битву при Ватерлоо, используя тараканов в роли французов и немцев. Звуки падения наполеоновской армии сквозь потолок – вот мой саундтрек творчества.

Безденежье – это не просто отсутствие купюр. Это физическая материя, атмосферное давление. Оно вдавливает тебя в пол, заставляет рассматривать узоры на линолеуме в поисках кода да Винчи, который откроет сейф с гонораром. Оно делает из похода в магазин за дошираком экспедицию на Эверест с расчётом калорий до последней крупицы сушёной морковки. Я продал всё, что имело хоть какую-то ценность, включая старую пишущую машинку «Ундервуд» (на неё падал потолок, она была в стиле «пост-советский стук-арт»), и вступил в эру цифрового ничтожества, печатая на ноутбуке с отваливающейся «К», что делало каждое слово похожим на заикающегося философа: «ккккогда ккккровь засохла на ккккухонном ккккранЕ».

Отчаяние – это когда ты начинаешь гуглить «как написать бестселлер за неделю», читаешь статьи бывших копирайтеров, ставших гуру литературного успеха, и понимаешь, что их советы сводятся к «поймать волну», «быть в потоке» и «найти свою нишу». Моя ниша, видимо, находилась где-то между щелью в диване, где завалялась засохшая сметана, и унитазом дяди Жоры, в который он спускал побеждённых тараканов-гренадёров.

Но однажды, в особенно яркий момент, когда Борис Николаевич смотрел на меня с таким презрением, что я почувствовал себя литературным критиком, меня осенило. Осенило не лучом света, а скорее каплей конденсата с промерзшего окна, упавшей прямо на темечко. Если мир отказывается давать мне сюжет, я создам его сам. Не на бумаге. В жизни. Искусственный успех для искусственного творца. Художественная акция длиною в жизнь. Перформанс отчаяния, который, будучи описанным, и станет тем самым романом. Сатирой на всё. На писательские тусовки, на погоню за хайпом, на абсурдность бытия. Я стану куратором собственного падения, режиссёром провала, который выглядит как взлёт. Проект «Глория».

Концепт был прост и гениален, как лом. Я создам литературного персонажа. Не на страницах, а в реальности. Моего двойника, автора-загадки, мистификацию, которая взорвёт маленькое болотце местной богемы. А потом я «найду» его дневник, опубликую его как сенсацию, и мы все будем купаться в деньгах и внимании. Персонаж должен быть идеален: таинственный, травмированный, гениальный и, что критически важно, мёртвый. Чтобы не предъявлял авторских прав. Мне нужен был труп. Но не реальный, конечно. Это было бы уже криминально и не по-паланиковски изящно. Мне нужен был труп-призрак, труп-конструкт.

Я назвал его Аристарх Токмаков. Имя звучало как удар чугунным утюгом по черепу – тяжело и окончательно. Он был писателем-затворником, жившим в заброшенной водонапорной башне на окраине города, писал манифесты о «текстуальной телесности» и «семиотике вырождения», которых, естественно, никто не видел. Он умер при загадочных обстоятельствах, оставив после себя единственную рукопись – роман-лабиринт, роман-вирус. Моя задача была сначала создать миф о Токмакове, а потом «обнаружить» его наследие.

Первый шаг – засветить имя в узких кругах. Я создал десяток фейковых аккаунтов в соцсетях и на литературных форумах. От имени восторженных читателей, случайных знакомых, помешанных исследователей я начал ронять крупицы легенды. «Вы читали Токмакова? Нет? А я видел один листок, найденный возле той самой башни… там были слова, после которых три дня болели зубы». «Слышал, он экспериментировал с записью текста на дрожжевом тесте, а потом пёк из него хлеб и съедал, вбирая сюжет в плоть». «Говорят, его последний роман написан на стенах башни, но прочесть его можно только при определённом угле падения луны, и то, если у тебя астигматизм».

Абсурдность заявлений была их защитой. Это же был performance art. Я сам почти начал верить в этого психа из башни. Особенно после третьей бессонной ночи, когда я писал от его лица манифест «Литература как аутоиммунная болезнь: текст, пожирающий носителя». У меня заныла печень. Я воспринял это как знак.

Параллельно нужно было обустроить «место силы». Заброшенная водонапорка на промзоне была идеальна. Я проникал туда ночами, как крыса-неудачник. На стенах, используя трафареты и баллончик с краской, я начал наносить отрывки «текста» Токмакова. Бессвязные, пугающие, псевдофилософские сентенции: «МОЯ КИШКА ПИШЕТ ШЕДЕВР НИТКОЙ ИЗ ГЛИСТОВ», «СЛОВА ЭТО ЧЕШУЯ НА ТЕЛЕ БОГА-ПРОКАЖЁННОГО», «ВСЕ ВЫ – СНОПИКИ В САЛАТЕ МОЕГО НЕБЫТИЯ». Это было смешно, жутко и отчаянно. Я чувствовал себя идиотом и гением одновременно, что, вероятно, и есть классическое состояние художника.

Одной ночью, когда я, закончив очередную «фреску» (изображавшую схему пищеварения метафоры), спускался по ржавым скобам башни, меня окликнул снизу хриплый голос.

– Эй, Пикассо! Слезай, поговорить надо.

Я чуть не сорвался. Внизу, освещённый тусклым светом разбитого фонаря, стоял мужик в драном камуфляжном плаще и с тележкой из супермаркета, доверху забитой банками. Это был не дядя Жора. Это был квинтэссенция всего маргинального, что плодил этот район. Лицо, будто вырезанное из старой покрышки, глаза – две щелочки от консервного ножа.

– Кто ты? – выдавил я, достигая земли.

– Меня зовут Семён, – сказал он, и голос его скрипел, как несмазанная дверь в ад. – Но все зовут Сёма-Консерва. Я здесь живу.

– В башне?

– Рядом. В котле от старого паровоза. Удобно. Кругло.

Он оказался местным философом-бомжом, своеобразным хранителем этой свалки. И он наблюдал за моими ночными вылазками. Вместо того чтобы сдать меня полиции или просто побить, Сёма-Консерва проявил неожиданный, пугающий интерес.

– Это ты про того… Токмакова понаписал? – ткнул он грязным пальцем в свежую надпись: «ЯЗЫК – ЭТО МОГИЛЬНЫЙ ЧЕРВЬ, КОТОРЫЙ ГОВОРИТ ТВОИМИ ГУБАМИ».

Я кивнул, готовый ко всему.

– Фигня, – отрезал Сёма. – Слишком сложно. Над людями надо смеяться, а не пугать их. Они и так пуганые. Вот смотри.

Он достал из тележки банку тушёнки без этикетки, открыл её перочинным ножом и, зачерпнув мякоть, размазал по бетону рядом с моим текстом. Потом пальцем вывел: «ВАШ БОГ СДОХ ОТ ПОНОСА». И поглядел на меня с вызовом.

– Чувствуешь разницу? Прямо в душу. По утрам тут бабки на помойку ходят, прочтут – день прожит не зря.

И тут меня осенило второй раз. Сёма-Консерва был гением. Гением чистого, нефильтрованного, маргинального абсурда. Он и должен был стать первым «свидетелем», первым адептом культа Токмакова. Я рассказал ему всё. Почти всё. О бедности, о провале, о своём плане. Он слушал, жуя тушёнку, и кивал.

– Значит, нам надо продать этого покойничка? – резюмировал он.

– В общих чертах, да.

– Я в деле, – сказал Сёма. – Но у меня условия. Во-первых, 30% от бабла. Во-вторых, ты вставишь в его книгу мой манифест.

– У тебя есть манифест?

– Он у меня в голове. Я его тебе продиктую. Он про то, что мир – это банка, а мы все – тухлая килька. Глубоко.

Так родился творческий союз. Шмуклер и Консерва. Писатель-неудачник и философ-бомж. Мы дополнили миф о Токмакове народной, брутальной простотой Сёмы. Легенда обрастала плотью. Теперь уже не только в сети, но и в реальности, среди обитателей промзоны, поползли слухи о призраке башни, который говорит устами сумасшедшего консервщика. Сёма выступал на свалке с чтением «апокрифов Токмакова», которые мы сочиняли вместе по ночам, сидя у его котла и запивая чифиром. Это была потрясающая, сюрреалистическая сатира на литературный процесс. Сёма вёл себя как пророк, а его паства – пьяницы, бомжи и потерянные души – внимала, сплёвывая и одобрительно покрикивая. Они стали первыми, искренне верящими в существование Аристарха.

Я начал писать. Впервые за три года слова лились рекой. Я описывал наш же собственный трюк, возводя его в степень метафоры всего. Роман назывался «Башенный синдром». От лица литературоведа, который находит дневники Токмакова, я писал историю его жизни, его безумия, его смерти. Вплетал туда «манифест кильки» Сёмы. Это была мощная, тёмная, смешная и очень грустная проза. Я выкладывал фрагменты в сеть от имени «исследователя», и они начали цеплять. Сначала скептические комменты, потом интерес, потом восторг. «Где это издано?», «Кто этот Токмаков?», «Это величайшая мистификация или гениальная находка?».

К нам приехали первые «паломники» – хипстеры с фотоаппаратами, искатели острых ощущений. Они фотографировались на фоне надписей в башне, искали Сёму для селфи. Сёма, обладавший врождённым чутьём на абсурд, торговал «реликвиями»: ржавыми гвоздями «с башни Токмакова», банками с «воздухом его вдохновения». Мы начали зарабатывать. Сначала копейки, потом – настоящие деньги. Я купил Борису Николаевичу дорогой корм, и он посмотрел на меня с новым, уважительным недоумением.

Именно в этот момент, когда наш план начал работать с пугающей эффективностью, появилась она. Алёна. Журналистка из модного онлайн-журнала, пишущего о современной культуре. Стильная, острая, с глазами, которые видели насквозь. Она пришла не как турист, а как следователь.

– Я хочу найти того, кто это всё придумал, – сказала она прямо, глядя на меня в упор. Мы сидели в убогой забегаловке, и я чувствовал себя её подопытным кроликом.

– Что придумал? – попытался я блеснуть непроницаемостью.

– Токмакова. Весь этот цирк. Это гениально. Это лучший художественный жест за последние пять лет. Но за каждым жестом стоит жёст. Кто он?

Я лгал. Говорил, что просто исследователь, энтузиаст. Но она улыбалась той улыбкой, которая говорит: «Я знаю, что ты врешь, и мне нравится смотреть, как ты изворачиваешься». Алёна стала появляться всё чаще. Она втерлась в доверие к Сёме, который, к моему ужасу, начал таять под её вниманием и рассказывал всё больше «подлинных» деталей, часть из которых мы даже не придумывали. Он начал импровизировать, и его импровизации были блестящи и опасны. Он рассказал ей про «последнюю рукопись» – не просто текст на стене, а некий артефакт, который Токмаков завещал найти «достойному».

– Что это за артефакт? – спросила Алёна, и её глаза горели азартом охотника.

– Книга, – мрачно сказал Сёма, вдохновлённый своим новым ролью. – Книга, написанная не чернилами. А болью. Настоящей. Её можно найти только там, где сходятся три луча: лунный, от фонаря и от горящего мусора. И только если у искателя… пусто в кармане и в душе.

Я готов был убить его. Мы ничего такого не планировали! Но Алёна загорелась. Она решила найти этот артефакт. И её решимость, её вера в миф, который мы создали, были настолько сильны, что начали влиять на реальность. Вернее, на меня. Потому что в какой-то момент, наблюдая за её исступлёнными ночными поисками в промзоне, я понял ужасную вещь. Я влюбился. Влюбился в женщину, которая была влюблена в мою же химеру. В фантом. В Аристарха Токмакова. И чтобы быть ей интересным, мне приходилось быть не собой – жалким Лёвой Шмуклером, а проводником в мир мифа. Я говорил с ней о Токмакове так, как никогда не говорил о своих реальных мыслях. Я цитировал его выдуманные тексты, и она слушала, затаив дыхание. Я стал заложником собственного спектакля.

А затем случилось непредвиденное. То самое, о котором не пишут в учебниках по созданию литературных мистификаций. Настоящая мистика.

Однажды утром, придя в башню, чтобы добавить очередную порцию «пророчеств», я обнаружил новую надпись. Её не было вчера. И её не мог сделать Сёма – он был с похмелья и спал в своём котле. Надпись была сделана тем же баллончиком, что и мои, но почерк… почерк был другим. Угловатым, нервным, совершенно непохожим на мой размашистый стиль или на корявые буквы Сёмы. Она гласила:

«ШМУКЛЕР. ТЫ НОСИШЬ МОЮ МАСКУ, НО ТВОЁ ЛИЦО ПРОГНИЛО ИЗНУТРИ. ТЫ ПЫТАЕШЬСЯ ПИСАТЬ МОЮ БОЛЬЬЮ, НО У ТЕБЯ БОЛИТ ТОЛЬКО ЖИВОТ ОТ ДЁШЕВОЙ ЛАПШЫ. Я ЗДЕСЬ. И МНЕ НЕ НРАВИТСЯ, КАК ТЫ ВЕДЁШЬ МОЮ ПЬЕСУ».

Меня бросило в холодный пот. Это была шутка? Чья-то злая, очень точная шутка? Я оглянулся. Башня была пуста. Только ветер гудел в дырах ржавого металла. Я стёр надпись, стараясь не дрожать руками. Но слова врезались в мозг.

С этого дня всё пошло наперекосяк. Надписи стали появляться регулярно. Всегда, когда меня не было. Всегда – болезненные, точные, бьющие прямо в цель. Они комментировали мою жизнь, мои отношения с Алёной, даже мои тайные мысли. «ОНА ЛЮБИТ ПРИЗРАКА, КОТОРОГО ТЫ ВЫДУМАЛ. КАКОВО ЦЕЛОВАТЬ ЕЁ, ЗНАЯ, ЧТО ОНА ЦЕЛУЕТ ЕГО?». Это было невыносимо. Я подозревал всех: Сёму (но он физически не мог писать в таком стиле), Алёну (зачем?), каких-то посторонних шутников. Но чувство было иным. Так, словно миф, который я создал, материализовался. Так, словно Аристарх Токмаков, раздражённый плохой игрой актёра в своей роли, вышел на сцену и начал диктовать свои условия.

А потом исчез Сёма-Консерва. Не просто ушёл. Исчез. В его котле осталась нетронутая тележка, половина манифеста «Килька», записанного на картонке, и странный предмет: старый, совдеповский карандаш с надкусанным грифелем. Алёна, обнаружившая исчезновение, была в панике. Но не от страха за Сёму, а от восторга.

– Понимаешь? – говорила она, её глаза сияли почти безумным блеском. – Это часть ритуала! Он ушёл, чтобы найти артефакт! Или… или его забрал сам Токмаков! Мистификация зашла слишком далеко, она стала реальной!

Я смотрел на неё и видел, как наша ложь, наша игра, пожирает нас. Сначала она съела мою реальность, теперь, возможно, съела Сёму. А потом взгляд Алёны упал на меня. И в нём была не любовь, не симпатия. Было жадное, ненасытное любопытство.

– Лёва, – сказала она тихо, почти шёпотом. – А что, если ты… не просто исследователь? Что, если ты… знаешь больше? Что, если ты… часть этого? Его голос?

Я не ответил. Я не мог. Потому что в этот момент в кармане у меня завибрировал телефон. Пришло СМС с неизвестного номера. Всего две строчки:

«ПРОДОЛЖАЙ ИГРУ, АВТОР. АКТ ВТОРОЙ НАЧИНАЕТСЯ. СЦЕНАРИЙ МЕНЯЕТСЯ. ИЩИ КОНСЕРВУ В БАНКЕ С НОМЕРОМ 13. П.С. ЕЁ НАДО ОТКРЫТЬ НЕ КЛЮЧОМ. ЧЕРЕПОМ».

Я поднял глаза и встретился с взглядом Алёны. Она смотрела на мой побелевший лицо.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Нет, – прошептал я. – Всё по плану. Всё идёт… как должно идти.

И понял, что уже не я управляю историей. Ею управляет кто-то другой. Или нечто другое. Мой роман вырвался из-под контроля и начал писать меня. А сатира об искусственном успехе превращалась в настоящий мистический триллер, где цена за славу могла оказаться невыразимо высокой. И первой платой, похоже, стал Сёма.

Глава 2: Банка номер тринадцать

Тело не болело. Оно пело. Гимн абсурда на мотив вселенской пустоты. Я стоял на свалке, которая была мне и домом, и храмом, и теперь – местом преступления. Утро пахло горелым пластиком и надеждой, которой не следовало быть. Сообщение на телефоне горело как язва на совести. Ищи консерву в банке с номером 13. Её надо открыть не ключом. Черепом.

Алёна не отходила от меня ни на шаг. Её дыхание было частым, возбуждённым. Она уже не скрывала, что видит во мне не Лёву, а некую фигуру на шахматной доске Токмакова – то ли пешку, то ли ферзя, но точно участника игры.

– Что будем делать? – спросила она, и в её голосе звучала не просьба, а требование соучастника.

– Искать, – ответил я тупо, потому что мозг отказывался выдавать более сложные конструкции.

Банка номер 13. На свалке, где Сёма-Консерва обитал годами, банок были тысячи. Консервных, стеклянных, жестяных из-под краски, химикатов, еды. Целое мегаполисское месторождение ржавого металла. Нумерация могла быть на дне, на крышке, на этикетке. Или её не было вовсе. Это могла быть метафора. Но сообщение было слишком конкретным, чтобы быть метафорой. Черепом. Эта деталь леденила душу.

Мы начали поиски. Алёна – с фанатичным рвением, я – с ощущением, что рою себе могилу. Она фотографировала каждую подозрительную банку, вела заметки в блокноте, бормотала что-то о «символике числа тринадцать в маргинальной эсхатологии». Я же просто переворачивал хлам, и в голове стучала одна мысль: «Сёма, где ты, старый ублюдок? Если это твоя шутка, я убью тебя второпях».

Через три часа, когда солнце начало жестоко припекать, а руки были исцарапаны ржавчиной, Алёна вскрикнула. Не от восторга, а от ужаса. Она стояла возле кучи промышленного мусора, где валялись старые двигатели, и смотрела вниз, зажав рот ладонью.

Я подошёл. Там, в тени от гигантского маховика, аккуратно, почти ритуально, были выставлены тринадцать банок. Старых, деформированных, без этикеток. Они стояли в круг. А в центре круга лежал предмет. Не череп. Пока нет. Это была… банка. Побольше. И на её запотевшей, грязной жести был нацарапан (тем же угловатым почерком, что и надписи в башне) номер: 13.

Алёна протянула руку, но я схватил её за запястье.

– Не надо.

– Почему? Там может быть ключ! Подсказка!

– Там может быть что угодно, – сказал я, и в горле пересохло. – Там может быть часть Сёмы.

Она вырвала руку, но не полезла. Мы стояли и смотрели на эту банку, как древние люди на менгир. Она излучала тихое, зловещее безумие.

– «Открыть не ключом. Черепом», – процитировала Алёна шёпотом. – Это… инструкция? Или угроза?

– Возможно, и то, и другое.

Нужен был череп. Но где его взять? Я огляделся. Свалка была полна «останков» цивилизации: пластиковые черепа игрушек, разбитые телевизоры с похожими на пустые глазницы экранами, круглые ржавые редукторы. Но всё это было не то. Требовалась подлинность. Или её иллюзия.

И тут я вспомнил. У Сёмы был «талисман». Он называл его «Хозяин Свалки». Это был настоящий череп небольшого животного, собаки или лисицы, найденный им давно. Сёма наряжал его в разный хлам – проволочную корону, окурок в глазнице. Он говорил, что череп даёт советы. «Хозяин сказал – сегодня рыться в зелёном контейнере, там будет сюрприз». И ведь часто находил что-то ценное. Я всегда думал, это его бомжеская мифология. Теперь эта мифология оборачивалась против нас.

– У Сёмы был череп, – сказал я. – Он должен быть в его… доме.

Мы двинулись к паровозному котлу. Внутри царил привычный творческий беспорядок: одеяла, книги (Сёма, оказывается, собирал брошюры по садоводству и философии), куча мелочей. Но черепа не было. Его святилище было осквернено. Вместо «Хозяина Свалки» на импровизированном алтаре из кирпичей лежала записка. И снова тот почерк:

«ЗАБУДЬ СТАРЫХ БОГОВ. НОВОМУ БОГУ НУЖНА НОВАЯ ГОЛОВА. ТВОЯ ПОДОЙДЁТ?»

Я схватился за голову инстинктивно, как будто её уже хотели снять с плеч. Алёна прочитала записку и посмотрела на меня не с ужасом, а с каким-то научным интересом.

– Это эскалация, – констатировала она. – Миф требует жертвы. Сначала символической – уход Сёмы. Теперь – реальной. Или опять символической? Трудно сказать.

– Алёна, давай остановимся, – выдохнул я. – Это зашло слишком далеко. Вызываем полицию, говорим, что человек пропал…

– НЕТ! – её крик был резким, как удар ножа. – Ты ничего не понимаешь? Мы на пороге открытия! Токмаков – он жив. Не буквально, но жив! Он действует через пространство, через знаки! Если мы позовём полицию, они всё разрушат. Они не поймут. Они завалят это дело, а Сёму спишут как бомжа, которому надоело жить. Ты хочешь этого? После всего, что он сделал для… для легенды?

Она говорила «для легенды», а не «для нас». Я понял, что для неё Сёма уже перестал быть человеком. Он стал персонажем. Исчезновение персонажа – это не трагедия, а развитие сюжета.

Мне стало страшно уже не за Сёму, а от неё. От этой холодной, одержимой жажды продолжения истории любой ценой.

– Что же делать? – спросил я, чувствуя себя марионеткой.

– Играть по его правилам. Нам нужен череп. Найдём другой.

– Где?

– На свалке полно костей, – пожала плечами Алёна. – Животных. Или… пойдём на заброшенное кладбище за промзоной. Там старые могилы разрыты мародёрами.

Идея ковыряться на кладбище в поисках черепа для открытия банки с номером 13 казалась пиком безумия. Но в моей жизни безумие стало новой нормой. Мы пошли. Заброшенное кладбище «Красный Октябрь» (ирония названия не ускользала) было царством разрухи и вандалов. Мы бродили среди опрокинутых памятников, и я ждал, что из-за любого угла выйдет сам Аристарх Токмаков с баллончиком в руках. Череп мы нашли не в могиле, а в разрушенном склепе. Он валялся среди битого кирпича. Не человеческий, слава богу. Крупный, возможно, собачий. Алёна, не моргнув глазом, завернула его в свой шарф.

– Идём, – сказала она, и в её глазах горел огонь азарта.

Мы вернулись к кругу из банок. Сумерки сгущались, окрашивая свалку в сизые, зловещие тона. Банка номер 13 лежала в центре, немой укор. Алёна вынула череп из шарфа и протянула мне.

– Ты должен сделать это. Ты… ближе к этому всему.

Я взял холодный, шершавый череп. Он был ужасающе легким. Открыть не ключом. Черепом. Как? Ткнуть им в банку? Разбить её?

Я опустился на колени перед банкой. Алёна включила фонарик на телефоне, её рука дрожала. Я поднёс череп к крышке банки. И тут заметил то, чего раньше не видел. На крышке не было стандартного ключа-кольца. Вместо него была… прорезь. Длинная, тонкая щель. По форме она напоминала… черепной шов. Тот самый, что соединяет теменные кости.

Сердце упало куда-то в ботинки. Это была не метафора. Это была инженерная задача. Я перевернул череп. Нижняя часть, где когда-то был позвоночник, имела острый, неровный край. Я примерил. Щель на крышке и край черепа… они подходили. Как ключ к замку.

– Господи, – прошептала Алёна. – Это… безумно гениально.

Безумно – да. Я вставил заостренный край черепа в прорезь. Он вошел с лёгким скрежетом. Я провернул. Раздался сухой, костлявый щелчок. Банка открылась.

Внутри не было записок, не было частей тела Сёмы. Внутри, плотно утрамбованный, лежал свёрток из вощёной бумаги. И пахло. Пахло тушёнкой. Настоящей, советской, с тем самым неповторимым ароматом дефицита и тоски. Я вытащил свёрток. Под ним на дне банки что-то блестело. Я опрокинул её. На землю выпала… консервная открывашка. Старая, ржавая. И на ней была гравировка: «Для следующей двери».

Я развернул бумагу. Это была не бумага, а кусок толстой, грубой кожи. Навозь? Свиная? На ней были выжжены слова. Тот же почерк, но теперь будто выведенный раскалённым гвоздём:

«ШМУКЛЕР. ТЫ ДУМАЛ, ТЫ СОЗДАЁШЬ МИФ. НО МИФЫ ДРЕВНЕЕ. ОНИ ЖДУТ. ТЫ РАЗБУДИЛ ГОЛОДНОГО. ТЕПЕРЬ КОРМИ. СЁМА БЫЛ ЗЕРНЫШКОМ. АЛЁНА – ПЕРВОЙ ПОДЛИВКОЙ. ГЛАВНОЕ БЛЮДО – ТВОЯ ПРАВДА. ПРИНЕСИ ЕГО В БАШНЮ К ПОЛНОЧИ. НАПИШИ ЕЁ НА СТЕНАХ СВОЕЙ КРОВЬЮ. НЕ КРАСКОЙ. ИНАЧЕ ОН СТАНЕТ НАСТОЯЩИМ ТРУПОМ. А ТЫ – НАСТОЯЩИМ УБИЙЦЕЙ. ИГРА В ТЕКСТ ЗАКОНЧИЛАСЬ. НАЧАЛАСЬ ИГРА В ПЛОТЬ. P.S. КРОВЬЮ, ЛЁВА. НЕ ВРИ. ОН ЧУВСТВУЕТ ЛОЖЬ».

Я прочитал это вслух. Голос срывался. Когда я закончил, воцарилась тишина. Только ветер шуршал жестью на свалке.

Алёна первой нарушила молчание. Её лицо было бледным, но глаза горели холодным, нечеловеческим огнём.

– Кровью… – повторила она. – Это… это невероятно. Это чистейший жест! Токмаков стирает грань между творчеством и жизнью, между текстом и плотью! Это то, о чём я писала в дипломе!

– Алёна, тут угрожают убийством! – закричал я. – Тут говорят, что Сёма – зернышко! Что ты – подливка! Это же…

– Метáфора! – перебила она. – Сильная, шокирующая метафора! Никто не будет никого убивать. Это часть спектакля. Проверка на прочность. Последний барьер между нами и истинным наследием Токмакова. Ты должен это сделать, Лёва. Ты должен принести свою правду.

– Какую правду? – бессильно прошептал я. – Что я нищий, бездарный чмошник, который придумал всё это от безысходности?

– Да! – воскликнула она с пылом. – Именно эту! Правду о неудачнике, который создал бога, чтобы почувствовать себя человеком! Это гениально! Это честно! И он… Токмаков… он требует этой честности. Он требует расплаты иллюзией за иллюзию.

Я смотрел на неё и понимал, что она сошла с ума. Красиво, интеллектуально, но окончательно. Миф заразил её. И она требовала от меня кровавой жертвы на его алтарь. Буквально.

– А если я не пойду?

– Тогда Сёма умрёт по-настоящему, – сказала она без тени сомнения. – И ты будешь виноват. Потому что это ты начал эту игру. Ты создал Токмакова. А теперь он требует автономии. Ты обязан пройти путь до конца.

До конца. Какой конец? Моя смерть? Её смерть? Написание романа кровью на ржавой стене? Я посмотрел на открывашку в руке. «Для следующей двери». Значит, это ещё не конец. Это только начало какого-то кошмарного квеста.

Час до полуночи. Я был в своей комнате. Борис Николаевич смотрел на меня с немым укором, потом подошёл и ткнулся мордой в колено. Единственное живое существо, которое любило меня не за Токмакова. Я взял его на руки, прижал. Он терпел.

Передо мной лежали инструменты: новый, дешёвый канцелярский нож, купленный в круглосуточном ларьке, и пустой баллончик от краски, который я предварительно вымыл. План был таков: порезаться неглубоко, налить немного крови в баллончик, добавить воды (чтобы растянуть), встряхнуть и… писать. Писать свою «правду». Это же театр. Я не собирался истекать кровью за искусство. Хватит капли. Символично.

Но чем ближе было время, тем больше я чувствовал, что это не сработает. «ОН ЧУВСТВУЕТ ЛОЖЬ». Кто он? Тот, кто пишет записки? Или сам миф, оживший в коллективном безумии?

В 23:30 я вышел. Алёна ждала меня у подъезда. Она молча шла рядом. Мы не разговаривали. Дорога до промзоны казалась похоронной процессией. Башня высилась в лунном свете, как чёрный гнилой зуб, вросший в десну неба.

Внутри было темно и страшно. Фонарик выхватывал наши же старые надписи, которые теперь выглядели как детские каракули. Я достал баллончик. Рука дрожала. Алёна стояла в стороне, наблюдая. Ждала спектакля.

Я приставил нож к кончику пальца. Больно. Я всегда боялся боли. Сделал легкий надрез. Тёплая кровь выступила каплей. Я поднёс палец к горлышку баллончика, выдавил несколько капель. Жидкость внутри окрасилась в слабый розовый цвет. Этого мало. Слишком мало. Это будет не «кровью», а «водой с примесью крови». Он почувствует ложь.

С отвращением к себе, я приставил нож к ладони, под основание большого пальца. Место, где порезы болезненны, но неопасны. Глубже. Кровь хлынула сильнее. Я поймал её струйку в баллончик. Темно-красная струя смешалась с водой. Стало темнее. Достаточно.

Я заклеил порез куском пластыря, который предусмотрительно взял. Рука пульсировала болью. Теперь надо было писать. Но что? Правду.

Я поднял баллончик, встряхнул его. Подошёл к самой большой, чистой стене. Нажал на распылитель.

И понеслось. Я не думал о стиле, о паланиковских завихрениях. Я выплёскивал ту самую правду, которую Алёна считала гениальной. «Я ЛЁВА ШМУКЛЕР. Я НИЧТО. Я ПРИДУМАЛ ТОКМАКОВА ОТ ТОГО, ЧТО МНЕ НЕЧЕГО БЫЛО ЕСТЬ. Я ВОРОВАЛ У БОМЖЕЙ И СУМАСШЕДШИХ, ЧТОБЫ КАЗАТЬСЯ ГЛУБОКИМ. Я ВЛЮБИЛСЯ В ДЕВУШКУ, КОТОРАЯ ВЛЮБЛЕНА В МОЮ ЖЕ ВЫДУМКУ. Я ТРУС. Я ЛГУН. МОЙ РОМАН – ЭТО ТОШНОТА, ПЕРЕЛИТАЯ В WORD. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МОЮ ДЫРУ. ЗДЕСЬ НИЧЕГО НЕТ. И ЭТО ВСЯ ПРАВДА».

Брызги красно-бурой жидкости летели на стену, стекали потеками. Это было отвратительно, пахло железом и отчаянием. Я писал, пока баллончик не опустел. Отступил на шаг. На стене краснел манифест самоуничижения. Искренний. По-настоящему.

И тогда в башне что-то щёлкнуло. Негромко. Как будто сработал замок. Мы обернулись. Из темноты, из угла, куда не падал свет фонарика, вышел человек. Не Сёма.

Это был мужчина лет сорока, в чистой, но немодной одежде, с аккуратной стрижкой и пустым, безразличным лицом. В руках у него был планшет. Он посветил им на мою надпись, сфотографировал. Потом посмотрел на нас.

– Спасибо, – сказал он ровным, бесцветным голосом. – Материал получен. Сессия завершена.

– Кто вы? – хрипло спросила Алёна, наконец выйдя из ступора.

– Меня зовут Виктор. Я куратор проекта «Глория-2». Или, как вы его называете, – он сделал небольшой паузу, – Аристарх Токмаков.

Мир не рухнул. Он просто треснул по швам, и из трещин полезла какая-то иная, мерзкая реальность.

– Какой… проект? – смог выдавить я.

– Художественно-социальный эксперимент по созданию и управлению мифом в цифровую эпоху, – отчеканил Виктор. – С финансированием от частного фонда современного искусства. Ваша активность, Лев Христофорович, была обнаружена нами на ранней стадии. Мы решили не вмешиваться, а наблюдать, изредка… подталкивая процесс в нужное русло. Вы оказались прекрасным, очень продуктивным неосознанным перформером.

Я почувствовал, что меня сейчас вырвет.

– Это… вы писали записки? Вы похитили Сёмку?

– Записки – да, – кивнул Виктор. – Это была часть драматургии. Мы усиливали конфликт, углубляли миф. Что касается Семёна… Он не похищен. Он – наш штатный сотрудник. Актор. Всю свою «бомжескую» жизнь он играл по нашему сценарию. Очень талантливый человек, кстати. Метод актёрской работы у него, правда, своеобразный.

Из темноты за Виктором вышел Сёма-Консерва. Тот же, но не тот. Он был чист, выбрит, и одет в простую, но новую одежду. На лице не было и следа прежнего помешательства. Только усталая профессиональная улыбка.

– Привет, Лёва, – сказал он. – Прости за кидок. Работа такая. Ты молодец, отыграл на ура. Особенно с черепом – это была моя идея, кстати.

Я смотрел на него и не верил. Вся его философия, его манифест кильки, его ночные бдения у котла… Всё было спектаклем. Постановкой.

– А… кровь? – прошептал я, поднимая залитую красным ладонь.

– Необходимая жертва для завершения акта, – пояснил Виктор. – Зритель должен верить. А лучший зритель – это вы сами. И ваша подруга. Искренние эмоции – бесценны. Мы их записывали. – Он показал на маленькие, почти невидимые камеры, встроенные в стены башни.

Алёна молчала. Её лицо было искажено. Но не яростью, не разочарованием. На нем читалась… растерянность. И странное, еще большее возбуждение.

– Значит… Токмакова не существует? – тихо спросила она.

– Существует, – поправил Виктор. – Как концепт. Как продукт коллективного творчества. Вы, Лев, Семён, интернет-пользователи, эта девушка… вы все вместе создали живого, дышащего мифологического персонажа. Мы лишь направляли процесс и документировали его. А теперь мы его… упаковываем.

– Упаковываете?

– Книга «Башенный синдром» будет издана как «найденная рукопись Аристарха Токмакова». С нашим предисловием-исследованием. Выставка в арт-центре «Винзавод»: фотографии, видео с камер наблюдения, артефакты – этот баллончик, череп, банка номер 13. Перформанс о том, как рождается современный миф. Это будет сенсация. Вы оба, – он кивнул на меня и Алёну, – будете соавторами. Конечно, с гонораром.

Мне предложили деньги. За всё это. За моё унижение, за мою кровь, за моё отчаяние. И это было самое мерзкое. Потому что часть меня, та самая, что три года не могла купить нормальный сыр, уже начинала подсчитывать нули. Но другая часть – та, что только что выливала душу на стену, – кричала от негодования.

– А если я откажусь? – сказал я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал.

Виктор пожал плечами.

– Тогда ваш миф умрёт. Мы представим это как вашу личную неудавшуюся мистификацию. Вы останетесь тем, кем были, – неудачником, которого разоблачили. А Семён вернётся к своей роли. И вы, – он посмотрел на Алёну, – напишете блестящий разоблачительный материал. Карьера вам обеспечена. Выбор за вами.

Выбор. Между деньгами за собственное растерзание и позором. Между соучастием в циничной афере и изгнанием в ту же самую нищету. Это был не выбор. Это была пытка.

Я посмотрел на Алёну. Я видел в её глазах борьбу. Разочарование авантюриста, который узнал, что сокровище – бутафория. И расчёт карьеристки, которая уже оценила выгоду от любого исхода.

– Я… мне нужно подумать, – выдавил я.

– Конечно, – вежливо сказал Виктор. – У вас есть до утра. Завтра в десять мы встречаемся здесь же для подписания договоров. Или для… финального акта разоблачения. До свидания.

Он развернулся и ушёл в темноту. Сёма-Консерва бросил на меня последний, нечитаемый взгляд и последовал за ним.

Мы остались вдвоём в башне, освещённые только луной и зловещим свечением моей кровавой исповеди на стене.

– Ну что, Лёва? – тихо спросила Алёна. – Кем ты хочешь быть? Соавтором великой мистификации или клоуном, которого все будут тыкать пальцем?

Я не ответил. Я смотрел на свою окровавленную ладонь. На пластырь, который уже пропитался красным. Боль была настоящей. Кровь была настоящей. Отчаяние было настоящим. А всё остальное – спектакль. И мне предлагали играть в нём дальше. За деньги.

Но что-то щёлкнуло. То самое, что щёлкнуло, когда я придумал Токмакова. Если мир – спектакль, то единственный способ выиграть – написать свой собственный сценарий. Даже если он будет ещё более безумным, чем этот.

Я поднял голову и посмотрел на Алёну.

– А что, если есть третий вариант?

– Какой? – настороженно спросила она.

– Они думают, что всё контролируют. Они думают, что мы – куклы. Но куклы могут сорваться с верёвок. Или… перерезать их.

Я улыбнулся. Это была не моя улыбка. Это была улыбка того, кто уже ничего не боится. Потому что самое страшное с ним уже случилось. Его правду купили за гроши. Или предложили купить.

– Завтра в десять, – сказал я. – Придём. Подпишем всё, что они хотят.

– И что? – в её голосе прозвучало разочарование.

– А потом, – моя улыбка стала ещё шире, – мы украдём у них их же собственного бога. И оживим его по-настоящему.

Я не знал, что это значит. Но это звучало как первый абзац новой, ещё более опасной и абсурдной главы. Главы, которую я напишу не кровью, не краской, а действием. Даже если оно погубит меня.

Мы вышли из башни. Сзади, на стене, моя признание медленно сохло, превращаясь из жидкости в корку, в памятник моему поражению. Или в карту для новой игры. Я посмотрел на открывашку, которая всё ещё была у меня в кармане. «Для следующей двери».

Дверь только что захлопнулась. И я остался по ту сторону. В мире, где даже моё отчаяние было чьим-то арт-проектом. Что ж. Значит, пора создавать такой проект, который проглотит своих создателей. И первым шагом было завоевать доверие. Подписать договор. Получить деньги. А потом…

А потом посмотреть в глаза Виктору и Сёме и сказать им то, что выжгут на новой стене. Стене из их собственного благополучия.

Я шёл, и рука болела. Но в голове, впервые за долгое время, не было пустоты. Там был сюжет. Мой сюжет. И он только начинался.

Глава 3: Договор с Големом

Контракт пахло кофе и новой бумагой. Запах денег. Он лежал передо мной на столе в ультрасовременном лофте с видом на промзону – штаб-квартире фонда «Культурные инъекции». Виктор, теперь уже не в роли призрачного Токмакова, а в роли главы отдела спецпроектов, сидел напротив. Сёма-Консерва, или Семён Игнатьевич Молчанов, как значилось в паспорте, сидел у окна и смотрел на башню, теперь уже как на отчуждаемый актив. Алёна была тут же, её нога нервно подрагивала.

– Стандартный авторский договор с допсоглашением о неразглашении, – объяснял Виктор, водя пальцем по пунктам. – Вы, Лев Христофорович, передаёте нам все права на текст «Башенный синдром», а также на использование вашего образа, истории и… гм… творческих методов в рамках проекта «Токмаков». Вы признаёте, что являлись частью художественного перформанса с момента… ну, условно, с момента вашего первого визита в башню. Взамен получаете единовременный платеж и процент от продаж книги, мерча и билетов на выставку.

Сумма единовременного платежа заставила моё сердце ёкнуться. Это были деньги, о которых я не смел мечтать. Они могли вытащить меня из долгов, купить тишину, покой и возможность писать что-то своё. Но это была плата за душу. Точнее, за признание, что у меня её никогда и не было, что всё это было «перформансом».

– А пункт о дальнейшем сотрудничестве? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Вы обязаны участвовать в промо-акциях, давать интервью в рамках утверждённого легенда, – кивнул Виктор. – В течение года. После этого вы свободны. А миф Токмакова будет жить своей жизнью. Без вас.

Без меня. Они выжмут из образа всё, а потом выбросят шелуху. И я останусь с деньгами и чувством, что меня использовали как одноразовый шприц для впрыскивания «актуальности» в вялые вены арт-сообщества.

Я посмотрел на Алёну. Она уже подписала своё соглашение – на права «соисследователя и летописца проекта». Её статья о «феномене Токмакова» должна была выйти в крупном медиа одновременно с анонсом выставки. Она продавала не душу, а сенсацию. И, кажется, была довольна.

– И что, после подписания Семён Игнатьевич снова станет бомжом? – спросил я, глядя на бывшего Консерву.

Тот обернулся. В его глазах не было ни тепла, ни издевки. Была профессиональная усталость.

– У меня контракт на пять спектаклей в новом сезоне в «Театре.doc», – равнодушно сказал он. – Роль бродяги-философа. Метод уже отработан. Спасибо за помощь.

Меня тошнило. Всё было так… чисто, цинично и мертво. Они превратили живое, пусть и уродливое, отчаяние в продукт. А я был сырьём.

Я взял ручку. Она была тяжёлой, из матового металла. Я подписал. Поставил закорючку, которую можно было бы счесть за автограф гения, если бы не знать, что это просто росчерк неудачника, продавшего призрак своего величия.

Виктор улыбнулся деловодческой улыбкой.

– Отлично. Деньги поступят в течение трёх банковских дней. Первое интервью – послезавтра, для «Афиши». Тема: «Как я стал голосом Токмакова». Текст вам пришлют на согласование.

Мы вышли из лофта. Солнце било в глаза. У меня в кармане лежала копия договора и чувство полной потери идентичности. Я был теперь не Лёва Шмуклер, писатель-неудачник. Я был Лёва Шмуклер, участник арт-проекта, персонаж. Персонаж в чужой, хорошо проплаченной пьесе.

– Ну что, партнёр? – Алёна тронула меня за локоть. В её голосе звучала неестественная бодрость. – Теперь мы на коне. Твоя книга будет бестселлером. Моя карьера взлетит. Всё отлично.

– Отлично, – эхом повторил я. – А что насчёт… третьего варианта?

Она нахмурилась, оглянулась.

– Ты серьёзно? Они профессионалы. У них деньги, связи, юристы. Ты хочешь с ними бороться?

– Я хочу их переиграть, – тихо сказал я. – Они купили миф. Но миф – штука живая. Он может мутировать.

Алёна посмотрела на меня с тем же научным интересом, как в башне.

– И что ты предлагаешь?

– Они хотят, чтобы я был управляемым медиумом. Чтобы говорил, что скажут. Давай дадим им это. А параллельно… начнём писать новую версию мифа. Не ту, что они упакуют и продадут. А ту, что сожрёт их самих.

Она задумалась. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки: риск, сенсация, карьера, опасность. Азарт игрока победил.

– Как?

– Они контролируют повествование «сверху». Через пресс-релизы, кураторские тексты, официальные каналы. Но миф Токмакова родился «снизу»: в форумах, в слухах, в байках бомжей. Он живёт в подполье. Давай создадим это подполье. Настоящее. Не их бутафорское.

План был безумен и прост. Я должен был играть роль послушной марионетки на всех интервью, клянясь в верности «великому замыслу Токмакова», который мы «случайно открыли». Но параллельно, через анонимные каналы, через ту же самую цифровую помойку, где всё началось, мы начнём ронять другие зёрна. Что проект «Культурные инъекции» – не исследователи, а воры. Что они не просто задокументировали миф, а пытаются его кастрировать, выхолостить, превратить в сувенир. Что настоящий Токмаков – не текст в книге, а вирус, который нельзя упаковать. Что он мстит тем, кто пытается его присвоить.

Нам нужны были «знамения». Не те, что инсценирует Виктор, а неподконтрольные. Странные, пугающие, идеально вписывающиеся в эстетику Токмакова, но указывающие на новых «врагов».

– И кто будет создавать эти знамения? – спросила Алёна.

– Я, – сказал я. – И ещё кое-кто.

Я вспомнил о дяде Жоре, своём соседе, и его армии тараканов-гренадёров. И о других маргиналах промзоны, которых Сёма-Консерва, теперь уже Молчанов, бросил, как использованный реквизит. Они ненавидели «этих пидоров с деньгами», которые приехали, всё сняли и укатили. Их обида была настоящей. И её можно было направить.

Первое интервью для «Афиши» прошло в том же лофте. Я сидел на фоне индустриального пейзажа и говорил заученные фразы о «глубине пустоты», «тексте как ране» и «смиренном принятии роли проводника». Журналистка, хипстерка в очках, слушала с благоговением. Виктор стоял за кадром и одобрительно кивал. Я был идеален. Послушен. Я продал им Лёву Шмуклера, и теперь играл его, как лучшую свою роль.

В тот же вечер, с нового, купленного за наличные в переходе телефона, я отправил первое сообщение на самый популярный форум местных сталкеров и диггеров. От имени «Друга Башни»:

«ОНИ ЗАБРАЛИ ЕГО ТЕЛО. СЛОВА. ДАЖЕ БОЛЬ. ОНИ РАСФАСОВЫВАЮТ ЕЁ ПО БАНКАМ И ПРОДАЮТ НА ВИНЗАВОДЕ. НО ОН НЕ ТАМ. ОН В ГНЕВЕ. ПЕРВАЯ КАРА – ДЛЯ ПРЕДАТЕЛЯ. ТОГО, КТО НОСИЛ ЕГО ЛИЧИНУ И СНЯЛ ЕЁ ПЕРЕД КАМЕРОЙ. ЖДИТЕ ЗНАКА. ЧИСЛО 44».

Число 44 я выбрал случайно. Оно должно было казаться значимым. С этого началась новая волна. Посты множились. Кто-то писал, что видел в промзоне «высокого мужчину в чёрном, с лицом как маска» (моё описание Виктора). Кто-то утверждал, что над башней теперь кружат вороны, выстраиваясь в цифры. Другая ветка обсуждала «предателя» – все решили, что это Сёма, которого теперь многие видели чистым и при деньгах. Народная молва уже клеймила его отщепенцем.

А затем случилось первое «знамение». В ночь перед открытием выставки на стене арт-центра «Винзавод», где должен был проходить вернисаж, появилась гигантская надпись баллончиком: «ТОКМАКОВ – НЕ ЭКСПОНАТ. ОН КУРАТОР». И подпись: «44». Виктор в бешенстве звонил мне, думая, что это моя самодеятельность. Я с невинным видом отрицал всё, предлагая усилить охрану. Он ругался, что это вандализм, но в глубине его голоса я уловил… удовлетворение? Скандал лишним не бывает. Это тоже часть шоу.

Но это было только начало. Второе знамение было куда тоньше. Я привлёк дядю Жору. За бутылку дешёвого виски и обещание, что его «тараканья армия» станет частью «великого противостояния», он согласился на диверсию. В день открытия выставки, когда толпы гламурной публики и прессы бродили среди инсталляций (банка номер 13 под стеклом, проекции моих кровавых надписей, кадры Сёмы-Консервы), случилось непредвиденное.

Из вентиляции главного зала выползли тараканы. Не просто выползли. Они были выкрашены серебряной краской (идея дяди Жоры) и несли на спинках крошечные бумажные флажки. На флажках было выведено микроскопическим почерком: «ЛОЖЬ ПАХНЕТ ДОРОГИМ ПАРФЮМОМ. ПРАВДА – ДЕЗОДОРАНТОМ-КРИСТАЛЛОМ. 44».

Паника была прекрасной. Хипстеры визжали, фотографы снимали, охранники метались. Виктор пытался сохранить лицо, говоря, что это «спонтанная интерактивная акция в духе Токмакова». Но в его глазах читалась ярость. Это был неподконтрольный элемент. А для афериста нет ничего страшнее потери контроля.

Алёна, будучи внутри системы, работала над своей статьёй. Но теперь она, с моего одобрения, начала вплетать в неё странные намёки. Про то, что «фонд, стоящий за проектом, известен тем, что выхолащивает радикальные художественные жесты, превращая их в товар». Про то, что «исследование Токмакова, возможно, само стало частью более масштабного и неподконтрольного эксперимента». Читатель с IQ выше комнатной температуры мог понять, на что она намекает.

Миф начал бумерангом возвращаться к своим создателям. В сети заговорили о «проклятии Токмакова». О том, что те, кто пытаются его присвоить, будут наказаны. Анонимные источники (я) сливали «правду»: что Семён Молчанов – не бомж, а актёр, что башня была оборудована камерами, что кровь в баллончике была настоящей, но её использовали в циничном спектакле. Народная молва, как всегда, переплюнула реальность: теперь говорили, что Виктор – бывший сотрудник спецслужб, который «зомбирует» художников, что фонд – прикрытие для отмывания денег, а Токмаков – реальный человек, замученный в подвалах «Культурных инъекций».

Давление на Виктора росло. Он вызывал меня на новые «согласовательные встречи». Теперь он был нервным, раздражительным.

– Ты знаешь, кто этот «44»? – шипел он. – Это же явно кто-то из вашей бомжатской тусовки! Контролируй их!

– Я не полицейский, – пожимал я плечами. – Токмаков вышел из-под контроля. Вы же этого хотели? Живого мифа? Вот он и живёт.

Он смотрел на меня с подозрением, но доказать моё участие не мог. Я был идеальным соавтором на публике.

А потом пропал Семён Молчанов. По-настоящему. Не как актёр. Он не вышел на спектакль, не отвечал на звонки. Виктор был в панике. На третий день Сёма нашёлся. Вернее, его нашли. В его новой, стильной квартире в лофт-хаусе. Он сидел посреди белоснежной гостиной, на полу, обложенный банками тушёнки. Все банки были вскрыты, содержимое выложено на пол, образуя слова: «Я КИЛЬКА. МЕНЯ СЪЕЛИ. 44». Сёмён был в ступоре. Он ничего не помнил. Говорил, что проснулся уже так. Врачи диагностировали нервный срыв на почве переутомления. Но мы-то с Алёной знали. Дядя Жора, оказалось, был гением психологической войны. Он как-то раздобыл ключ от квартиры Сёмы (через пьяного сантехника) и, с помощью снотворного в дорогом виски, устроил этот спектакль. Тараканы, выкрашенные золотой краской, дополняли композицию.

Это был перелом. Виктор понял, что игра вышла на новый уровень. И что его собственная репутация и безопасность проекта под угрозой. Он решил нанести ответный удар. Контролируемый, но мощный.

Было объявлено о закрытии выставки «досрочно, в связи с угрозами вандализма». Но параллельно фонд запустил мощную пиар-кампанию: «Токмаков как жертва маргинальной мифологии». Статьи, в которых наш с Алёной проект «подпольного Токмакова» преподносился как деятельность завистливых маргиналов, не способных оценить «высокое искусство». Нас, анонимных авторов, назвали «сектой невротиков», пытающихся примазаться к чужой славе. Виктор, рискуя, выступил с большим интервью, где прямо сказал: «Есть люди, которым важно верить в мистику, потому что они не способны создать ничего своего. Они паразитируют на чужом творчестве, как глисты».

Это была ошибка. Он назвал нас глистами. И это слово, брошенное с высокомерной усмешкой, стало искрой.

Теперь уже не я управлял процессом. Им управляла та самая «секта невротиков» – обиженные, обманутые, чувствующие себя использованными обитатели промзоны, читатели форумов, которые поверили в Токмакова искренне. Они объединились. Не по чьему-то приказу. Сами. Их лидером стал… нет, не дядя Жора. Им стал новый персонаж. Появившийся из ниоткуда.

Его звали Тихий. Никто не видел его лица. Он общался только через мессенджеры с шифрованием. Он координировал акции, которые были уже не просто художественными жестами, а актами настоящего, опасного вандализма. Офис фонда «Культурные инъекции» был залит красной краской с надписью «ГЛИСТЫ ПРОВАЛИВАЙТЕ». Виктору на домашний адрес прислали банку с номером 13, внутри которой лежала дохлая крыса и записка: «ТЫ – СЛЕДУЮЩАЯ КОНСЕРВА». Это было уже преступлением.

Полиция завела дело. Виктор, бледный и постаревший, требовал от меня помощи – «успокоить этих ублюдков». Я разводил руками: «Я же просто писатель. Что я могу сделать?»

Алёна была на седьмом небе. Её статья о «двух Токмаковых» – официальном и подпольном – стала главным материалом сезона. Её звали на телевидение. Она стала звездой. Но в её восторге появилась трещина. Потому что Тихий вышел на неё. Прислал сообщение: «ТВОЯ ПРАВДА – ТОЛЬКО ЕЩЁ ОДНА УПАКОВКА. ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ НАСТОЯЩУЮ? ПРИДИ В БАШНЮ. ОДНА. В ПОЛНОЧЬ».

Она пришла ко мне в ужасе.

– Он знает всё. Он зовёт меня туда.

– Не ходи, – сказал я. И это была не игра. Я испугался за неё. Потому что Тихий… это был уже не я. Это было нечто другое. Монстр, которого мы выпустили из бутылки, и который теперь жил своей жизнью.

– Я должна, – сказала она. В её глазах горел тот же огонь, что и раньше. Огонь охотника за сенсацией. Но теперь в нём была и тень страха. – Это… финал. Или начало.

Я не мог её отпустить одну. Мы пошли вместе. В последний раз. Башня стояла, как чёрный обелиск. Внутри пахло сыростью, краской и страхом. Мы поднялись. На самом верху, где когда-то был резервуар, теперь зияла огромная дыра в полу. И на краю этой дыры, спиной к нам, стояла фигура в тёмном балахоне с капюшоном. Тихий.

– Я просил прийти одну, – раздался голос. Голос был изменён, механический, как у робота.

– Она не одна, – сказал я, шагнув вперёд. – Кто ты?

Фигура медленно обернулась. Капюшон откинулся. И я увидел…

Незнакомое лицо. Молодое, измождённое, с горящими фанатичным блеском глазами. Я никогда его не видел.

– Я – тот, кого вы создали, – сказал юноша. Его настоящий голос был тихим, но чётким. – Я читал всё. Про Токмакова. Сначала то, что вы писали. Потом то, что писали они. Потом то, что стали писать вы, чтобы бороться с ними. Я понял одну вещь. Вы все лжёте. Все. Шмуклер, Алёна, Виктор, Молчанов. Вы играете в правду. Но правда в том, что мир – это текст, написанный дерьмом на стене общественного договора. И Токмаков – единственный, кто это понял. Он хотел сжечь этот текст. А вы… вы хотите его продать. Или продать его пепел.

Я слушал, и мороз бежал по коже. Это был не маргинал, не бомж. Это был… студент-философ? Неудавшийся поэт? Его одержимость была чище, страшнее нашей. Он не хотел денег или славы. Он хотел… осуществления мифа. До конца.

– Что ты сделал с Сёмой? – спросила Алёна, дрожа.

– Я? Ничего. Он сам себя съел. Я только… показал ему его отражение в банке. А Виктора… я скоро покажу ему его место. В мусоре. – Он улыбнулся, и улыбка была ледяной. – Но сначала я хочу показать вам. Конец вашей истории.

Он шагнул в сторону и указал вниз, в дыру. Мы осторожно подошли. Внизу, на дне бывшего резервуара, горели десятки свечей. И в их свете мы увидели… книгу. Огромную, в человеческий рост, сделанную из жести, ржавых листов, обрывков кожи. Это была инсталляция. И на её «страницах» были выцарапаны, приварены, приклеены… все наши тексты. Мои первые списки, манифесты Токмакова, интервью Виктора, статьи Алёны, анонимки «44», полицейские протоколы, медицинское заключение Сёмы. Вся история. Собранная в один безумный фолиант.

– Это… – начала Алёна.

– Это и есть роман, – закончил Тихий. – Не ваш. Не их. Наш. Тот, что написали все. Пером из дерьма и чернилами из крови. И теперь ему нужен финал.

Он посмотрел на меня.

– Ты хотел славы, Шмуклер? Она здесь. Ты хотел, чтобы твою правду услышали? Её уже высекли на жести. Остался последний штрих. Автор должен поставить свою подпись. Не на бумаге. На деле.

– Что ты хочешь? – спросил я, чувствуя, как страх сковывает горло.

– Выбор. Как в хорошей книге. – Он вынул из складок балахона два предмета. В одной руке – баллончик с краской. В другой – канистра с бензином. – Подпись может быть творческой. Или очищающей. Можно добавить последнюю главу. Или… сжечь весь текст. Сделать так, как сделал бы настоящий Токмаков. Уничтожить своё творение. И себя вместе с ним.

Он положил оба предмета на пол перед нами.

– Выбор за вами. Вместе или по отдельности. Я ухожу. Моя роль – роль катализатора – окончена. – Он повернулся к выходу.

– Подожди! – крикнула я. – Ты кто?!

Он обернулся на полпути.

– Я – читатель, – сказал он просто. – Самый опасный вид людей. Тот, кто воспринимает текст всерьёз.

И он исчез в темноте лестницы.

Мы остались одни перед выбором. Баллончик и канистра. Краска и бензин. Продолжение мифа или его тотальное уничтожение.

Алёна смотрела на канистру. Потом на меня.

– Лёва… – начала она.

Но я уже наклонился и взял баллончик. Он был тяжёлым, полным. Я потряс его. Звук шарика внутри был похож на погремушку смерти.

Я подошёл к краю. Свечи внизу освещали нашу «книгу». Я начал распылять краску. Не на книгу. На стены вокруг. Большими, размашистыми буквами, поверх всех старых надписей, я вывел:

«АВТОР – ТОТ, КТО ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ АВТОРСТВА. ПОСЛЕДНЯЯ СТРОКА – ЭТО МОЛЧАНИЕ. ТОКМАКОВ УМЕР. ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТОКМАКОВ. ЭТО НЕ КОНЕЦ. ЭТО СВОБОДА ОТ СЮЖЕТА. 44»

Я опустошил баллончик. Алёна смотрела на меня, и в её глазах было что-то новое. Не восторг, не страх. Понимание. Она подошла, взяла канистру. Но не стала её открывать. Она поставила её в центр комнаты, рядом с пустым баллончиком. Символ выбора, который мы не сделали.

– Уходим, – сказала она. – Пусть это останется здесь. Как открытый финал.

Мы спустились. На выходе из башни нас ждала полиция. И Виктор. Его лицо исказила ненависть.

– Это вы! Вы всё это устроили! – он тыкал пальцем в меня. – Вандализм, угрозы! Я вас уничтожу!

– Уничтожай, – спокойно сказал я. – Но сначала прочти. Там, наверху. Последняя глава. Твоё имя там тоже есть.

Он замер. Полицейские бросились в башню. Мы с Алёной пошли прочь. Навстречу рассвету. Я не знал, что будет дальше. Будут ли меня преследовать? Позволит ли Виктор опубликовать «Башенный синдром»? Станет ли Алёна моей женой или врагом? Будет ли Тихий найден?

Но я знал одно. Я больше не неудачник, ищущий тему. Я стал темой. Живой, дышащей, кровавой. И теперь мне предстояло написать об этом. Не роман. Не миф. Исповедь. Или обвинительный акт. Ещё не решил.

Главное – писать. Потому что теперь у меня было, о чём. И было, зачем. Чтобы доказать самому себе, что даже когда тебя превращают в персонажа, у тебя остаётся право написать свой собственный диалог. Даже если этот диалог – просто тихий смех в пустой башне, эхо которого никто, кроме тебя, не услышит.

Глава 4: Фантомная боль текста

Тишина после взрыва всегда громче самого взрыва. Наша тишина длилась три дня. Три дня, в течение которых я не выходил из комнаты, ожидая, что в дверь вломится полиция, или Виктор с юристами, или Тихий с канистрой бензина. Но приходил только почтальон с заказным письмом. Уведомление о поступлении денег по договору. Сумма, за которую я продал призрак, материализовалась на счету. Она светилась на экране онлайн-банка холодным, бездушным светом. Я купил Борису Николаевичу тонну дорогого корма, а себе – самый дорогой ноутбук, какой смог найти. Инструмент для новой жизни, купленный на кровь старой.

На четвёртый день пришла Алёна. Она выглядела опустошённой, но собранной. Как сапёр после разминирования.

– Виктора убрали, – сказала она без предисловий, садясь на единственный стул. – Совет директоров фонда. Скандал, полиция, угрозы – всё это плохо для бизнеса. Его отправили в «творческий отпуск». Фонд дистанцируется от проекта «Токмаков». Выставка окончательно закрыта. Книга… книга пока в подвешенном состоянии.

– А полиция?

– Расследует «деятельность группы лиц под условным номером 44». Они допросили меня. Я сказала, что ничего не знаю. Что была только летописцем. Они пытались выйти на тебя, но твой адвокат, – она кивнула на меня, – который, кстати, нанят на деньги фонда (ирония!), пригрозил статьёй о клевете и незаконном преследовании. У них нет доказательств твоего участия в вандализме. Только в создании мифа, что, согласно договору, не является преступлением. Ты в безопасности. Пока.

Она помолчала, глядя в окно на хмурое небо.

– А Сёма?

– Выписался из клиники. Уехал куда-то. Говорят, бросил театр. Исчез по-настоящему на этот раз.

– А… Тихий?

– Ничего. Как в воду канул. Полиция считает, что это мог быть кто-то из нас. Или… коллективный образ. Им удобнее так думать.

Она достала сигарету, закурила прямо в комнате. Борис Николаевич фыркнул и ушёл под диван.

– И что теперь, Лёва? У тебя есть деньги. Ты можешь уехать. Написать что-то своё. Настоящее.

– А ты? – спросил я.

– Меня зовут в Москву. Редактором в крупный портал о культуре. История с Токмаковым… она сделала мне имя. Я буду писать об искусстве. О настоящем. Надеюсь.

– Значит, всё кончено? – в моём голосе прозвучала странная тоска. Как будто я потерял что-то важное, даже отвратительное, но своё.

– Кончено? – она горько усмехнулась. – Токмаков кончился? Он только начался. Теперь он будет жить в интернете. В диссертациях. В разговорах на кухнях. Он стал фольклором. А фольклор бессмертен. Только ты… ты больше не его пророк. Ты – его создатель, который отрёкся. Или притворился, что отрёкся.

Она встала, потушила сигарету об подоконник.

– Мне пора. Поезд в Москву через три часа. Прощай, Лёва. Напишешь шедевр – пришли. Хоть посмеёмся.

Она ушла. И с её уходом окончательно ушла та реальность, в которой я был частью чего-то большего. Даже если это «большее» было гротескной клоунадой. Я остался один. С деньгами, с ноутбуком, с котом и с фантомной болью от ампутированного мифа.

Я пытался писать. Садился перед новым, сверкающим экраном. И… ничего. Тот же ужас пустого листа, но теперь отягощённый знанием. Я знал вкус крови на губах от собственных слов. Знаком запах страха в башне. Я пережил историю, достойную романа. И теперь не мог выжать ни строчки. Потому что любая история казалась бутафорией по сравнению с тем, что было. Потому что я боялся, что снова начну писать о Токмакове, о башне, о себе. А это значило бы – снова стать частью спектакля. Даже в одиночку.

Вместо романа я начал вести дневник. Беспорядочные записи. «День пятый. Кот смотрит с презрением. Деньги на счету не греют. Купил дорогой сыр. На вкус как картон. День седьмой. Снилась башня. В ней кто-то смеялся. Не я».

А потом пришло первое письмо. На старую, давно не используемую почту, с которой я когда-то рассылал первые зёрна легенды. Отправитель: tokmakov_44@тайныйсервис.рф. Тема: «Фантомная боль».

«Шмуклер. Ты чувствуешь её? Боль в ампутированной конечности, которой никогда не было. Боль по выдуманному богу. Ты думаешь, ты свободен? Ты просто сменил клетку. Раньше ты сидел в клетке безденежья. Теперь ты в клетке денег. И тишины. Текст умер? Нет. Он просто ждёт нового носителя. Ты больше не годишься. Ты испорчен. Но есть другие. Они читают твою историю. Они верят. Они хотят большего. Я дам им больше. А ты… наблюдай. Это будет твоё наказание. Быть зрителем собственного кошмара. P.S. Проверяй новости из Нижнекамска».

Я обмер. Нижнекамск? При чём тут Нижнекамск? Я залез в интернет. И нашёл. Местное издание, заметка два дня назад: «Загадочные надписи появились на стене заброшенного химкомбината». Фотография. На ржавой стене гигантскими буквами выведено: «ТОКМАКОВ ЖИВ. ОН ПЕРЕЕХАЛ. ХИМИЯ СЛОВ ЯДОВИТЕЕ ХИМИИ ЗАВОДА». И подпись: «44».

Ледяная рука сжала сердце. Он не ушёл. Тихий. Он экспортировал миф. Он стал его миссионером.

На следующий день – новое письмо. «Видишь? Он путешествует. Он ищет новых пророков. В городах, где пахнет отчаянием и ржавчиной. Там почва плодородна». И снова ссылка. На этот раз – Чебоксары. На бетонной стене недостроя: «ВСЕ ДОМА – НЕДОСТРОИ. ВСЕ СЛОВА – ОБЛОМКИ. ТОКМАКОВ СТРОИТ ИЗ НИХ ХРАМ. 44».

Это была эпидемия. Вирусный маркетинг апокалипсиса. Тихий, или кто-то, взявший его маску, методично, с интервалом в день-два, отмечался в разных городах: Пермь, Екатеринбург, Уфа, Самара. Всегда – промзоны, заброшки, места силы промышленного упадка. Надписи были в духе Токмакова, но с местным колоритом. В Уфе: «ТОКМАКОВ – БАШКИРСКИЙ ШАМАН, КОТОРЫЙ ТАНЦУЕТ НА КОСТЯХ НЕФТЕПЕРЕРАБОТКИ». В Самаре: «ВОЛГА ВПАДАЕТ В КАСПИЙСКОЕ МОРЕ. А Я ВПАДАЮ В ВАС. ВМЕСТЕ МЫ – НОВЫЙ ОКЕАН БЕЗЫСХОДНОСТИ. 44».

Интернет взорвался. То, что было локальным столичным мифом, стало всероссийским феноменом. Заговорили о «движении 44», о «неотокмаковцах». Появились фан-арты, паблики, группы по изучению «канона». Кто-то пытался подражать – писал подобные надписи у себя в городе. Но их быстро стирали, а авторов ловили. Настоящие же метки «44» появлялись словно из ниоткуда, всегда в труднодоступных местах, и их не стирали – они мгновенно становились объектами паломничества.

Ко мне пришла слава. Точнее, её тень. Меня находили журналисты, прося интервью о «феномене 44». Я отмалчивался, отсылал к адвокату. Но однажды позвонил молодой голос, представившийся студентом журфака:

– Лев Христофорович, мы делаем материал. Вы же понимаете, что это вы… вы создали этого монстра? Что вы чувствуете?

– Я чувствую, что хочу, чтобы меня оставили в покое, – буркнул я и бросил трубку.

Но он был прав. Я создал монстра. И монстр сбежал из лаборатории. И теперь плодил себе подобных где-то в глубине страны, в тех самых городах, откуда когда-то сбежал я, мечтая о славе.

Я чувствовал себя доктором Франкенштейном, которого преследует его же творение. Но мой монстр был нематериален. Он был идеей. Идеей тотального, эстетизированного отчаяния. И она оказалась чертовски заразительной.

А потом случилось то, чего я боялся больше всего. Меня нашёл не журналист. Меня нашёл он.

Я возвращался из магазина с пакетом пельменей и пива (новая диета успешного писателя-затворника). В подъезде, на лестничной площадке перед моей дверью, сидел человек. Он сидел на корточках, спиной ко мне, и что-то чертил на полу мелом. Я замер. Он обернулся. Это был тот самый юноша из башни. Тихий. Но теперь он не был одет в балахон. На нём были поношенные джинсы, чёрная худи, и на лице – выражение странного, незамутнённого спокойствия.

– Привет, создатель, – сказал он.

Я инстинктивно отступил к выходу.

– Не бойся. Я не причиню тебе зла. Ты же… отец.

– Чего ты хочешь? – выдавил я, сжимая пакет так, что пачка пива хрустнула.

– Поговорить. Обсудить развитие сюжета. – Он встал, отряхнул руки. На полу остался меловый круг с какими-то рунами внутри. – Можно внутрь?

– Нет.

– Жаль. Тогда здесь. – Он прислонился к стене. – Ты следишь за моими… нашими успехами?

– Это ты? Все эти надписи?

– Я – проводник. Канал. Идей много. Людей, готовых их воплотить, тоже. Токмаков – это не человек. Это символ. Символ сопротивления опошлению, коммерциализации, пустоте. Ты дал ему имя. Я даю ему голос. А они… – он кивнул куда-то в сторону города, – дают ему плоть.

– Сопротивления чему? – спросил я с раздражением. – Ты же просто рисуешь буквы на стенах!

– Нет, – покачал головой Тихий. – Я создаю святилища. Места, где отчаяние становится сакральным. Где оно больше не позор, а сила. Ты же сам это чувствовал в башне. Ты был близок к истине, но потом… испугался. Продал её.

– Я выжил, – хрипло сказал я.

– Выжил? – он усмехнулся. – Ты существуешь. Это не одно и то же. Посмотри на себя. Деньги есть, а писать ты не можешь. Потому что твой текст был вынут из тебя, как опухоль, и помещён под стекло. А без него ты – пустая оболочка.

Его слова били прямо в цель. Я молчал.

– Я пришёл не обвинять, – продолжил он мягче. – Я пришёл с предложением. Присоединиться. Не как божество. Как… старший товарищ. Тебе есть, что передать. Ты прошёл путь. Ты знаешь ловушки.

– Присоединиться к чему? К рисованию граффити по всему СНГ?

– К созданию нового языка. Языка тех, кому нечего сказать, потому что всё уже сказано, но кем-то другим. Языка тишины, который кричит. Мы создаём сеть. Неформальную, горизонтальную. Люди общаются через символы, через места. Они чувствуют, что они не одни. Что их боль – не私人ная неудача, а общая экзистенциальная валюта. Мы строим анти-систему из обломков системы.

Он говорил с пламенем пророка. И это было страшно. Потому что в его безумии была чёткая, железная логика. Логика сектанта.

– А Виктор? Сёма? – спросил я. – Это тоже часть твоей «анти-системы»?

– Виктор – симптом. Болезнь. Он вылечен. Сёма… Сёма – жертва. Он искупил вину невольным предательством. Он больше не важен. Важна идея. И она растёт.

Он вытащил из кармана смятый листок, протянул мне. Я взял. Это была распечатка скриншота из соцсети. Группа «Токмаков: теория и практика». 50 тысяч подписчиков. Обсуждения, расшифровки символов, координация «паломничеств» к новым надписям. Люди выкладывали свои стихи «в духе Токмакова», фотографии «мест силы» у себя в городе. Это был уже не миф. Это была субкультура.

– Видишь? Они жаждут. Им нужно руководство. Не диктаторское. Идейное. Ты мог бы быть… архивариусом. Интерпретатором.

– А ты? – спросил я, возвращая листок.

– Я – деятель. Я двигаюсь. Завтра я еду в Новосибирск. Потом – Красноярск. Дальше – на восток. Мне нужно покрыть сетью всю страну. Чтобы ни один человек, чувствующий эту боль, не был одинок.

Он говорил о географии, как полководец о кампании.

– И что в конце? – спросил я. – Революция? Апокалипсис?

– Просветление, – просто сказал он. – Момент, когда количество перейдёт в качество. Когда сама реальность начнёт читать себя через призму Токмакова. Это будет тихая революция восприятия. После неё мир уже не будет прежним.

Я понял, что разговариваю с сумасшедшим. Гениальным, харизматичным, но абсолютно сумасшедшим. И этот сумасшедший предлагал мне стать Санчо Пансой при его Дон Кихоте, сражающимся не с мельницами, а с самой тканью смысла.

– Нет, – сказал я твёрдо. – Я не пойду с тобой. И прошу тебя… оставь меня в покое. Оставь всех в покое.

Он посмотрел на меня с лёгкой, почти отеческой грустью.

– Жаль. Ты мог бы стать великим. Но ты выбрал покой. Или то, что ты за него принимаешь. – Он вздохнул. – Хорошо. Я не буду тебя трогать. Но я не могу остановить то, что начал. Оно уже больше меня. Больше тебя. Прощай, Лёва. Пиши, если что. Если поймёшь, что я был прав.

Он развернулся и пошёл вниз по лестнице. На полпути обернулся.

– Кстати, про кота. Борис Николаевич, кажется? За ним присмотри. Мир стал… нестабильным.

И он исчез. Я вломился в квартиру, захлопнул дверь на все замки. Сердце колотилось. Борис Николаевич встретил меня тревожным взглядом. Я сел на пол, прислонившись к двери. Что я наделал? Я создал не просто миф. Я создал… религию. Религию нигилизма, эстетизированного поражения. И у неё появился апостол.

Следующие дни я провёл в лихорадочном мониторинге сети. Группа росла. Появились первые конфликты. Кто-то требовал «более активных действий», кто-то обвинял других в «неверном толковании канона». Появились и противники – те, кто называл «токмаковцев» сектой депрессивных лузеров. Всё как в любой зарождающейся вере.

А потом пришло известие из Новосибирска. Не просто надпись. Произошёл «инцидент». Группа молодых людей, вдохновлённая «эстетикой Токмакова», забралась на крышу заброшенного завода и устроила там «перформанс»: они читали тексты, сожгли чучело, символизирующее «Дух Консьюмеризма» (куклу в костюме от «Zara»), и один из них, пытаясь сделать эффектное фото на краю, сорвался. Он выжил, но с многочисленными переломами. В новостях связали это с «деструктивной субкультурой, пропагандирующей безысходность».