Читать книгу Остаться человеком. Книга вторая - - Страница 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вторая книга моего романа посвящена Анне Васильевне Сикорской. Вы уже знакомы с этим персонажем из первой книги. Я описала свою единственную встречу с ней, когда мне было всего шесть лет.

 Она произвела на меня очень большое впечатление, и я запомнила ее на всю жизнь.

 Я очень мало знаю о ее жизни. Мне известно, что ее муж погиб еще во время революции. Как это произошло я не знаю.

 Я видела детскую фотографию ее сына Сергея, который дружил с детьми моих дедушки и бабушки. Знаю, что он погиб во время второй мировой войны. Но никаких подробностей не знаю тоже.

 С Уной и ее семьей я была знакома довольно близко. На самом деле у нее было другое имя. А вот ее названного брата действительно звали Рубеном, и я один раз встречалась с ним в юности. Помню только, что он был очень красивым, веселым и остроумным мужчиной. Он был в военной форме, но в какой именно я либо не запомнила, либо не обратила внимания.

 Когда я начала писать эту книгу, уточнить какие-то детали уже было не у кого. Все, кто мог бы мне помочь, уже ушли из жизни.

 Но мне очень хотелось как бы восстановить жизненный путь Анны Васильевны хотя бы через мое воображение и то впечатление, которое произвела на меня эта замечательная женщина.

 Очень надеюсь, что и вы, дорогие читатели, полюбите моих героев, так же, как люблю их я.

Глава 1

Молодые годы

Житомир. 1907-1916

Анна

Анна Васильевна Сикорская (в девичестве Ромадина) была дочерью известного Петербургского адвоката. Мать ее умерла во время родов, когда Анне (дома ее называли на французский манер – Ани, с ударением на последний слог) было всего пять лет. Ребенка спасти тоже не удалось, и Анна так и осталась единственной дочерью своего отца, который больше не женился.

 Он очень любил дочь и делал все, чтобы она не чувствовала себя обделенной вниманием и заботой. У нее были самые лучшие гувернантки: она свободно говорила по-немецки и по-французски. С шести лет начала заниматься музыкой, и учителя отмечали ее прекрасные способности. Она закончила Смольный институт благородных девиц, который давал своим воспитанницам прекрасное образование.

 Со своим будущим мужем Анна познакомилась на балу. Ей было тогда восемнадцать лет, и она только начала выезжать в свет. Она была очень хороша собой, и когда она медленно шла по залу, опираясь на руку своего отца, весьма импозантного господина, то не могла не привлечь внимания молодого морского офицера, который с этого момента не сводил с нее глаз. Потом, как водится, пригласил ее на танец, они разговорились, и выяснилось, что им очень интересно друг с другом.

Молодого человека звали Сигизмунд Казимирович Сикорский, его отец, Казимир Ксаверьевич, обрусевший поляк, человек весьма состоятельный, владел крупным мебельным производством в Житомире. Сигизмунд, однако, не захотел пойти по стопам отца, выбрав карьеру офицера военно-морского флота. Блестяще окончив морской кадетский корпус в Петербурге, он служил на эскадренном миноносце «Самсон», на Балтийском флоте. Он не очень часто бывал на берегу, так что молодые люди общались посредством почты, но и это бывало затруднительно, когда его корабль оказывался далеко в море.       Когда Сикорский сделал ей предложение, Анна согласилась сразу, хотя уже успела понять, что легкой жизни у нее не будет. Но она любила Сигизмунда и не мыслила жизни без него. Они объявили о своей помолвке, получили благословение родителей, и Сигизмунд отправился в очередное плавание, преисполненный надежд, что они поженятся, как только он вернется из похода…

 Но… разразилась Русско-Японская война, которая, к сожалению, оказалась провальной для Российского флота.       Сигизмунд тоже участвовал в Дальневосточной кампании. Анна тогда очень переживала за него, но, слава Богу, обошлось, хотя лейтенанту Сикорскому пришлось воевать не только на море, но и в сухопутных операциях при Порт-Артуре.

 Они обвенчались только в 1906 году, в Петербурге, в Исаакиевском Соборе. Свадьба была очень пышной. Жених и невеста были действительно красивой парой, им все желали счастья и долгих лет совместной жизни.

 Свой медовый месяц молодые провели на юге Франции. Чудесное беззаботное время, когда можно было ни о чем не думать, а просто наслаждаться своим счастьем, своей любовью, тем, что они наконец вместе навсегда.

 Но это состояние безоблачного счастья, увы, длилось недолго. Буквально накануне их возвращения скоропостижно скончался отец Анны: апоплексический удар, так сказали врачи.

 В Петербурге у Анны не осталось никого из родных, поэтому Сигизмунд, который должен был по окончании отпуска отправиться на свой корабль, отвез молодую жену в Житомир, где жили его родители. Свекор купил им хороший дом, обустройство которого и помогало Анне в первое время скрашивать ее вынужденное одиночество, пока муж был в плавании.

 Отношения с родителями Сигизмунда у Анны сложились хорошие. Она сумела сразу им понравиться, да к тому же, была, во всех отношениях, достойной спутницей их сына. Им импонировало ее аристократическое происхождение (мать Анны была урожденная графиня Обухова), прекрасное образование и воспитание, спокойное, тактичное поведение, и привлекательная внешность.       А Анна очень ценила предупредительность родителей Сигизмунда по отношению к ней. Они относились к ней, как к дочери, часто навещали, чтобы она не чувствовала себя одинокой в отсутствие мужа. Свекор всегда приглашал ее пойти вместе с ними в театр или на концерт, и они никогда не позволяли себе разговаривать по-польски в ее присутствии, ведь она не знала этого языка. Зато пани Гражина, прекрасная музыкантша, частенько играла с Анной на рояле в четыре руки.

 И все-таки Анна временами остро ощущала свое одиночество. Конечно, когда приезжал муж, они были бесконечно счастливы вместе, но отпуск Сигизмунда быстро заканчивался, и она опять оставалась одна. Тогда она вспоминала Петербург, своих покойных родителей, главным образом, отца – мать она помнила смутно. Чаще вспоминалась любимая гувернантка Амалия Карловна, которую она называла «мутти», ведь каждый ребенок хочет иметь маму…

 Потом на память приходил Смольный институт. Ей нравилось учиться, и она всегда была примерной ученицей, в отличие от ее лучшей подруги Таши Никитиной, которая была очень озорной, и ужасно любила разыгрывать не только своих подружек, но и учителей.

 Их строгая классная дама, Лидия Павловна в таких случаях говорила:

 «Мадемуазель Никитина, ваше поведение недостойно дворянки».       При этом хитрая Таша опускала глазки долу и краснела, якобы от смущения, чем немедленно растапливала сердце воспитательницы:

 «Ну, не могу я сердиться на вас, Натали», – говорила Лидия Павловна, – «когда вы так очаровательно краснеете. Я только за это готова простить вам все».

 Недавно Таша написала ей, что вышла замуж за Костю Реутова, сослуживца Сигизмунда, с которым она познакомилась на их свадьбе. Они оба были свидетелями, так что им и полагалось пожениться, была такая примета. Ну, дай им Бог. Жаль, что Ташка так далеко. Здесь у нее нет такой подруги, с которой можно было бы поговорить по душам.

***

 Так что ничего удивительного не было в том, что Анна проявила такой интерес, увидев, как в соседний дом, ранее пустовавший, въезжают новые жильцы. Это были безусловно супруги, более того, молодожены, судя по их отношению друг к другу, и исходя из возраста юной жены, которой никак не могло быть больше двадцати лет.

 Женщина была очень красива, одета с большим вкусом, и держалась очень прямо, что было вполне естественно при ее крошечном росте. Ее муж был значительно старше ее. Анна предположила, что ему около сорока лет. Это был крепкий, широкоплечий мужчина, среднего роста. На свою жену он смотрел с таким восторгом и обожанием, что первоначально возникший у Анны вопрос, почему такая юная красавица вышла замуж за вполне ординарного человека, к тому же немолодого, как-то сам собой повис в воздухе. Все было ясно.

 Вскоре Анне представилась возможность познакомиться с новыми соседями. Она вышла погулять и увидев, что новая обитательница соседнего дома приводит в порядок свой цветник, заговорила с ней.

 Выяснилось, что новая соседка почти не говорит по-русски, но тут проблем не возникло, ведь Анна прекрасно говорила по-немецки, и именно этот язык был родным для ее новых соседей.

 Новую знакомую звали Женни, а по-русски, Евгенией Генриховной. Они на днях приехали из Риги, и только что обвенчались. Теперь мужу Женни, Густаву Карловичу Штрауху, предстояло преподавать немецкий язык в мужской гимназии, а дом был предоставлен им для проживания городской Управой.

 Они проговорили тогда совсем недолго, но Анна почувствовала, что у нее вероятно появилась настоящая подруга.

 Молодые женщины легко сблизились. У них было так много общего: они обе недавно приехали в Житомир и еще не успели обзавестись знакомыми. Они были соседями и часто встречались, едва выйдя из дома. Наконец, у них был общий язык, и Женни любила повторять, что Анну Васильевну ей Бог послал, иначе ей было бы просто не с кем общаться на первых порах.

 Те несколько лет перед мировой войной были наверное самыми счастливыми и беззаботными в жизни обеих женщин. В 1908 году родились их первенцы, Сережа и Густав. Потом Женни родила еще троих детей.

 Дети росли вместе, говорили на двух языках, и, видимо, поначалу не очень ощущали, что принадлежат к разным семьям.

 Сигизмунд регулярно приезжал домой, и тогда Анна особенно остро чувствовала насколько она счастлива. Но даже когда его не было дома, одиночество уже не было таким мучительным, ведь у нее был сын, который требовал внимания, заботы и любви, у нее была близкая подруга, с которой можно было поговорить обо всем. Как славно они пели дуэтом с Густавом Карловичем, обладателем не сильного, но очень приятного баритона, а Женни с Сигизмундом задорно отплясывали краковяк и мазурку к восторгу всех детей.

 Потом был Коктебель, где семья Сикорских проводила отпуск. Почему он так запомнился? Ведь они тогда еще не знали, что их ждет впереди. Но это было необыкновенное время. Анна сравнивала его с медовым месяцем, понимая, что это нечто большее. Во время медового месяца они еще только начинали познавать друг друга, а теперь их чувства стали зрелыми, осознанными и почему-то очень обостренными. Они тогда даже не предполагали, что это был последний совместный отпуск, который судьба подарила им, прежде чем швырнуть Россию в поток невероятных катаклизмов и страданий.

Война

Близость войны витала в воздухе. Но когда она разразилась, это было неожиданно и страшно.       Сигизмунд немедленно отправился на свой корабль, хотя его отпуск еще не закончился. Их прощание было особенно тягостным: видимо, обоих мучили нехорошие предчувствия, хотя они и не делились ими друг с другом.

 Первое время Сигизмунд писал ей письма, и хотя вести были не очень утешительными, она радовалась, что муж жив и здоров, и писала ему в ответ длинные, подробные послания, понимая, как нужны ему эти вести из дома. Ей тогда казалось, что ее жизнь зависит от этих писем с фронта. Каждое письмо давало ей еще немного сил, чтобы жить дальше.

 А потом письма приходить перестали. Сначала она терпеливо ждала, потом в душу закралась тревога, и она ежедневно перечитывала газеты, пытаясь узнать хоть что-нибудь об эсминце «Живой», на котором служил ее муж. Пока что в списках погибших кораблей его не было. Анна понимала, что это еще ничего не значит, но была какая-то надежда, что все как-нибудь обойдется.

 Она регулярно писала мужу, не имея понятия, получает ли он ее письма. А еще надо было заботиться о сыне и свекрови, которая буквально таяла на глазах: ее мучила астма, резко обострившаяся после того, как от сына перестали приходить письма. И Анна, и Казимир Ксаверьевич, как могли, поддерживали пани Гражину, но спасти ее не удалось.

 Смерть жены и отсутствие вестей от сына подорвали здоровье Казимира Ксаверьевича. Анна боялась оставлять его одного дома, когда уходила на работу в женскую гимназию, где преподавала французский язык.

 В уходе за свекром ей очень помогал Михаил Иванович Кузьменко, бывший флотский лекарь, ставший практически членом их семьи. Он не просто ухаживал за больным, он стал его другом, они подолгу беседовали, вспоминали прошлое, спорили о каких-то вещах, но никогда не ссорились.

 Сережа тоже очень привязался к старику и с большим удовольствием слушал его рассказы о дальних морских странствиях и об удивительных приключениях бравых русских моряков в дальних странах. Наверное Михаил Иванович что-то и придумывал, чтобы Сереже было интересно. Но какое это имело значение? Они держались вместе, чтобы пережить тяжелое время и уверяли друг друга, что у Сигизмунда все в порядке и они скоро получат весточку от него. Так и случилось.

Письма

 В одно осеннее утро, когда Анна Васильевна была дома одна, в дверь неожиданно постучали. Кто бы это мог быть? – с тревогой подумала она, направляясь к двери. За дверью стоял почтальон. Сердце Анны бешено забилось. "Сигизмунд! Только не это!" Увидев, что она смертельно побледнела, почтальон улыбнулся: "Да не волнуйтесь так, мадам. Я – с добрыми вестями" – и он протянул ей довольно толстую пачку писем. Увидев почерк мужа, она почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Сделав над собой невероятное усилие, чтобы этого не произошло, она взяла эту пачку. Руки ее дрожали.

Вернувшись в комнату, она долго сидела, прижав эту пачку к груди, не в силах их открыть и прочитать. Слезы текли по ее лицу, падая на конверты и растекаясь по ним фиолетовыми кляксами.

 "Боже мой! Что же я делаю?" – спохватилась она, положила письма на стол и постаралась успокоиться.

 Немного придя в себя, она стала раскладывать письма по датам. За этим занятием ее и застали Сережа и Михаил Иванович, вернувшиеся из гимназии.

 Узнав, что пришли письма от папы, Сережа прыгал по комнате с криками "Ура", а Михаил Иванович со слезами повторял: "Я же говорил, все будет хорошо, Анна Васильевна. Я же говорил!"

 Потом они все втроем побежали к Казимиру Ксаверьевичу. Он очень страдал от неизвестности и беспокойства за сына, что пагубно сказывалось на его здоровье. Эта радостная весть буквально преобразила его. "Так что же мы ждем? Давайте читать скорее!" – попросил он.

 Заметив, что Анна пребывает в некотором замешательстве, он сразу понял, в чем дело.

 "Не смущайся, Аня, если там что-то только для тебя предназначено, так ты это пропусти, а остальное прочти нам".

 И она читала, письмо за письмом, и все они проживали то, что происходило в те долгие месяцы неизвестности с капитаном**

А вечером Анна Васильевна и Сережа пошли к Штраухам. Нельзя было не поделиться с друзьями такой новостью.

 Анна Васильевна еще не могла подавить волнение и не сразу смогла рассказать, что произошло, чем очень напугала Женни. Присутствие и участие близкой подруги тронуло ее до глубины души. Голос ее дрожал и прерывался, когда она рассказывала, как получила целую пачку писем от мужа, который, оказывается, регулярно писал ей, как и она ему, но то ли он не мог сразу отправить эти письма, то ли почта плохо работала, но вот так случилось, что письма пришли все разом.

 «Вы только подумайте, Евгения Генриховна, я ведь с ума сходила, а он все это время мне писал. Он иногда получал мои письма и удивлялся, что я ничего не отвечаю на его вопросы».

 «Ну, и что же он пишет? Как он? Господи, прямо не верится. Но как же я рада, что все обошлось, ведь время-то сейчас какое!»

 В этот момент пришел Густав Карлович. Он уже видел Сережу, который побежал в детскую поделиться своей радостью с друзьями, так что был в курсе радостного события.

«Анна Васильевна! Как же я рад за вас! Мы все беспокоились, что так долго нет никаких известий. Хоть вкратце расскажите, что пишет Сигизмунд Казимирович».

 «Ну, он сообщает, что сейчас ситуация на Черноморском флоте очень неспокойная, но какой-то порядок все же удается поддерживать. Там сейчас командует флотом вице-адмирал Колчак. Сигизмунд его знает еще по морскому корпусу, да и в Русско-Японскую кампанию Сигизмунд служил под его началом. Он о Колчаке всегда был очень высокого мнения. Говорит, что после падения монархии на Балтийском флоте происходят страшные вещи, а на Черноморском – более менее спокойно, во многом благодаря Колчаку. Очень доволен своим теперешним капитаном, они с ним сдружились. Столько всего сразу узнала, даже мысли разбегаются, не знаю, как все это пересказать. Он пишет, что самое опасное сейчас, это разброд и в политике, и в армии, и на флоте. Временное правительство авторитетом не пользуется, как выходить из войны, и выходить ли, никто не знает».

 Когда Анна пересказывала содержание писем, голос ее срывался от волнения, тревога и радость переполняли ее… И она не выдержала.

 «Боже мой!» – в отчаянии вскрикнула она. «Мне уже абсолютно все равно, будет Россия продолжать войну или нет, и кто будет у власти. Я только хочу, чтобы Сигизмунд наконец вернулся. Ну, нет у меня больше сил!»

 Ее сотрясали рыдания. Женни обняла ее, пытаясь успокоить, но Густав Карлович сделал ей знак не вмешиваться, и дать выплакаться измученной долгим ожиданием женщине. Женни плакала вместе с ней. Ей было бесконечно жаль подругу.

Подумать только, какая тяжесть все это время лежала на ее сердце! И ведь неизвестно, когда ее муж сможет вернуться?

 Теперь Анна Васильевна каждый вечер перед сном могла перечитывать письма мужа. Она читала, не торопясь, по одному письму в день, как будто растягивая счастье, чтобы оно не закончилось слишком быстро.

 Первое письмо было датировано 7 января 1916 года.

Дорогая моя, бесконечно любимая Аннушка!

Поздравляю тебя с Рождеством. У меня не хватает воображения, что бы тебе такого пожелать. Я был бы готов весь мир бросить к твоим ногам, но не могу даже послать это письмо. Бог знает, когда ты его получишь. Себе же я желаю только одного: чтобы мы все, как можно скорее, опять были вместе. Сейчас выдалась свободная минутка, надо бы поспать, но мне так хочется говорить с тобой.

Помнишь, Рождество всегда было нашим самым любимым праздником, потому что это один из немногих праздников, которые мы чаще проводили вместе, ведь отпуск у меня обычно бывал зимой. Я сейчас так ясно вижу, как мы праздновали в доме твоего ныне покойного отца в Санкт-Петербурге, когда еще не были женаты. Я тогда только вернулся с Дальнего Востока после бесславной для нас Русско–Японской кампании. Но стоило мне увидеть тебя, как все тяжелые мысли разом унеслись куда-то далеко-далеко. Когда я ехал домой, то очень переживал, не забыла ли ты меня, даже боялся, а вдруг ты решила выйти замуж за кого-нибудь другого. Но взглянув в твои глаза, я понял, что у нас все по-прежнему. Как я счастлив был в те дни! Почему-то часто вспоминаю теперь, как мы с тобой ходили на каток. Ты была в длинной юбке и теплом белом свитере. В твоих волосах сверкали снежинки, играла музыка, и мы катались, взявшись за руки. Ты была сказочно красива и так здорово каталась на коньках. Надеюсь, что я не очень портил наш дуэт.

 Как мне хочется поскорее получить твои письма. Я точно не знаю, когда мы пойдем в Севастополь. Болтаемся в море уже который день. Погода промозглая, часто идут дожди, довольно сильный ветер, а море свинцовое, неприветливое. Кажется, даже море чувствует, что идет война.

 Но сегодня мне не хочется писать о грустном. Будем жить надеждой на то, что все будет хорошо. Пиши, как можно чаще, о себе, о Сереже. Я ведь даже представить себе не могу, как он сейчас выглядит, наверное уже совсем большой. Подумать только, скоро пойдет в гимназию. Если сможешь, пришли мне фотографии. Как здоровье папы? Ты писала, что он сдал после маминой смерти. Пожалуйста, поддержи его, как можешь. Он очень хороший человек и любит тебя, как дочь, это я знаю точно.

 Ну, вот на сегодня и все, пожалуй. Хотя так не хочется расставаться. Извини, что получилось немного грустно. Хотелось написать что-то более радостное, но то, что чувствуешь, все равно прорывается.

 Крепко крепко целую вас всех. Особенно тебя, моя любимая. Скучаю безумно.

 Всегда твой.

Однако, Сигизмунд не всегда писал такие лирические письма. Он делился с женой и своими проблемами по службе. Анна Васильевна знала, что в середине 1915 года он был назначен старшим офицером эсминца «Живой», которым командовал капитан первого ранга Иван Макарович Беклемишев, с которым у Сикорского отношения складывались не совсем так, как ему бы хотелось. Вот и в своем письме от 10 февраля 1916 года он писал:

… К сожалению моему, наши отношения с капитаном Беклемишевым не стали менее напряженными, скорее наоборот, постараюсь объяснить, почему. Иван Макарович, что называется, старый морской волк, очень опытный и знающий капитан, но он человек старой закалки. Он много лет прослужил в то время, когда во флоте еще широко применялись телесные наказания. Конечно сейчас ничего такого нет: телесные наказания были отменены в армии и на флоте еще в 1904 году, но Иван Макарович глубоко убежден, что это было ошибкой, и продолжает относиться к матросам и нижним чинам, как это было принято тогда. Он обращается к ним на «ты». А если что-то сделано не так, как ему бы хотелось, то вполне может и оплеуху влепить. Я пытался с ним говорить, объяснял, что мы не имеем ни законного, ни морального права так обращаться с матросами, ведь мы их на смерть посылаем, хотя бы за это должны относиться к ним с уважением. На это он мне презрительно заметил, что мой, как он выразился, «шляхетский» аристократизм на корабле совершенно неуместен, так вести себя пристало лишь балетному шаркуну. Можешь себе представить мою реакцию. Я ему ответил, что считаю себя русским офицером и что доказал свою преданность России многолетней службой на флоте, а мое польское происхождение – это данность, а не моя вина, его же это и вовсе не касается. После этого разговора я стал замечать, что он позволяет себе в моем присутствии грубо обращаться с матросами, видимо, мне назло, ведь он понимает, что субординация не позволяет мне вмешиваться в его действия в присутствии нижних чинов. Наверное, я в чем-то был неправ, как-то не так говорил с ним, но пока не знаю, как исправить положение…

 Анна Васильевна знала, как болезненно реагировал Сигизмунд, когда поминали его польское происхождение, и совсем не потому, что стыдился его, просто он считал, что происхождение не имеет никакого значения: важно то, что человек делает, как себя ведет, на что способен. Может быть, именно из-за его происхождения он старался всегда поступать по совести, слово «порядочность» никогда не было для него пустым звуком.

Сикорский

 Капитан второго ранга Сикорский был способным офицером, хорошо ориентировался в боевой обстановке, но самое главное, всегда стремился как можно меньше рисковать жизнями своих подчиненных. Его ни в коем случае нельзя было назвать безрассудно храбрым человеком. Он как раз не ленился лишний раз порассуждать, чтобы выполнить боевую задачу с наименьшими потерями. С нижними чинами всегда был безупречно вежлив и обращался к ним на «вы», даже к новобранцам. Конечно, ему приходилось и взыскивать с матросов, и применять жесткие меры против тех, кто каким-то образом нарушал дисциплину, но наказания, которые он применял, никогда не были связаны с унижением человеческого достоинства. Короче говоря, он принадлежал к морским офицерам новой формации, к тем людям, которые составляли цвет российского военно-морского флота в период первой мировой войны.

 Он не раз предупреждал капитана Беклемишева, что его грубое обращение с матросами, тем более в период войны, может привести к непредсказуемым последствиям. К сожалению, его прогноз оправдался. На корабле случился весьма неприятный инцидент, о котором он написал жене в одном из своих писем.

… Ты конечно помнишь, Анюта, о моих разногласиях с нашим капитаном. Все-таки я оказался прав, хотя, видит Бог, предпочел бы быть неправым. Третьего дня я, как обычно, поздно вечером совершал обход корабля. Это не входит в мои прямые обязанности, но мне как-то спокойнее, когда я это делаю. Вдруг я услышал какую-то возню на корме: звуки ударов, негромкие голоса, стоны… Бросившись туда, я обнаружил нескольких матросов, которые жестоко избивали какого-то человека, уже лежавшего на палубе и не оказывающего сопротивления. Я изо всех сил гаркнул: «Прекратить!» – но меня не послушали или не услышали. Пришлось выстрелить пару раз в воздух. Нападавшие разбежались. Рассмотреть, кто это был, я не мог: было очень темно. Я подбежал к человеку, лежавшему на палубе. Он был сильно избит, лицо в крови. Он сильно кашлял. Видимо, были сломаны ребра, но он был в сознании. Спросил фамилию. Он назвался: Ващенко. Я вспомнил, что матрос Андрей Ващенко прибыл на корабль с последним пополнением месяца три назад. Спросил, за что его били. Он сказал, что не знает. Спросил, кто это был. Он ответил, что не хочет никого называть. Мне с трудом удалось дотащить его до нашего судового лекаря. Я велел оказать матросу необходимую помощь и доложить мне о его состоянии немедленно. Ждать пришлось довольно долго. Потом лекарь вышел ко мне и доложил, что избили парня довольно жестоко: сломан нос и два ребра, многочисленные ушибы всего тела, вероятно, сотрясение мозга.

 После этого я отправился в свою каюту, но уснуть не мог. Вот оно! Насилие по отношению к своим, что может быть страшнее? Ведь сколько я твердил капитану, что его поведение может спровоцировать нечто подобное, он только усмехался. Я долго думал, как следует действовать мне в сложившейся ситуации. На следующий день я приказал построить команду на палубе, рассказал о том, что произошло. Напомнил, что нападать нескольким на одного, недостойно любого человека, а уж тем более военного моряка, и тем более во время войны. Я сказал, что пострадавший матрос (я намеренно не назвал его фамилии) не выдвинул никаких обвинений или жалоб, хотя серьезно пострадал. А это значит, что он одержал серьезную моральную победу над своими обидчиками.

 В заключение, я довел до их сведения, что если нечто подобное произойдет впредь, то виновные будут выявлены и отправлены под трибунал, где их будут судить по законам военного времени, а если не удастся довести дело до трибунала, то уж во всяком случае я своей властью спишу их с корабля к чертовой матери . Кажется, «чертова мать» произвела на них наибольшее впечатление, ведь они были уверены, что Сикорский никогда не ругается, а тут вдруг такие речи перед строем. Ждал, что уважаемый Иван Макарович устроит мне очередную выволочку, но он промолчал, сделал вид, что ничего не знает. Может быть, понял, что был неправ, хотя вряд ли…»

Когда Анна Васильевна перечитывала эти письма, она понимала, как недоумевал муж по поводу того, что она никак не реагировала на такие вот происшествия. В своих письмах она старалась не жаловаться на то, что уже так давно не получает от него писем,. Она надеялась, что он, может быть, ее письма все-таки получает. Ей не хотелось тревожить его сообщениями о том, что его семья пребывает в полном неведении о том, где он, и что с ним. А вот его ответ на ее письмо, которое она посылала ему уже давно, но она помнила то письмо.

… Мой родной, – писала она, – Я сегодня случайно услышала разговор двух солдат, видимо, недавно вернувшихся с фронта. Я стояла в очереди за хлебом, а они стояли за мной и разговаривали о том, что пережили на фронте. Я невольно слышала их разговор. Вдруг один из них сказал: «А знаешь, Леха, что на войне мне самым страшным показалось? То, что баб не было. До того муторно было, хоть криком кричи».

Почему-то эта фраза гвоздем застряла в памяти. Я все время только об этом и думаю. Ведь и в самом деле это трудно наверное. А вы тем более почти все время в море. Я хочу тебе сказать, что если рядом с тобой вдруг окажется женщина, помни, пожалуйста, что я никогда не буду считать это изменой с твоей стороны. Зная твою порядочность, я боюсь, что ты запрещаешь себе даже думать о чем-то подобном. Может быть, зря? Может быть, тебе было бы легче, если бы рядом с тобой была женщина? Не думай, что я разлюбила тебя, или сошла с ума. Я сейчас люблю тебя больше, чем когда-либо. Ты для меня, как запретный плод, который, как известно, особенно сладок. Просто я думаю, что мне все-таки легче переносить разлуку с тобой, ведь у меня есть Сережа, который с возрастом обнаруживает все больше сходства с тобой. Меня это очень радует. Мне всегда хотелось, чтобы сын был похож на тебя…

И вот теперь она наконец получила ответ на то письмо.

… Моя любимая, обожаемая девочка. Твое письмо, где ты пишешь, что предоставляешь мне свободу встречаться с женщинами, если я этого хочу, до слез тронуло меня. Ну, какая другая женщина могла бы написать так? Сколько скандалов бывало в семьях моих сослуживцев из-за того, что их жены безумно ревновали, причем часто без всякого повода. А ты сама мне такое предлагаешь! Спасибо тебе, родная моя, за доверие и понимание. Такого я не ожидал даже от тебя, хотя всегда знал, что ты способна на Поступок. К счастью, я могу сказать тебе с чистой совестью и открытым сердцем, что я храню верность тебе без всяких усилий. Мне, в свое время, была сделана прививка против таких вот легких отношений. Я тебе никогда раньше об этом не рассказывал, как-то к слову не пришлось, но сейчас расскажу.

 Когда я вернулся на корабль после нашего медового месяца, друзья, конечно, беззлобно подшучивали надо мной, ну, как обычно бывает в мужской компании. Я, естественно, краснел, бледнел, смущался и, как мог, отшучивался. А потом кто-то брякнул, не подумав, что ладно, мол, не расстраивайся, у моряка жена в каждом порту и все такое… Я вспылил, что-то грубо ответил и ушел в свою каюту, а через некоторое время ко мне пришел мой самый близкий друг, Сашка Ракитин, ты конечно помнишь лейтенанта Ракитина. Так вот, Саша мне сказал: «Не слушай ты, Сигизмунд, всех этих трепачей. Ты меня слушай. Я тебе, как на духу, скажу. Я когда от молодой жены в первое плавание ушел, вот как ты сейчас, мне тоже много всего наговорили. Я Вареньку свою и сейчас безумно люблю, а мы ведь уже пять лет женаты, а тогда после свадьбы всего ничего прошло, и я тосковал страшно. Зашли мы тогда в порт, отпустили нас на берег. Мы с одним сослуживцем пошли в город, он мне и говорит: «Пошли по бабам». Какие бабы? Меня жена молодая дома ждет. Но он как-то раз-раз и познакомился с какой-то барышней. Мне подмигнул и ушел с ней. Ну, а я дальше пошел. В парке подсел к какой-то молодой женщине. Заговорил, она ответила. Слово за слово, и мы оказались у нее дома. Ну, а там, сам понимаешь… Я глаза закрыл и представил, что это я с Варенькой, и вроде хорошо все, а когда открыл… Мама дорогая, рядом какая-то совершенно незнакомая женщина. И так мне стало проти-ивно».

 Он так вкусно произнес это слово, что я понял, этот его опыт мне никогда не захочется повторить. Ну, не хочу я, чтобы мне было «проти-ивно». Так что не волнуйся, моя любимая. Никто мне, кроме тебя, не нужен. И не так уж это страшно, как некоторые малюют. Я по тебе страшно скучаю, а не по женщине вообще…

Какая же я все таки счастливая, думала Анна Васильевна, вновь и вновь перечитывая это письмо. Ну как можно не любить такого мужчину как мой муж? Он действительно цельный и чистый человек. Он никогда не дал мне ни малейшего повода усомниться в его чувстве ко мне. А вообще, о том, как умеют любить мужчины, знают только те женщины, которые так же, как я, всю жизнь ждут своих мужей. Чувства не остывают: каждый кусочек жизни, прожитый вместе, как медовый месяц, каждая ночь, как последняя в жизни – не создается рутина, не возникает привыкание – накал страстей всегда на самом высоком уровне… Но ведь за это надо платить… Вот мы и платим долгими месяцами ожидания, неизвестности, тревоги, тоски. Хочу ли я какой-то другой жизни? Нет, не хочу… Но, Боже мой! Когда же ты наконец вернешься? – мысленно взывает она, и слезы невольно текут по ее лицу.

 Тон писем Сигизмунда резко изменился летом 1916 года. В них появилась надежда на какие-то перемены в его судьбе и в течении войны. И тому была веская причина.

… Спешу поделиться с тобой своей радостью, Аннуся, писал он в июле 1916 года. Представь себе, что командующим Черноморским флотом назначен Александр Васильевич Колчак. Не помню, рассказывал ли я тебе, что в годы нашей учебы в Морском кадетском корпусе он был фельдфебелем роты, где учился я. Это необыкновенный человек, исключительно талантливый и трудоспособный, с очень сильным, волевым характером. Я помню, что он внушал нам глубокое уважение к себе, хотя был всего года на два-три старше нас. У меня с ним уже тогда сложились хорошие отношения, не могу сказать, что дружеские, но он относился ко мне с уважением, наверное потому, что я хорошо учился и проявлял большой интерес к военно-морскому делу.

 Потом нам довелось встретиться с ним во время русско-японской войны. Он командовал эскадренным миноносцем «Сердитый», на котором, как ты конечно помнишь, служил и я. Он был великолепным командиром, отличным специалистом по минированию. Нам тогда удалось подорвать японский крейсер «Такасаго», что безусловно было одной из самых больших побед этой кампании. Теперь Колчак уже вице-адмирал и командующий флотом, что, безусловно, заслужено им, и очень перспективно для флота. Уверен, что ситуация здесь скоро коренным образом изменится. А пока я решил подать командующему рапорт с просьбой перевести меня на другой корабль, надоело мне спорить с Беклемишевым.

 Да, кстати, помнишь, я писал тебе про матроса, которого избили, и которого я выручил из беды? Так вот, он поправился и продолжает служить на нашем корабле. Ко мне он относится, как к своему спасителю, и я не раз замечал, что в трудных ситуациях он старается держаться поближе ко мне. Я почему-то уверен, что в случае, если мне будет угрожать опасность, он, не раздумывая, бросится на выручку. Не скрою, мне это греет душу, и вовсе не потому, что я нуждаюсь в защите, я могу за себя постоять, а потому, что человек оказался способным испытывать чувство благодарности. Поверь мне, это, к сожалению, встречается не всегда. А вот простой деревенский парень в данной ситуации оказался на высоте…

А.В.Колчак

Александр Васильевич Колчак прибыл в Севастополь и принял командование Черноморским флотом от вице-адмирала А.А. Эбергарда. Буквально на следующий же день он вышел в море на флагман-линкоре «Императрица Мария» во главе группы кораблей флота, среди которых был и эсминец «Живой». Предстояла схватка с германским быстроходным крейсером «Бреслау», который практически безнаказанно хозяйничал в Черном море. Черноморцам удалось приблизиться к немецкому крейсеру и произвести по нему залп. Крейсер в бой не вступил, он выпустил дымовую завесу и ушел, но Колчак преследовал его еще несколько часов, хотя догнать заведомо не мог. После этого ни «Бреслау», ни второй германский крейсер такого типа «Гебен» уже не рисковали выходить в море и нападать на российское побережье. Таким образом, новый командующий флотом положил конец безраздельному господству германского флота в Черном море.

***

 Встреча командующего флотом Колчака и капитана второго ранга Сикорского произошла через несколько дней после завершения этого первого похода. Сикорский получил предписание явиться к командующему и в назначенное время отправился на флагманский корабль. Войдя в каюту вице-адмирала, он представился по всей форме. Колчак вышел из-за стола и крепко пожал ему руку.

 «Рад вас видеть, Сигизмунд Казимирович. Вот и довелось нам снова встретиться, так что оставим субординацию и просто поговорим».

 «С удовольствием, Александр Васильевич, я очень рад, что именно вас назначили командующим».

 «Ну, а теперь, будьте добры, расскажите мне, что тут происходит. Я намерен переговорить со многими офицерами, чтобы у меня сложилось более менее ясное представление о положении на флоте».

 Сикорский четко обрисовал положение дел на уровне его компетенции. Колчак внимательно слушал, время от времени задавая выверенные, целенаправленные вопросы. Эту его манеру Сикорский помнил еще со времен русско-японской войны.

 Только после обстоятельного разговора на интересующую его тему, Александр Васильевич заговорил о том, что волновало Сикорского.

 «Что, Сигизмунд Казимирович, не сработались вы, выходит, с Беклемишевым?» – вдруг, несколько неожиданно для Сикорского, спросил он.

 «Я бы так не сказал, Александр Васильевич. Я уважаю Беклемишева, как опытного и отважного капитана, но я против его грубости, чтобы не сказать больше, по отношению к матросам. Я говорил с ним много раз, но он так привык, и измениться уже не сможет. Поэтому я прошу по возможности перевести меня на другой корабль».

 «У меня есть к вам контр-предложение, Сигизмунд Казимирович», – хитро улыбнулся Колчак.

 «Я вас внимательно слушаю, Александр Васильевич», – вежливо ответил Сикорский.

 «Дело в том, что капитан Беклемишев подал прошение об отставке».

 «Не может быть. Он мне ничего об этом не говорил».

 «Ну, почему же не может, очень даже может. Вы знаете, сколько ему лет, здоровье подводит, нервы на пределе. Короче, старик попросил об отставке, и я намерен его прошение удовлетворить».

 «Ну, а мне-то что делать?» – несколько растерянно спросил Сикорский.

 «Вот тут есть небольшая загвоздка. Я очень прошу вас понять меня правильно, Сигизмунд Казимирович. Я знаю вас давно и очень ценю, как разумного и грамотного офицера и честного, порядочного человека. Я понимаю, что вы вправе претендовать на то, чтобы занять должность командира эсминца. Но…» – тут он сделал небольшую паузу, пристально посмотрел прямо в глаза Сикорскому и продолжал: «Но у меня в отношении вас несколько другие планы. Кстати, вы знакомы с капитаном второго ранга Каллистовым?»

 «Это который историк флота?»

«Именно».

 «Лично не знаком, но труды его читал и высоко оценил. Очень дельный исследователь».

 «Он еще и отличные стихи пишет. Так вот, Сигизмунд Казимирович, я хочу назначить капитана Каллистова командиром эсминца, а вы по-прежнему будете старшим офицером.

 Мне представляется, что именно в таком составе командование кораблем будет наиболее эффективным. Николай Дмитриевич – очень толковый офицер, с большой выдумкой, но он еще молод, горяч и иногда зарывается. Вот тут рядом будете вы с вашей расчетливостью, умением сохранять трезвую голову в любой ситуации и просчитывать эту ситуацию, как хорошую шахматную партию. Ну, как вы на это смотрите?»

 «Не скрою, это несколько неожиданно, но я доверяю вашей интуиции. Вполне возможно, что мы сработаемся. А то, что я не буду командиром корабля, для меня не очень большая потеря. Вы ведь знаете, я не тщеславен. Если дело будет делаться, как надо, я буду счастлив. Пожалуй, даже хорошо, что мне не придется уходить с корабля. Я знаю корабль, знаю людей. Что ни делается – все к лучшему. Ведь так?»

 «Безусловно. Я вам очень благодарен, Сигизмунд Казимирович, что вы меня поняли. Я надеюсь, что наше дальнейшее сотрудничество будет плодотворным, как всегда».

 «Я тоже надеюсь. Успехов вам на новом поприще. Я искренне рад служить под вашим началом».

 Они пожали друг другу руки, и аудиенция закончилась.

 Николай Каллистов

 А через несколько дней новый командир эсминца «Живой», капитан второго ранга Николай Дмитриевич Каллистов прибыл на корабль. Команда была построена на палубе, Сикорский представил нового командира, а тот произнес небольшую речь, высказав благодарность бывшему командиру Ивану Макаровичу Беклемишеву и выразив надежду, что ему удастся сделать все возможное, чтобы корабль под его началом не уронил своего доброго имени.

 Во время его выступления Сикорский внимательно наблюдал за ним, и должен был признать, что новый командир производит очень приятное впечатление. Он был молод, чуть за тридцать, среднего роста, отлично сложен, форма сидела на нем, как влитая. Он был очень смуглым, темноволосым и темноглазым, с прямым и открытым взглядом. В нем чувствовалась какая-то невероятная энергия и избыток жизненных сил.

 Они быстро подружились и вскоре уже обращались друг к другу по имени и на «ты», конечно только когда были наедине, при подчиненных приходилось соблюдать субординацию. Они любили море и военную службу, увлекались историей флота, тут Каллистов был, пожалуй, лучше подкован, он этим занимался очень серьезно. Каждый знал несколько языков, но Каллистов лучше знал английский, а Сикорский – французский, и они мечтали, что когда кончится война, они в свободное время помогут друг другу изучить еще по одному языку.

 Оба были счастливо женаты и очень любили поговорить о женах и детях. Каллистову повезло больше: его жена Катя жила в Севастополе, и он конечно виделся с ней чаще, чем Сикорский с Анной Васильевной, а еще у Каллистова была двухлетняя дочь Юленька, этакая очаровашка, смуглая и темноволосая, как ее отец, который невероятно ею гордился, и отчаянно баловал.

***

 Это лирическое отступление несколько развеяло напряженную атмосферу, но не будем забывать, что шла жестокая война, корабли то и дело выходили в море. Колчак поставил задачу обеспечить господство российского флота на Черном море, а достигнуть этого было совсем не просто. Была объявлена минная война. В этом Колчак был большим специалистом. Минирование проводилось вдоль берегов России, разрабатывались новые методы установки мин, на которых частенько подрывались турецкие и немецкие корабли. Активная борьба велась и с немецкими подводными лодками. Это были суда нового типа и бороться с ними надо было совсем не так, как с надводными кораблями. Решать эти задачи приходилось на ходу. Кстати, Каллистов действительно был невероятно изобретателен в этом деле.

 Но до чего же предусмотрительным оказался Александр Васильевич. Николай Дмитриевич был безрассудно храбр и всегда был готов рисковать, но тут на сцену выходил Сикорский и несколько охлаждал горячую голову своего товарища, за что Каллистов в конце концов был ему благодарен, хотя поначалу отчаянно спорил. Как бы то ни было, они хорошо тянули в паре.

***

 Кампания 1916 года на Черном море была успешной и принесла свои плоды. Было обеспечено господство России на данном театре военных действий. Немецкие подводные лодки уже не рисковали появляться в этом регионе. Крейсер «Гебен» был серьезно поврежден. Вообще потери Германского флота были значительно выше потерь российского. За эту кампанию вице-адмирал Колчак был награжден орденом Святого Станислава с мечами. Флот вплотную подошел к решению своей главной задачи – захвату проливов Босфор и Дарданеллы. Казалось, что оставался всего лишь шаг до достижения цели, к которой Россия стремилась уже давно.

 Но осуществить ее уже было не суждено. Произошла Февральская революция, в результате которой пала монархия в России. Временное правительство пыталось продолжать войну, но народ, измученный этой кровавой бойней, не захотел поддержать его. Гораздо большим успехом пользовались призывы большевиков перевести войну империалистическую в войну гражданскую.

 На Черноморском флоте стали создаваться матросские комитеты. Колчак и командование флота пытались уменьшить влияние этих комитетов на матросскую массу и стали направлять в комитеты самых преданных офицеров и кондукторов, чтобы нейтрализовать влияние всевозможных революционных партий, удержать матросов от политической борьбы и сохранить хоть какое-то подобие дисциплины. Корабли старались держать в море, как можно дольше, но это приводило к тому, что корабли подолгу оставались без ремонта и, что называется, ветшали.

 Не избежал этой участи и эсминец «Живой». Капитан Каллистов несколько раз подавал рапорты с просьбой поставить корабль на ремонт, заявляя, что в противном случае он не может поручиться за боеспособность корабля.

 Наконец было получено предписание поставить корабль в док для проведения ремонта 2 мая 1917 года. Каллистов с радостью сообщил об этой маленькой победе старшему офицеру Сикорскому. Сикорский обрадовался, что наконец-то у них получилось то, чего они так долго добивались. "А что, если?.. " – вдруг пришла ему в голову совершенно шальная мысль. Понимая, если он сейчас не поговорит об этом с командиром, он уже не решится затронуть эту тему никогда, он в отчаянии произнес:

 «Коля, я тебя не как командира, а как друга прошу, отпусти меня домой съездить, пока мы ремонтироваться будем. Я жену и сына уже три года не видел. Отец при смерти…»

 Каллистов сочувственно посмотрел на товарища.

 «Если бы это зависело только от меня, я бы тебя отпустил, конечно. Но ты пойми, Сигизмунд, нам дали на ремонт неделю, а сказали, как можно быстрее. Значит вполне может быть, что закончим раньше, и нас тут же опять в море забросят, а тебя нет. Сейчас ведь война идет: и тебя заметут за дезертирство, и меня, как не обеспечившего… черт знает, чего не обеспечившего, но сам понимаешь… Нельзя нам сейчас нарываться».

 «Ты прав, Николай, я понимаю, но что-то вдруг размечтался. Извини».

 «Это ты меня извини. Честное слово, мне очень жаль. Я тебя понимаю…»

 «Ладно, ладно, замнем этот вопрос».

Разговор этот происходил в середине марта. До ремонта оставалось полтора месяца. Может быть, за это время что-нибудь произойдет, с тоской думал Сигизмунд, но представить себе, что может произойти такого невероятного, чтобы наконец поехать домой, он не мог. Через два дня им снова предстояло выйти в море, и вернуться уже ближе к ремонту. Надо Ане письмо написать, а то опять будет волноваться, подумал он, и ночью засел за письмо.

Дорогая моя, любимая, бесценная Аннуся, писал он. … Ситуация у нас довольно тяжелая в том смысле, что никто не понимает толком, что происходит: революция, царь отрекся, а тут идет война, кто-то кричит, что надо воевать, другие, напротив, кричат «Долой войну!» Колчак и тот, по моему, в растерянности. Он предпринимает невероятные усилия, чтобы не выпустить командование флотом из рук, пока ему еще удается как-то контролировать ситуацию, но, боюсь, надолго его не хватит. Все, что он может сделать, это держать корабли в море, как можно дольше, чтобы не допустить контактов матросов с этими политическими пустобрехами. Вот и мы снова выходим в море, так что я тороплюсь написать тебе это письмо, а то потом неизвестно, когда смогу это сделать.

 2 мая наш корабль поставят наконец на ремонт. Я тут размечтался, стал просить Каллистова, чтобы отпустил меня домой на недельку. Как я соскучился по тебе, по Сереже, нет слов высказать! Отца хочу повидать, кто знает, как там дальше жизнь распорядится. Но, конечно, это невозможно: и Николай так говорит, да я и сам понимаю. Пока нам дали на ремонт неделю, но скорее всего закончат раньше, так что придется опять идти в плавание…

 Уже выйдя в море, Сикорский пожалел о том, что написал Анне об этой призрачной возможности вырваться к ней. Идиот – мысленно ругал он себя, ну, зачем я это написал, только расстроил зря. Мало я ей горя причинил, ведь всю жизнь она меня ждет откуда-нибудь: война – не война, а меня все равно дома нет. Сына на улице встречу, не узнаю наверное. Черт меня попутал связать свою жизнь с флотом. Флот был и его проклятием, и его любовью. И в глубине души он прекрасно понимал, что не могло у него быть другой жизни.

Глава 2

Памятная встреча

Севастополь. 1917

Это письмо Анна Васильевна получила в конце апреля и очень расстроилась. Ну, вот, хотел приехать – и не смог. Когда же наконец кончится весь этот кошмар? Сколько еще жизнь будет испытывать на прочность их и их любовь?

Она постаралась взять себя в руки и прочитала письмо Сигизмунда свекру, как всегда пропустив то, что было предназначено только ей. Потом Михаил Иванович привел из школы Сережу. Старик считал, что сейчас на улицах опасно, так что он всегда порывался встречать и Анну Васильевну, хотя она велела ему не делать этого.

Анна Васильевна кормила своих мужчин скудным обедом, и пока они ели, читала им письмо мужа. Потом она вымыла посуду и села проверять тетради своих учениц. Почему-то никак не могла сосредоточиться: читала одну и ту же фразу по несколько раз и не могла понять ее смысл.

 Вдруг она почувствовала какое-то движение за спиной, оглянулась – рядом стоял Сережа. Как он повзрослел, подумала она.

 «Ты что-то хотел спросить, Сережа?»

 «Нет, я хочу сказать. Мамочка, поезжай к папе, раз он сам не может приехать. Он там скучает, ты – здесь. Если они будут ремонтировать свой эсминец, значит, будут не в море, и ты сможешь его повидать».

 «Сереженька, мальчик мой маленький!» – она задохнулась от переполнившей ее нежности к сыну и крепко обняла его. «Как же я сама-то не додумалась? Господи, ну конечно же я поеду».

 Она отнесла в скупку свои любимые серьги. Денег за них дали гораздо меньше, чем они на самом деле стоили, но ей должно было хватить, а все остальное было неважно.

Она побежала к своей приятельнице, которая тоже преподавала в гимназии и попросила заменить ее на уроках и договориться с директрисой. Подруга расчувствовалась и перекрестила ее, пообещав, что все устроит.

 Потом они с Сережей помчались к Штраухам сообщить радостную весть. Евгения Генриховна сразу развернула бурную деятельность и стала совать ей какие-то продукты и вещи, уверяя, что это ей пригодится. Анна Васильевна просила только присмотреть за Сережей.

 «Да о чем вы говорите, Анна Васильевна?» – чуть не в один голос закричали Штраухи. «Езжайте, не думайте ни о чем. Все сделаем, как надо. Кланяйтесь от нас Сигизмунду Казимировичу. Пожелайте ему скорейшего возвращения».

 Густав Карлович вызвался проводить ее на вокзал, но она сказала, что ее проводит Михаил Иванович.

***

 Потом все было, как в тумане. Каким-то образом, она оказалась в переполненном вагоне, примостившись в уголке деревянной лавки. Шум, гам и смрад стояли ужасающие, но ей было все равно, она не замечала ничего. В голове вертелась только одна мысль: «Неужели я наконец увижу его?!» Поезд полз медленно, часто останавливался, в него набиралось все больше народа. «Ну, скорее же, скорее!» – мысленно молила она. Ей казалось, что они будут тащиться так долго, что к ее приезду Сигизмунд уже снова будет в море, а этого она не переживет.

 Наконец она приехала в Симферополь. Но ей надо было добраться до Севастополя. На каких перекладных она туда добиралась, она потом припомнить не могла, а добравшись, поняла, что в город не так-то просто попасть. Закрытая зона. Военный патруль.

 Тут она вспомнила, что Михаил Иванович дал ей с собой бутылку водки. Она отнекивалась, говорила, что Сигизмунд такое не пьет.

«Да я не для него, а для вас», – басил Михаил Иванович.

«Так я тем более не пью», – растерянно возразила она.

«Да я ж вам не пить предлагаю, а вот если где какие затруднения, то вы стаканчик им налейте, и все сразу сработает, уж послушайте меня, старика».

 Михаил Иванович оказался прав. Водка оказала магическое воздействие, и ее пустили. В Севастополь она попала уже поздно вечером. Какой-то извозчик довез ее до гостиницы, всю дорогу удивляясь, как такая молодая, красивая женщина не боится разгуливать по городу одна, ведь тут кругом бандюки. Однако, до гостиницы они доехали благополучно.

 Она никак не могла уснуть, чувствуя, что муж где-то рядом, но надо было дождаться утра.

***

 Анна вскочила, едва начало светать, и помчалась в порт. Оказалось, что она пришла не туда, и ремонтные доки были в другом месте. Она пошла туда, куда ей показали, таща с собой свой саквояж, и хотя он был легкий, все равно оттягивал ей руку.

 Наконец она добралась до этих чертовых, нет, благословенных, доков. Но здесь опять стоял патруль. Ее не хотели пускать. Матрос, молодой вихрастый парень, нудно повторял: «Мадам, я не могу вас пустить, не положено».

 Она попросила позвать старшего. К ней вышел морской офицер, немолодой с измученным усталым лицом. Увидев его, она почему-то заплакала, просто слезы сами полились из глаз, и в отчаянии выпалила:

 «Пожалуйста, пустите меня. Здесь мой муж, капитан второго ранга Сикорский с эсминца «Живой». Мы не виделись уже три года. Я приехала из Житомира. Если вы меня не пустите, я просто умру».

 Офицер даже несколько растерялся: «Ну, что мне с вами делать?»

 Анна Васильевна достала бутылку с остатками водки.

 «Вот», – сказала она, – «больше у меня ничего нет, но возьмите это».

 Что-то дрогнуло в лице офицера: «Не надо», – мягко сказал он. «Лучше мужа угостите. Идите. Ваш «Живой» стоит в третьем доке».

 «Спасибо», – просто сказала она. «Храни вас, Господь».

***

Корабль она увидела издалека. На верхней палубе находились какие-то люди. Она до боли в глазах вглядывалась, надеясь увидеть мужа. Она уже была совсем близко, когда вдруг увидела его. Ее как будто парализовало.

 Она не могла сделать больше ни одного шага, не могла даже крикнуть, а он стоял к ней спиной и отдавал какие-то распоряжения матросам.

 Вдруг он резко повернулся, видимо, кто-то из матросов сказал ему про нее. Он не сбежал, нет, он слетел с корабля. В какую-то секунду она успела заметить, что он смертельно бледен и у него крупно дрожит лицо.

В следующее мгновение он уже схватил ее в объятия, зарывшись лицом в ее волосы. И все… Мир для нее исчез. Он сократился до размеров кольца этих рук, сжимающих ее в железных объятиях, как будто муж боялся, что ее у него отнимут.

 Она слышала отчаянные, рвущие душу рыдания, и была уверена, что это рыдает она. Но взглянув наконец в его лицо, и увидев, что оно залито слезами, она поняла, что они рыдали вместе. Никогда в жизни она не видела своего мужа плачущим, и это зрелище потрясло ее.

 Все так же крепко прижимая ее к себе, он поднял ее саквояж.

 «Пойдем», – с трудом произнесла она.

***

 Он не спросил, куда, он просто пошел за ней, не оглянувшись ни разу на свой корабль. Да и не было никакого корабля, не было никакой войны, и революции тоже не было. Была только эта худенькая, божественно красивая женщина, за которой он готов был идти, куда угодно, хоть в преисподнюю.

 Они миновали патруль, потом пришли в гостиницу, закрыли дверь, и наконец остались одни. Только теперь они наконец смогли рассмотреть друг друга. Они оба изменились.

Он выглядел заметно старше, чем тогда в Коктебеле, перед войной. Виски совсем седые, лицо жестче и как-то определеннее. Он стал красивым мужчиной, нет, скорее интересным, мысленно поправила она себя.

 Ему тоже казалось, что она стала очень красивой. Кто бы подумал, что страдания могут украсить женщину? На ее лице явственно запечатлелось страдание, но оно стало таким значительным. Это было прекрасное лицо мудрой, много познавшей женщины. Наверное такие лица бывают у богинь, подумал он, а вслух сказал:

 «Я никогда не думал, что ты можешь быть такой прекрасной».

 «Я только что хотела сказать то же самое тебе», – улыбнулась она. «Но не успела, ты меня опередил».

***

 А на корабле тем временем разыгрывалась немая сцена, ну, почти немая, которая сделала бы честь даже «Ревизору» Гоголя.

 Через несколько минут после того, как Сикорский с Анной ушли, на палубу вылетел командир Каллистов. В этом не было ничего удивительного: он всегда вылетал на палубу, в нем как будто сидела туго свернутая пружина, которая стремительно распрямлялась, когда капитану надо было куда-то передвигаться. Увидев стоявших на палубе матросов, которые еще не успели прийти в себя после неожиданной сцены, разыгравшейся перед их глазами, он немедленно приступил к атаке:

 «В чем дело? Что за сборище? Где капитан Сикорский?»

 «Господин капитан», – робко ответил один из матросов, «к нему жена приехала».

 «Что?! Какая… Ах, да! Жена, говорите? Так что же вы здесь стоите? Сорокин, быстренько, одна нога здесь, другая – там, слетайте в гостиницу. Они наверняка там, и скажите капитану, что он в отпуске до отплытия корабля. Вы поняли?»

 «Так точно, господин капитан», – отчеканил матрос и повернулся, чтобы выполнить приказ.

 «И побыстрее, пожалуйста, а то им потом не до вас будет. Бегом. Ясно?»

 «Ясно, господин капитан».

***

 Когда матрос Сорокин примчался в гостиницу и постучал в номер, где находились Сикорский и Анна, они даже еще не присели, а так и стояли, вглядываясь в глаза друг другу, как будто хотели прочитать в них то, что невозможно сказать словами. Стук заставил их вздрогнуть. Сикорский открыл дверь и, увидев матроса Сорокина, побледнел еще больше.

 «Что случилось, Сорокин? Вас прислали за мной?»

 «Никак нет, господин капитан. Капитан Каллистов велел вам передать, что вы в отпуске до отплытия корабля», – и он широко улыбнулся, что по уставу совсем даже не полагалось.

 Сикорский тоже улыбнулся: «Спасибо вам, Сорокин. И капитану передайте от меня… от нас большое спасибо. Можете идти».

 Ну, вот, теперь никто не будет их беспокоить. Но странное дело, ему казалось, что увидев Анну, он набросится на нее, как дикий зверь, а сейчас стоял перед ней и даже поцеловать ее не мог. Как будто между ними была стеклянная стена. Ему стало страшно.

 «Аннушка, сказал он в растерянности. «Я так скучал по тебе, так ждал этой встречи… Но я не могу понять, что со мной происходит, я ничего не могу… ты понимаешь?»

 «Понимаю, еще бы не понять, я чувствую то же самое. Просто мы отвыкли друг от друга за эти годы. Ты вспомни, как долго мы шли к сближению с момента нашего знакомства до того, как стали мужем и женой…»

 «Милая моя, любимая и единственная, я был бы счастлив снова ухаживать за тобой, как тогда, дарить тебе цветы, водить тебя в театр, на каток… Но ведь у нас так мало времени…»

 «Какой ты глупый, Сикорский», – улыбнулась Анна.

 Он вздрогнул. Так она называла его только в первые дни их знакомства. Только тогда они обращались друг к другу на «вы». Он понял, что она имеет в виду. Сейчас надо мысленно снова пройти этот путь.

 «Ты совершенно прав», – подтвердила она, когда он спросил правильно ли понял ее. «Давай не будем торопить события. Мы просто ляжем в постель, и будем вспоминать все с самого начала, а потом… ну, потом посмотрим… Я сейчас разденусь и лягу… Только ты не смотри на меня, ладно? Сначала, так сначала».

 Он послушно отвернулся. Он готов был сделать все, что она захочет. Когда он снова повернулся к ней, она уже лежала в постели, укрывшись одеялом до подбородка.

 «Теперь ты», – почему-то шепотом сказала она и отвернулась к стене.

 Привычно быстро раздевшись, он скользнул к ней под одеяло. Его охватило чувство нереальности, как будто все это происходит во сне, и не с ним. Он обнял жену за плечи, а она положила голову в сгиб его локтя. Они стали вспоминать, как впервые встретились на балу, их первый танец… тут они немного поспорили: она была уверена, что это был вальс, а он совершенно точно помнил, что пригласил ее на мазурку. Постепенно, напряжение, сковывающее их, отступало. Анна осторожно прикасалась пальцами к лицу мужа. Он поймал ее руку и стал целовать, пальчик за пальчиком…

 «А помнишь, как ты меня первый раз поцеловал?» – вдруг спросила Анна.

 Как он мог это забыть? Конечно помнил, еще как! Они гуляли тогда вдоль Екатерининского канала* и взошли на маленький горбатый мостик. Остановились и стали смотреть на воду.

 «Я люблю смотреть на текущую воду», – задумчиво произнесла тогда Анна. «Меня это успокаивает. А вот, когда ты смотришь на океанские волны, что ты чувствуешь?»

 «Меня это возбуждает», – ответил он.

 Она взглянула на него с удивлением, и тогда он поцеловал ее осторожно и очень нежно.

 Теперь они вспомнили эту сцену, каждое слово, каждый жест.

 «А теперь поцелуй меня», попросила Анна.

 Он наклонился и поцеловал ее.

 «Не так», – еще успела прошептать Анна. «Ты тогда целовал не так…

 Но он уже не мог остановиться. Он явственно услышал хрустальный звон внезапно рухнувшей стеклянной стены между ними… и время остановилось. Мир рухнул. Остались только они, бесконечно любящие друг друга мужчина и женщина, исстрадавшиеся от многолетней разлуки. Исчезли преграды, препоны, предрассудки,приличия. Теперь им можно было все… Они заслужили это. Наверное их стоны были слышны в коридоре этой маленькой офицерской гостиницы, но для них в тот момент не существовало ни коридора, ни гостиницы, ни людей, которые могли бы там находиться… Ничего!

 Когда все кончилось, у обоих было ощущение, что они вышли из глубокого обморока. Они долго лежали молча, не в силах пошевелиться. Потом Анна тихо сказала:

 «Я никогда не думала, что это может быть так прекрасно».

 «Я тоже», – эхом откликнулся Сигизмунд.

Потом было еще пять дней, насыщенных любовью, всепоглощающей страстью, бесконечными разговорами. Анна привезла мужу фотографию Сережи – и он не мог поверить, что сын уже такой взрослый. Она рассказала ему, что именно Сережа надоумил ее поехать к нему – и он был тронут, что мальчик уже способен сочувствовать и сопереживать. Она привезла ему Сережино письмо – и он со слезами на глазах читал строчки, написанные угловатым детским почерком, так похожим на его собственный в детстве:

Дорогой папа, – писал Сережа отцу, которого знал больше по рассказам, чем лично. Я уже учусь в гимназии. Я учусь хорошо. Мы учимся в одном классе с Густавом Штраухом, но я больше дружу с его братом Отто, а еще у меня есть друг Роман, мы с ним решили поступить в морской корпус и стать офицерами, как ты. (Господи, только не это, взмолился Сигизмунд, читая эти строки, ведь Аннушка этого не выдержит). Папа, я очень по тебе скучаю. Приезжай скорее. Я тебя очень люблю. Твой сын Сережа.

 Они почти не спали в эти дни, им было жалко терять время на какой-то дурацкий сон, когда им отпущено так мало этого быстро текущего времени на то, чтобы просто быть вместе.

 Однажды Сигизмунд высказал обеспокоенность тем, что Анна может забеременеть, но она закрыла ему рот ладонью и прошептала:

 «Пожалуйста, не думай ни о чем. На все воля Божья».

 И они отдались на милость Божьей воли.

***

 Стук в дверь на рассвете седьмого дня их уединения в офицерской гостинице был воспринят ими, как звук семи ангельских труб, возвещающих конец света. Сигизмунд открыл дверь. Перед ним стоял капитан Каллистов. Он сразу все понял.

 «Подожди минутку, Николай», попросил он друга. «Мы сейчас оденемся».

 Анна тоже поняла все. Она быстро оделась и убрала постель.

 Капитан Каллистов был приглашен в комнату и представлен Анне Васильевне.

 «Я очень рад с вами познакомиться, Анна Васильевна», – сказал он, целуя ей руку. «Я мог себе представить, что вы необыкновенная женщина, и вижу, что не ошибся».

«Я тоже очень рада вас видеть, капитан…»

 «Николай Дмитриевич», – тут же подсказал он.

 «Николай Дмитриевич», поправилась она, улыбнувшись. «Муж мне много хорошего о вас рассказывал».

 «Наверняка преувеличил по доброте душевной. Вот как раз сейчас я принес весьма дурную весть. Мне очень жаль, Сигизмунд, но мы уходим через три часа. Простите меня, Анна Васильевна».

 «Я думал завтра», растерянно произнес Сикорский.

 «Сигизмунд», – виновато произнес Каллистов. «Ты можешь мне не поверить, но я сражался, как лев, за каждый час. Нас хотели выдавить из дока еще третьего дня. Я вдрызг разругался с начальником порта. Я такого ему наговорил… самому вспоминать неприятно. Я орал, что если не сделать еще того-то и того-то, и выпустить корабль в море, то ему можно смело менять название на «Мертвый» или еще лучше «Дохлый».

 Видел бы ты лицо начальника порта. Он обалдел. (Простите, Анна Васильевна, не знаю, как по-другому выразиться).

 «Капитан Каллистов, вы забываетесь», – это все, что он сумел сказать».

 «Вот видишь, Аннушка, я в нем не ошибался», – сказал Сигизмунд, обращаясь к жене. Потом повернулся к Каллистову: «Как мне благодарить тебя, Коля?»

 «Никак!» – резко, даже сердито произнес Каллистов. «В десять ноль-ноль быть на корабле, и без опозданий.

«Я желаю вам всего самого доброго, дорогая Анна Васильевна», совсем другим тоном и с большим чувством произнес он, поцеловал ей руку и добавил: «Я преклоняюсь перед вами».

Прощание

 К десяти часам они пришли в док. Команда была построена на палубе миноносца. Сигизмунд в последний раз поцеловал жену. Он двинулся к трапу спиной, чтобы не терять ее из вида. Она тоже, не отрываясь, смотрела на мужа, стараясь запомнить его навсегда. Потом он резко повернулся и взбежал наверх по трапу.

 Эскадренный миноносец «Живой» медленно выползал из дока. Они смотрели друг на друга, а расстояние между ними увеличивалось все больше и больше…

 Когда она выходила из доков, начальник караула и постовой отдали ей честь, как будто она была Главнокомандующим Черноморского флота, но она этого даже не заметила.

Случайное знакомство

 Как она очутилась в поезде, Анна Васильевна не могла вспомнить. Как ехала до Бердичева, не помнила тоже. Она все еще была в маленькой гостинице в Севастополе, и муж был рядом с ней. Ей было хорошо там, в этом тесном мирке наедине со своими мыслями.

 В Бердичеве в вагон вошла молодая женщина с мальчиком, лет семи. Они сели напротив нее. Женщина приветливо поздоровалась с ней, и она кивнула в ответ. Мальчик напомнил ей ее Сережу, примерно такого же возраста, пожалуй, чуть помоложе. Мысли о сыне внезапно вырвали ее из того мирка, в котором она так счастливо пребывала. Ей стало очень страшно.

 «Я больше его не увижу», – вдруг произнесла она вслух.

 «Простите?» – переспросила женщина, сидевшая напротив.

 «Да нет, ничего, это я о своем…»

 «Простите, пожалуйста», еще раз повторила женщина. «Это наверное не мое дело. Но я вижу, что вам очень плохо. Может быть, поговорите со мной. Знаете, иногда легче говорить с совершенно незнакомым человеком. Это помогает привести в порядок собственные мысли».

 И вдруг Анна Васильевна поняла, что ей действительно хочется рассказать все этой милой, интеллигентной женщине, с такими добрыми, все понимающими глазами, но ребенок… Она нерешительно взглянула на мальчика. Ее визави поняла значение этого взгляда без слов.

 «Гришенька», – обратилась она к мальчику. Ты можешь отойти к тому окошку ненадолго? Нам очень надо поговорить».

 Мальчик кивнул и послушно отправился туда, куда ему было велено.

 А Анна Васильевна буквально взахлеб вдруг выложила этой незнакомой женщине, которая смотрела на нее с таким сочувствием и пониманием, всю свою историю.

 «А сейчас мне вдруг показалось, что я больше никогда его не увижу. Мне стало так страшно. Мне хотелось сорваться и бежать, куда глаза глядят. Если бы не вы, я бы наверное так и сделала. Только куда бежать в поезде?..»

 «Голубушка», мягко сказала женщина. «Вам просто надо успокоиться. Вы пережили огромное потрясение, понимаете? Нервы на пределе или уже за пределом. Давайте просто поговорим и познакомимся для начала. Меня зовут Любовь Абрамовна Гриненко, а вас?»

 «А меня – Анна Васильевна Сикорская».

 «Простите, вы полька?»

 «Нет, я – русская. Мой муж поляк, но совершенно обрусевший».

 «Я почему спросила», – задумчиво продолжила Любовь Абрамовна, «у нас есть друзья тоже польского происхождения, но они недавно эмигрировали в Америку. Я очень скучаю по своей подруге Зосе. Это такая изумительная женщина, акушерка, как и я».

 «Так вы акушерка?»

 «Ну да, вы запишите мой адрес. Может быть, пригодится. Я хорошая акушерка».

 «Я не сомневаюсь», – улыбнулась наконец Анна Васильевна.

 Позвали Гришу, надо было покормить ребенка. Его появление еще больше разрядило обстановку. Анна Васильевна стала рассказывать о своем сыне Сереже, который учится в первом классе гимназии.

 «Я тоже в этом году пойду в гимназию», – вступил в разговор Гриша.

 «А ты уже умеешь читать и считать?» – спросила Анна Васильевна.

 «Я читаю с четырех лет», – очень серьезно ответил мальчик. «А считать научился, даже не помню когда».

 «Это замечательно, значит ты будешь хорошим учеником. А кто тебя научил читать и считать?»

 «Папа», – с гордостью ответил мальчик.

 Любовь Абрамовна, заметив тень, пробежавшую по лицу ее собеседницы, поспешила переключить разговор на другую тему.

 «А я сейчас ездила к сестре в Бердичев», – доверительно сообщила она. «Сестра недавно вышла замуж, вот я и поехала к ней, чтобы помочь обустроиться на новом месте».

 «Вы наверное очень любите свою сестру?»

 «Не только люблю, но и многим ей обязана. Она помогала мне выходить Гришеньку. Он родился недоношенным, я тогда тяжело болела. А вскормила его грудью моя подруга Буша, у которой вскоре после Гриши родилась дочь. Так что он у нас, можно сказать, воспитан коллективом».

 На вокзале Любовь Абрамовну с Гришей встречал ее муж, высокий симпатичный мужчина с бородой и выразительными карими глазами. У Анны Васильевны защемило сердце. Ее никто не встречал, она не могла сообщить, когда приедет, да и не до этого ей было. Муж Любови Абрамовны любезно предложил ей ехать вместе с ними на извозчике. Оказалось, что они живут недалеко друг от друга.

 Придя домой, Анна подробно рассказала о своей поездке Казимиру Ксаверьевичу и искренне поблагодарила Михаила Ивановича за его бесценный дар в виде бутылки водки.

 «Ну, вот видите, я же вам говорил», радостно улыбался старик.

 А Казимир Ксаверьевич все просил рассказать, каким стал Сигизмунд.

 «Он стал очень красивым, очень…» – сказала Анна Васильевна и вдруг отчаянно зарыдала.

«Ну, ну, деточка, не плачь так. Стал красивым – так это же хорошо. Не плачь, все у вас будет, как надо. Успокойся, сейчас Михаил Иванович Сережу приведет, не надо, чтобы он тебя в таком состоянии увидел».

 Она сумела взять себя в руки, и когда пришел Сережа, весело рассказывала ему, как добиралась в Севастополь, а потом в порт, как она встретила папу, как тот удивился и обрадовался, что Сережа уже такой большой и самостоятельный, и с каким удовольствием он читал Сережино письмо. Она отдала ему письмо, которое написал отец специально для него. Раньше он обычно приписывал несколько строк для сына в письмах, которые присылал жене, а это письмо было написано отдельно и лежало в заклеенном конверте, так что даже она не знала, что в нем написано. Сережа с гордостью отнес это письмо в свою комнату и долго читал его.

***

 Прошел всего какой-то месяц после возвращения Анны Васильевны из Севастополя, когда события в ее жизни начали разворачиваться с головокружительной скоростью. Как только закончился учебный год в гимназии, Штраухи уехали в деревню Райхенбах, как и планировали.

 Они предложили взять на лето Сережу, и она согласилась. Казимир Ксаверьевич был совсем плох, и она понимала, что долго он не протянет. Ей не хотелось, чтобы Сережа присутствовал при смерти дедушки, которого очень любил. Жаль было, что уезжают ее лучшие друзья, но они правильно рассудили: в деревне легче выжить. Они и ее приглашали к себе, но она не могла оставить свекра.

Смерть Казимира Ксаверьевича

 Казимир Ксаверьевич умер в начале июля 1917 года. Он ушел тихо и незаметно, никого не обеспокоив, просто умер во сне. Его обнаружил Михаил Иванович. Он пришел к Анне Васильевне и буднично сказал:

 «Простите меня, Христа ради. Не углядел я. Ушел Казимир Ксаверьевич».

 Она не сразу поняла и растерянно спросила : «Куда ушел?»

 «В царствие небесное», – ответил старик и широко перекрестился.

 Она тихо вошла в комнату свекра. Казимир Ксаверьевич лежал на спине, вытянувшись, лицо его было белым и каким-то умиротворенным.

 А ведь он был красивым мужчиной – некстати подумала она. Вот и все, так и не дождался сына, а как хотел. Он ненадолго пережил свою жену. Может быть, встретится с ней там.

А где встретимся мы с Сигизмундом? – Ее мысли опять переключились на мужа. С тех пор, как они расстались, ее мысли постоянно были с ним.

 Надо договориться о похоронах, заставила она себя вернуться на землю. Надо сходить к католическому священнику. Сигизмунду надо сообщить, так не хочется его расстраивать, у него и так бед хватает, но ведь нельзя же не сообщить.

 Михаил Иванович обмыл и обрядил усопшего. Анна Васильевна хотела ему помочь, но он сказал, что должен выполнить последнюю волю покойного. Он обещал, что не допустит Анну Васильевну к этому действу. Под подушкой Михаил Иванович обнаружил адресованную ей записку, в которой неровным почерком было написано, где хранятся драгоценности его покойной жены, которые он завещал Анне и Сереже.

 Старика похоронили рядом с женой, как он просил.

 Анна Васильевна передала с оказией письмо Штраухам и попросила осторожно сообщить Сереже о печальном событии.

 Вскоре после похорон Анна Васильевна поняла, что беременна. Она обрадовалась, хотя было совершенно непонятно, как она сможет вырастить этого ребенка в такое ужасное и непонятное время. Но ведь это дар небес, думала она, это плод большой, настоящей любви, значит Бог даст мне силы его вырастить.

В конце августа из деревни приехал Сережа. Мальчик очень подрос, возмужал, поздоровел, загорел. Он с восторгом рассказывал ей, как хорошо в деревне, как они купались в речке и даже катались верхом на лошади. Там спокойно, говорил он, и еды много всякой. Потом задумался и грустно сказал:

 «А мне теперь будет скучно. Густав и Отто уехали, у меня только Севка остался. И дедушка умер. Может быть, нам тоже в деревню уехать, а, мамочка?»

 «Давай еще немножко подождем, дорогой. Я все надеюсь, что вдруг папа приедет, а нас нет».

 Михаил Иванович остался жить у них в доме, и она была рада этому. Одинокому старику податься было некуда. Он старался ей помочь, как мог, водил Сережу в гимназию и обратно, но в тот день, в начале сентября, она пошла с сыном сама, решив по пути зайти на базар и обменять на продукты кое-какие вещи.

 На улицах города происходило нечто непонятное: какие-то люди ходили толпами, нацепив красные банты на поношенные кожухи и пальто. То и дело возникали стихийные митинги: выступающие к чему-то призывали. Иногда толпа их поддерживала и вопила «Ура!», а иной раз начинали кричать «Долой!», оратора стаскивали с трибуны и изрядно мутузили, а то и убивали. Вот и в тот раз, когда она пришла на базар, там происходило нечто невообразимое: кто-то кого-то избивал, все кричали, люди разбегались в разные стороны. Кто-то сильно толкнул Анну Васильевну, и она упала.

 «Боже мой! Ведь меня сейчас затопчут!» – с ужасом подумала она. Никто не обращал на нее внимания. Толпа неслась, не разбирая дороги. Некоторые наступали на нее. Она старалась лежать ничком, чтобы спасти ребенка. Когда толпа немного поредела, она отползла к забору, с трудом поднялась и пошла домой дворами, стараясь не выходить на людные улицы. У нее сильно болели живот и поясница. Неужели что-то не так, с ужасом думала она, ведь уже четыре месяца. «Боже мой, Боже! Спаси и сохрани!»

 Михаил Иванович испугался, когда увидел ее в грязном, измятом пальто, с выражением муки на пепельно-бледном лице.

 «Анна Васильевна, голубушка, что с вами?» – в ужасе спросил он.

 «Мне что-то нехорошо, Михаил Иванович», она старалась говорить спокойно. Вынув записную книжку, она переписала адрес Любови Абрамовны и подала старику:

 «Пожалуйста, Михаил Иванович, сходите по этому адресу и попросите мадам Гриненко прийти ко мне. Сделаете?»

 «Что за вопрос, Анна Васильевна, я мигом, а кто это?»

 «Акушерка», – просто ответила она.

 «О, Господи!» – почти простонал он, и умчался.

 Скоро он вернулся вместе с Любовью Абрамовной.

***

 Осмотрев Анну Васильевну, акушерка нахмурилась: «Выкидыш у вас, моя дорогая. Ничего уже сделать нельзя. Плод вышел. К тому же у вас кровотечение, надо делать чистку. Я сейчас вызову еще одну акушерку, чтобы мне помогла».

 «Не надо никого», – вдруг сказал из-за двери Михаил Иванович. «Я вам помогу».

 «А вы, простите, кто?»

 «Я бывший судовой лекарь. Я умею это делать. Приходилось. А уж помочь-то, безусловно, сумею».

 Вдвоем они справились быстро. У Любови Абрамовны действительно была легкая рука, да и Михаил Иванович умело ей помогал, так что все прошло благополучно. Вот только ребенку Анны и Сигизмунда родиться уже было не суждено.

 Много позже, вспоминая этот печальный эпизод, Анна Васильевна пыталась понять, что это было: то ли очередное испытание судьбы, то ли Божья милость. Ведь Бог-то знал, что еще ей предстоит перенести, и решил хоть как-то облегчить ее участь. Но было ли это облегчением? Кто знает? Жизнь не терпит сослагательного наклонения.

***

 25 октября 1917 года произошел октябрьский переворот, который впоследствии назовут красивым словом «революция». Временное правительство было низложено. К власти пришли большевики во главе с Лениным. Порядка при этом больше не стало. Наоборот, люди окончательно перестали понимать, что происходит, как себя вести, и кому верить.

 Гимназии закрылись. Дети сидели дома, и никто не знал, что делать дальше. Анна Васильевна, оставшись без работы, сидела дома с Сережей, и чтобы чем-то занять себя и ребенка, занималась с ним языками и много читала.

Дома было холодно, но от холода спасала мебель, которой было много, ведь Казимир Ксаверьевич когда-то владел мебельным производством. Теперь Михаил Иванович потихоньку рубил столы, стулья и шкафы, и топил печку. Спали все в одной комнате. Меняли какие-то вещи на продукты и кое-как питались. Самое страшное было то, что опять не было писем от Сигизмунда. Можно было только догадываться, как сказались последние события на положении флота.

 16 декабря Анна Васильевна внезапно проснулась утром от сильного толчка в грудь, за которым возникла какая-то рвущая, невероятная боль в сердце. Она рывком села в своей кровати и оглядела комнату: все было спокойно, Михаил Иванович и Сережа мирно спали.

 Но… ощущение чего-то ужасного, темного, давящего, не проходило. И вдруг она поняла: Сигизмунд! Его больше нет, его убили!

 Ей хотелось кричать и бежать куда-то, как тогда в поезде… Она изо всех сил вцепилась зубами в угол одеяла стараясь сдержать этот рвущийся из глубины души страшный крик горя и отчаяния…

 Видимо, она все же застонала, потому что Михаил Иванович вдруг проснулся и, увидев ее, сжавшуюся в тугой комок и стиснувшую зубами одеяло, страшно испугался, и бросился к ней.

 «Анна Васильевна, что с вами?»

 Она смотрела на него глазами загнанного зверя, в которых застыли ужас и безысходность, и молчала. Тогда он присел на кровать рядом с ней и стал гладить ее голову, спину, плечи, тихонько приговаривая: «Успокойтесь, успокойтесь, дорогая, все хорошо, все у нас в порядке, расслабьтесь. Наверное, сон страшный привиделся. Сейчас все пройдет…»

 И вдруг она совершенно спокойным, но каким-то безжизненным голосом произнесла:

 «Михаил Иванович, я только что потеряла мужа».

 Вот тут он испугался по-настоящему:

 «Господь с вами, Анна Васильевна. С чего вы взяли?»

 «Я знаю, я видела, нет, я почувствовала. Его убили… только что».

 Она сказала это так, что он больше не сомневался: она знает, она действительно видела. Он пытался ее разубедить, что, дескать, она никак не могла ничего видеть. Ведь он так далеко отсюда. Скорее всего в море. Но сам уже не верил ни единому своему слову…

Арест и казнь

 Что же произошло утром 16 декабря 1917 года?

 Накануне, 15 декабря был подписан позорный Брест-Литовский мир, и война на Черном море закончилась. Как и многие другие корабли, эсминец «Живой», находившийся вблизи Севастополя, вернулся в порт и встал на рейде. Офицеры собрались в кают-компании. Никто не понимал, что произошло, и что делать дальше.

Их арестовали поздно вечером. Все произошло очень буднично: внезапно дверь кают-компании распахнулась, в нее втолкнули двух вахтенных офицеров, следом за ними вошел унтер-офицер второй статьи Федор Бондаренко и несколько матросов. Все они были вооружены и держали присутствующих под прицелом своих винтовок.

 «Вы арестованы», – заявил Бондаренко. «Прошу сдать личное оружие».

 «На каком основании?» – спокойно спросил капитан Каллистов, но Сикорский видел, чего ему стоит это спокойствие: капитан сжал ручку кресла так, что побелели костяшки пальцев.

 «Это приказ матросского революционного комитета, а приказы не обсуждаются».

 «Обратите внимание, господа офицеры», – почти весело заключил Каллистов, «мы не зря воспитывали личный состав. Некоторые истины они усвоили надежно».

 «Не ерничайте, капитан», – с издевкой произнес Бондаренко. «И запомните, господ больше нет».

 «Интересно… Ну, и как же мне к вам обращаться?»

 «Товарищ», не подумав, выпалил Бондаренко.

 «Э-э, нет», – тут же поймал его на слове Каллистов. «Это они мне товарищи», – он указал на офицеров, напряженно прислушивающихся к разговору, «а вы мне – враг. Понимаете? Враг!»

 Разговор принимал очень неприятный оборот, и Сикорский под столом крепко сжал колено капитана, как бы призывая его проявить выдержку. Тот понял и негромко приказал:

 «Сдать оружие».

 Офицеры молча повиновались, по их лицам было видно, что они предпочли бы оказать сопротивление. Но это означало верную смерть для всех, а так…

 «Позвольте узнать, как матросский комитет собирается распорядиться нашей судьбой?» – спросил Сикорский.

 «Этого я не знаю. Мне приказано завтра утром доставить вас на берег. Это все».

 Матросы, сопровождавшие Бондаренко, собрали сданное оружие, после чего все ушли, заперев дверь кают-компании и выставив снаружи вооруженную охрану.

 Некоторое время все молчали. Потом Сикорский негромко сказал:

 «Господа офицеры, мы не будем сейчас ничего обсуждать, так как нас могут услышать. Вы только что видели, кто теперь командует флотом, так что призываю вас быть готовыми ко всему. Лично я намерен написать письмо моей семье. Советую вам сделать то же».

 С этими словами он сел к столу, достал лист бумаги и начал писать. Вскоре он заметил, что этим же занялись почти все офицеры. Хоть время скоротаем, думал он. Предчувствия у него были самые мрачные. Чего хотят эти люди? Чем они, русские офицеры, так провинились перед ними? Ведь они честно служили России, вместе делили опасности, не прятались за спины матросов. Капитан покидал тонущее судно последним. Это был закон, который практически никогда не нарушался. Так за что же их ненавидеть?

 Эти мысли крутились в его голове, пока он писал письмо жене. Аннушка, Аннуся, получит ли она когда-нибудь это письмо? Как она будет жить дальше? Как будет одна поднимать Сережку? Ему скоро исполнится десять лет, но меня тогда уже не будет, совершенно отчетливо понял он. И вдруг вспомнил свое последнее свидание с женой в маленькой офицерской гостинице… Он с трудом сдержал стон невыразимой боли и тоски.

 "Прекрати" – сказал он себе, все эти люди смотрят сейчас на тебя, и им ничуть не легче. Он взглянул на Каллистова, который быстро что-то писал. Лицо у него было хмурое. Вот кого мне особенно жалко, так это Кольку, с необычайной теплотой подумал он о Каллистове. Совсем молодой еще, всего тридцать четыре, талантливый, целеустремленный, преданный делу…

 Он дописал письмо Анне, потом написал отдельное письмо сыну, достал фотографии, которые всегда носил с собой: одна их общая, снятая в Коктебеле, во время его последнего отпуска, летом 1914 года, а вторая – Сережина, которую Анна привезла ему во время их последней встречи. Он аккуратно сложил все вместе в конверт, положил туда же все деньги, которые у него были при себе (слава Богу, они не забрали у нас деньги, подумал он), впрочем это, возможно, и не имело особого значения. Он все равно не знал, как передать все это жене.

 Выход обнаружился внезапно и неожиданно. За дверью сменялся караул, и Сикорский услышал голос матроса Ващенко, которому когда-то помог. Другого шанса могло не быть, значит надо попытаться. Он спрятал пакет во внутренний карман кителя и подошел к двери, постучал. Дверь открыл Ващенко. Пристально глядя ему в глаза, Сикорский спокойно произнес:

 «Надеюсь в гальюн вы разрешите мне пройти?»

 «Конечно, господин капитан второго ранга. Руки за спину».

 Сикорский повиновался. Матрос взял ружье наизготовку и последовал за ним. Когда они зашли в отсек, Ващенко опустил ружье и шепотом сказал:

 «Вы что-то хотели передать, Сигизмунд Казимирович?»

 «Да, Андрей», (он впервые назвал матроса по имени). «Это письма моей жене и сыну. Они живут в Житомире. Там есть адреса, по которым их можно найти. И деньги, берите, сколько надо. И еще большая просьба. Через некоторое время выйдет капитан Каллистов, тоже передаст что-то своей жене. А это уже мое распоряжение: как только сменитесь с поста, постарайтесь прямо ночью вывезти ее с дочкой из города, любыми путями. Вы поняли?»

 «Да, конечно. Я сделаю все, что смогу. Сигизмунд Казимирович, я могу устроить вам побег…»

 «Нет, Андрей. Бежать мне некуда, да и не привык я бегать. Людей не оставлю. Прощайте».

 «Прощайте, Сигизмунд Казимирович. Я вас всегда буду помнить, что бы с нами ни случилось».

 Вернувшись в кают-компанию, Сигизмунд тихо сказал Каллистову:

 «Николай, через некоторое время попроси, чтобы тебя вывели в гальюн. Там сейчас Ващенко. Я его просил, чтобы он прямо сейчас ночью, как только сменится, вывез из города твою жену. Он согласен, ты только проинструктируй его, куда и как. Понял?»

«Понял, спасибо, брат». Он грустно улыбнулся и с иронией произнес: – «товарищ».

 Едва начало светать, за ними пришел конвой. Им связали руки за спиной. Это был плохой знак. Потом их почти сбросили в шлюпки и отвезли на берег. Когда их подвели к зданию тюрьмы, они поняли, что их ждет тюремное заключение. Забрезжила крохотная надежда. Но тут вышел начальник тюрьмы и закричал: «Ну, куда вы все прете и прете? Тюрьма же не резиновая. Уже все забито!»

 Их завели в тюремный двор и заставили раздеться, они остались в нижнем белье. Им снова связали руки за спиной. Потом из тюрьмы вывели еще одну группу арестованных, также в одном белье.

 «Вот это да…» – выдохнул Каллистов. «Ты посмотри, в какое общество мы попали!»

 Среди тех, кого вывели из здания, были контр-адмирал Каськов, контр-адмирал Александров, вице-адмирал Новицкий, капитан первого ранга Свиньин, капитаны второго ранга Пышнов и Салов и еще много других офицеров, некоторых они знали, другие были им незнакомы. Из группы офицеров с эсминца «Живой» отделили Каллистова и Сикорского, остальных отправили в тюрьму.

 «Может быть, живы останутся», – шепнул Сикорский.

 «Дай Бог», так же шепотом отозвался Каллистов.

***

 Их доставили на Малахов курган. Дул ледяной ветер, небо было серым и хмурым, лил мелкий противный дождь. Окружавшие их матросы вели себя, мягко выражаясь, по-хамски: выкрикивали угрозы и оскорбления, били обреченных людей прикладами, пускали в ход штыки, так что белые рубахи многих офицеров уже окрасились кровью.

 «Мы с тобой были сразу обречены, Сигизмунд», – вдруг сказал Каллистов почти весело. «Я бы этой мрази ни за что не стал присягать, как и ты».

 «Ты посмотри, Коля», – с тоской сказал Сикорский. «Ведь здесь же цвет Черноморского флота. Загубят флот, сволочи! То, что веками создавалось, загубят, и не почешутся. Вот уж воистину не ведают, что творят».

 «Ты знаешь, что мне особенно обидно, Сигизмунд», – со сдержанной страстью произнес Каллистов. «Я ведь не умереть боюсь. Я всю жизнь себя готовил к тому, что буду готов умереть во славу России, а умирать приходится с осознанием того, что России твоя смерть ничего, кроме страшного вреда не принесет. Вот, что обидно!»

 Они стояли на знаменитом Малаховом Кургане, овеянном славой и окропленном кровью предыдущих поколений российских моряков. Они стояли плечом к плечу и молча ждали, когда закончится этот фарс с чтением приговора, ценой которого будет их собственная жизнь. Сожалели ли они об уходящей жизни? Кто знает? Пожалуй, нет. В этой новой жизни, при этой власти, им места не было.

 Матросы из расстрельной команды взяли ружья на изготовку, выстроившись в ряд перед приговоренными. Раздалась команда: «Пли!»

 «Как глупо!» – успел подумать Сикорский прежде чем пуля оборвала его жизнь.

 Этот же залп, оборвавший жизнь шестидесяти двух офицеров и адмиралов Черноморского флота, поразил в самое сердце и жену капитана второго ранга Сикорского, находившуюся в нескольких сотнях километров от Малахова Кургана.

Глава 3

Прощание

Житомир, Райхенбах. 1918-1920

Пережив страшный удар 16 декабря 1917 года, Анна Васильевна, к собственному удивлению, смогла собраться и не впасть в отчаяние. У нее не осталось надежды на возвращение мужа. Она приняла известие о его гибели – была уверена, что он трагически погиб, а не умер от болезни, – с осознанием, что теперь вся ответственность за воспитание сына лежит только на ней.

 Она не позволяла себе расслабиться: устроилась тапершей в кинотеатре и по вечерам играла между сеансами. Ей приходилось поздно возвращаться домой, и Михаил Иванович каждый раз встречал ее.

 Сначала она протестовала, но он ей как-то сказал, что если с ней, не дай Бог, что случится, Сережа останется круглым сиротой. Эта мысль настолько ужаснула ее, что она перестала возражать. Михаил Иванович, как верный рыцарь, сопровождал ее с работы домой.

 Анна Васильевна нашла Сереже учителя, который занимался с ним математикой, а сама давала ему уроки немецкого и французского. Сережа неожиданно для нее повзрослел. Он серьезно учился, помогал по хозяйству, хотя какое уж там хозяйство? Голодно, холодно, страшно, непонятно.

 Их дом заселили какими-то людьми, она не стала возражать. Они все равно жили в одной комнате.

Только теперь в этом доме, когда-то чистом, уютном, богатом, теперь было шумно, грязно, и возникало ощущение чего-то временного, как будто они жили на вокзале.

Сережа часто просил ее уехать в деревню, где жили Штраухи. Женни и Густав Карлович тоже приглашали ее приехать к ним, но Анна Васильевна боялась уехать из Житомира: ей казалось, что весть о смерти мужа может дойти до нее только здесь. В конце концов, она твердо пообещала Сереже, что летом они обязательно поедут в деревню – зимой туда было не добраться.

***

 Как оказалось, она ждала не зря. Это случилось в день рождения Сережи, 18 марта. Ей очень хотелось хоть немного отметить этот день: купить Сереже хотя бы небольшой подарок, приготовить что-нибудь вкусненькое.

 Все получилось очень хорошо. Женни через пастора Тилле передала им муку, яйца и даже баночку меда. Анна Васильевна купила сыну на рынке теплый свитер.

Михаил Иванович, неизвестно каким образом – преподнес мальчику настоящие кожаные ботинки, а Сережин учитель математики неожиданно подарил ему книгу «Великие географические открытия», вызвавшую у именинника невероятный восторг.

Анна Васильевна нажарила целую гору оладий, и они ели их с медом и каким-то подобием чая. Было тепло и радостно.

 Вдруг в дверь постучали. Открыв дверь, Анна Васильевна с удивлением увидела Анюту, бывшую няню Штраухов. Анюта в последнее время никуда не ходила одна, она ждала ребенка, и Петр всегда сопровождал ее. Сейчас она пришла одна и казалась очень взволнованной. Попросив Анну Васильевну выйти в коридор, она шепотом сообщила:

 «Анна Васильевна, к вам приехал человек с флота. Он пришел к нам в дом, ну, а я решила его сюда проводить, чтобы не плутал». Анна Васильевна все поняла. «Где этот человек?» – только и спросила она. Услышав, что он дожидается у ворот, она тут же, не накинув даже платок, побежала туда.

 У ворот стоял матрос, молодой парень, который вздрогнул, увидев ее, и поспешно стащил с головы бескозырку:

 «Здравствуйте, Анна Васильевна».

 «Здравствуйте», – произнесла она вдруг осипшим голосом. «Пойдемте в дом, очень холодно».

 Матрос послушно пошел за ней. В коридоре он тихо сказал:

 «Простите меня, Анна Васильевна… я принес вам дурные вести…»

 «Тише», она остановила его жестом. «Я все знаю. Это случилось 16 декабря, утром».

 Он был ошеломлен настолько, что не сразу смог говорить:

 «Откуда вы знаете?» – чуть слышно вымолвил он, в его глазах застыл ужас.

 «Я люблю его», – просто сказала она. «Про него я все знаю. Но сейчас не говорите ничего. У нашего сына сегодня день рождения. Идемте, поужинаете с нами, а потом ночью поговорим, Хорошо? Как вас зовут?»

 «Андрей Ващенко», – он запнулся прежде, чем ответить на этот простой вопрос, как будто не сразу вспомнил собственное имя. «Анна Васильевна, я не смогу, я не выдержу…»

 «Сможете», уверенно сказала она. «Человек может все, что должен. А вас я знаю, Андрей. Можно мне вас так называть?»

 «Ну, что за вопрос? Но откуда вы меня знаете?»

 «Мне о вас муж писал. Ну, все, потом, потом…»

 Они вошли в комнату. У Андрея было ощущение, что он прыгнул в ледяную воду, хотя в комнате было сравнительно тепло.

 Увидев матроса, Сережа оторопел:

 «Вы служили с папой?» – выпалил он.

 «Сереженька, дядя Андрей устал с дороги. Мы сейчас поужинаем, а поговорим завтра, хорошо?»

 Мальчик недоуменно смотрел на мать.

 «Пожалуйста», – немного тверже, чем следовало, произнесла она.

 Они ели блины с медом, пили чай и говорили обо всем, кроме флота, революции, капитана Сикорского, хотя думали только о нем.

 Потом Сережу уложили спать, и перед сном он спросил:

 «Дядя Андрей, а вы мне завтра все-все расскажете?»

 «Все-все, обещаю. Только не называй меня «дядя» Андрей, ладно?»

 «А как же?»

 «Просто «Андрей», мне ведь всего двадцать два года».

 Когда Сережа уснул, Анюта предложила Анне Васильевне и Ващенко пойти к ним.       «У нас все-таки две комнаты», – убеждала она. «А вам надо поговорить. Пойдемте».

 И они пошли. Идти было недалеко, но Андрей невольно старался замедлить шаг. Он боялся остаться наедине с этой непостижимой женщиной. Но откуда она знает, недоумевал он.

 Когда они остались наконец одни, Анна Васильевна устало опустилась на стул и тихо сказала:

 «А теперь расскажите мне все».

 «Это действительно произошло 16 декабря, утром», – начал Андрей. «Только, Анна Васильевна, скажите мне, откуда вы это знаете?»

 «Это был знак свыше», – спокойно пояснила она. «Я проснулась от страшной боли в сердце, в состоянии какого-то мрака и ужаса. И сразу поняла, что его больше нет, и что погиб он прямо сейчас. А теперь расскажите, как это произошло».

 «15 декабря мы вошли в порт. Я тогда еще не знал, что подписан Брест-Литовский мир, ну, война, значит, кончилась. А вечером их арестовали. Приехали представители какого-то матросского революционного комитета, и всех арестовали».

 «Кого всех?»

 «Офицеров наших. Они всю ночь сидели в кают-компании, их там заперли, и охрану выставили. Ну, и я в охрану попал. Сигизмунд Казимирович, видно, голос мой услышал и попросился в гальюн. Я понял, что он хочет что-то мне сказать или передать. Он мне передал письма вам и сыну. Вот».

 С этими словами Ващенко вынул из кармана пакет. «Здесь письма, фотографии и деньги. Простите, я немного денег взял, чтобы доехать до Житомира. У меня совсем не было. Он мне разрешил».

 «Деньги возьмите все, у меня есть», – она решительно сунула ему в карман всю пачку. «А письмо, если разрешите, я прочту сейчас».

Андрей видел, как у нее дрожали руки, когда она вскрывала конверт, а когда стала читать письмо, это дрожание, видимо, ей мешало, потому что она крепче сжала листок пальцами, и дрожание прекратилось.

 "Любимая моя, единственная и бесценная… – прочитала Анна, и слезы градом полились из ее глаз. "

"Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Я прошу тебя, не убивайся, и не терзай себя. Видит Бог, я не хотел причинить тебе такого горя. Прости меня за все огорчения, за твое вечное ожидание. Но я люблю тебя – никого и никогда не любил так, как тебя. Я виноват, что тебе придется поднимать сына одной, не имея средств к существованию. Не представляю, как ты будешь жить под властью этих нелюдей без чести и совести. Я не понимаю, почему мы должны умереть, а главное, за что. Мы служили честно во славу России, а она почему-то отвернулась от нас.

 Я очень боюсь, что пуля, которая оборвет мою жизнь, отзовется болью в тебе и Сереже. Представляю себе, что будут говорить о нас те, которые сейчас пришли к власти. Поэтому прошу: не рассказывай никому о моей судьбе. Считай, что ничего о ней не знаешь. Но когда-нибудь расскажи Сереже, что его отец был честным, порядочным человеком, который очень любил своего единственного сына. Советую уехать из Житомира, где нас многие знали, и скрыть, что твой муж был морским офицером. Сделай это ради Сережи.

 Целую тебя, мое божество, мое сокровище, самое дорогое, что было у меня в жизни.

 Прости и прощай.       Навеки твой.

Впервые с того страшного дня Анна оплакивала мужа. Казалось, она никогда не сможет остановиться – что душа и тело растворяются в этих слезах и уплывают в то море, которое ее муж так любил, и без которого не мыслил своей жизни.

 И вместе с ней плакал матрос Андрей Ващенко, он не стыдился своих слез, понимая, что таких людей, как капитаны Сикорский и Каллистов оплакивать должно.

 Только под утро они смогли продолжить этот тягостный разговор.

 «Анна Васильевна, наверное нехорошо так говорить… но им еще «повезло», – тихо сказал Андрей. – Их расстреляли в числе первых. Там почти все командование флота было. А потом такая резня началась. Кто видел, до конца своих дней не забудет. Как с цепи сорвались. Жен, детей офицерских убивали. Весь город был залит кровью.

 «Господи… За что?» – прошептала Анна Васильевна.

 «Слава Богу, жену капитана Каллистова удалось вывезти. Спасибо Сигизмунду Казимировичу. Вот человек! Это он мне подсказал, что надо ее с девочкой из города вывезти. Мы с матросом Сорокиным ее ночью довезли до станции. Сорокин местный. У него там какая-то родня, так он лошадь достал с телегой. Она ехать не хотела, еле уговорили. Сказали: девочку пожалейте. Только тогда согласилась».

 «А девочка большая?»

 «Махонькая, года три. Ну, вылитый капитан Каллистов. Черненькая такая вся? И взгляд, как у капитана».

 «И куда же они поехали?»

 «Катерина Александровна сказали, что в Павловск, под Петербургом. Тетка что ли у них там. Ой, простите, Анна Васильевна, чуть не забыл. Вот».

 С этими словами он протянул Анне Васильевне какой-то сверток. Она неловко развернула тряпку, в которую было что-то завернуто – и вдруг ей на колени упал кортик. У нее перехватило горло. Она узнала его. Это был кортик ее мужа, которым он был награжден за храбрость еще в русско-японскую войну.

 «Откуда это у вас?»

 «Это я выкрал. У них когда личное оружие отобрали, они его в каюте свалили, а дверь на ключ не закрыли. Я случайно это обнаружил. Там не было никого. Я зашел и сразу этот кортик увидел. Он приметный. Я и взял».

 «Но ведь вас могли убить», – в ужасе прошептала она, представив себе, что было бы, если бы его там застали.

 «Но ведь не убили. Это я Сереже привез. Пусть ему будет память об отце».

На следующий день Ващенко передал Сереже кортик и прощальное письмо отца. Мальчик взял кортик двумя руками и поцеловал, именно так, как положено принимать наградное оружие. Откуда он знает, поразилась Анна Васильевна. Ващенко тоже удивился, но сказал только: «Правильно. Молодец». В своем последнем письме сыну капитан Сикорский писал:

Дорогой мой сын!

 Я чувствую огромную вину перед тобой, что оставляю тебя без отцовской поддержки, когда ты еще так мал. Более того, я очень прошу тебя позаботиться о маме и поберечь ее, ведь ты теперь единственный мужчина в доме. К сожалению, я не могу ничего изменить в своей судьбе, и не знаю, что посоветовать тебе. Я так и не успел разобраться в том, что произошло с Россией. Может быть, ты сумеешь это понять и поступать соответственно. Одно тебе скажу: самое главное, что есть у человека – это честь. Ни богатство, ни слава, не могут быть выше чести. Поступай всегда так, чтобы тебе не было стыдно, в первую очередь, перед самим собой. Я всегда старался действовать именно так. Иногда не получалось – и угрызения совести потом долго не давали мне покоя. Я желаю тебе, чтобы у тебя таких моментов было как можно меньше.

 Учись, как можно больше учись. Знания – это самое большое богатство в жизни. Помни это всегда. Не ленись, потом наверстать упущенное будет очень трудно, а то и невозможно. Прости меня, что я не мог уделять тебе достаточно времени и внимания, но я искренне желаю тебе найти такое дело в жизни, которое захватит тебя так же, как меня захватило мое. Я очень хочу, сын, чтобы у тебя в жизни получилось все то, чего не успел сделать я.

 Крепко обнимаю и целую тебя. Я тебя очень люблю. Ты и мама – самое дорогое, что было в моей жизни. Храни вас Бог.

 Твой отец.

***

Еще через день Андрей Ващенко уехал в Новороссийск, где в это время находился эсминец «Живой», команда которого не изменила присяге, данной Колчаком Временному правительству, и не признала новую власть.

 В конце мая 1918 года Ленин принял решение уничтожить корабли Черноморского флота. Командующий флотом адмирал Саблин отказался выполнить этот приказ и 7-го июня послал телеграмму Ленину и Троцкому, где сообщил, что совет, собранный на борту линейного корабля «Воля» «рассматривает предписанные меры по затоплению флота, как преждевременные и граничащие с изменой».

 Адмирал Саблин был немедленно вызван в Москву для доклада, и вместо него командование принял капитан первого ранга А.И. Тихменев.

 15 июня 1918 года Тихменев получил шифрованную телеграмму N 49 за подписью Ленина и Свердлова с категорическим требованием уничтожить корабли Черноморского флота в Новороссийске.

 Тихменев обратился к донскому атаману Краснову с докладом о трагическом положении флота. Краснов ответил, что ничем помочь не может, но предложил увести флот в Севастополь, чтобы сохранить корабли для будущего.

 17 июня, вопреки большевистской агитации, Тихменеву удалось вывести из Новороссийска отряд в составе линкора «Воля» и нескольких эсминцев, среди которых был и «Живой». Отряд благополучно пришел в Севастополь.

 Остальные корабли на следующий день были затоплены.

 В дальнейшем, спасенные от затопления корабли, поддерживали армию Врангеля и в 1920 году осуществили эвакуацию из Крыма 150 000 человек (переход Мальта – Бизерт). Есть какая-то ирония в том, что из всех кораблей, осуществлявших эвакуацию, до порта назначения не дошел только эскадренный миноносец «Живой», затонувший на входе в Босфор. Погибли все, кто находился на борту: команда корабля, в числе которой был и матрос Андрей Ващенко, и 250 офицеров казачьего войска.

 Прощай, Житомир

 Летом Анна Васильевна решила навестить Штраухов, как и обещала сыну. Она знала, что в Житомир больше не вернется. Она приняла окончательное решение уехать в Петербург (она никогда не называла его Петроградом), город, где родилась, где прошли ее детство и юность, где она встретила Сигизмунда, и где похоронены ее родители.

В Петербурге у нее не осталось родных, но там жила Таша Никитина, Наталья Сергеевна Реутова, ее самая близкая подруга по Смольному институту. Все это время они переписывались, не очень часто, но регулярно. Анна Васильевна знала, что муж Таши, морской офицер, незадолго до начала войны закончил летную школу и стал военным летчиком.

Константин Реутов погиб в начале 1917 года, выполняя разведывательный полет над немецкими позициями. Она сообщила Таше о гибели мужа в том же роковом 1917 году. В ответном письме с расплывшимися строчками (Таша, видимо, плакала над их общей горькой судьбой), прозвучала мысль, что неплохо бы им теперь жить вместе.

У Натальи Сергеевны была большая комната, все, что осталось ей от шестикомнатной квартиры ее родителей, где она жила с начала войны. Ее родители умерли. Детей у Таши не было. Ее первый ребенок, мальчик, родился мертвым, и врачи сказали, что больше детей у нее не будет.

Она предложила Анне Васильевне приехать в Петербург и поселиться у нее. Эта идея со временем стала казаться Анне Васильевне все более и более привлекательной. Ей очень хотелось снова оказаться в Петербурге, пройти по его прекрасным улицам, где она когда-то гуляла с Сигизмундом. Он был очень молод тогда, но казался ей, совсем юной девочке, очень взрослым и опытным. А какой он был красивый в своей морской офицерской форме! Нет, не надо об этом, слезы сейчас совсем ни к чему. Надо подумать, как все это организовать.

 Она не могла уехать в Петербург, не навестив Штраухов. Но и в Житомире у нее было много дел. Надо было как-то устроить Михаила Ивановича: он так много для них сделал, и так был привязан и к ней, и к Сереже, что не позаботиться о его судьбе она не могла.

 Анна Васильевна поговорила с Анютой и Петром, и этот вопрос неожиданно легко решился. Произвели обмен, и Михаил Иванович переселился в дом, где жили Анюта и Петр. Михаил Иванович, хотя и расстроился, что Анна Васильевна решила уехать, все же был рад, что не остался совсем один.

 «Вы не бойтесь», – говорил он Петру и Анюте. «Я вам в тягость не буду. Я и за мальчонкой вашим присмотрю (В мае Анюта родила своего первенца, Егора), и Петру, коли надо, подсоблю, да и по дому управляться мне не впервой».

 Петр на это только кивнул:

– Михаил Иванович, да разве мы не знаем, какой вы человек. Нам только спокойнее будет, если вы рядом.

 Надо сказать, что Петр к этому времени уже свыкся со своим состоянием слепого человека и многому научился. Сначала он научился обслуживать себя, потом освоил сборку замков, которые выпускались в механических мастерских, где он раньше работал. Это было очень нелегко, иногда отчаяние просто душило его, даже плакал поначалу, когда Анюты не было дома. Но потом пальцы привыкли «видеть» мелкие детальки, и они уже не выскальзывали на пол, где он не мог их достать. Ему привозили детали, и он дома собирал замки. Кроме того, он начал вырезать очень хорошие деревянные ложки. Этому его научил один из соседей, тоже инвалид без ноги. Ложки эти в то время хорошо раскупались.

 Постепенно заработки его увеличивались, так что они даже решились родить ребенка. Петр немного опасался, что Анюте будет трудно, но она так хотела иметь своего малыша, что была готова на любые трудности.

 Егорка был крепким, здоровым младенцем, довольно спокойным. Своим звонким криком он оглашал дом только тогда, когда хотел покушать, а отсутствием аппетита он, слава Богу, не страдал.

Петр очень огорчался, что не может увидеть своего сына, и часто просил Анюту рассказать ему, как малыш выглядит. Анюта брала ребенка из кроватки, клала его на колени мужу, а тот тихонько покачивал сынишку и осторожно касался пальцами его личика. В такие минуты он чувствовал себя счастливым.

– Анют, а он поправился, – радостно сообщал он жене. – Щечки вон какие круглые!

– А то! – радостно отвечала Анюта, – покушать он любит.

– Сынок, – шептал Петр. – Красавец ты мой!"

– Эх, Нюша, я вот думаю, если бы бог вернул мне зрение хоть на минуту, чтобы на него взглянуть, мне бы уж больше ничего не надо бы было. –

 Он не видел, как жена смахнула, скатившуюся по щеке слезу.

– Бог даст еще увидишь, – тихонько сказала Анюта. – Я в это верю. И ты верь.

 Зрение в единственном глазу Петра вроде бы улучшалось, очень медленно, но все-таки… Если поначалу он различал только день и ночь, то теперь уже видел движущиеся предметы, правда, пока только в виде теней.

Врач-офтальмолог советовал ему ехать в Одессу, в клинику известного профессора Филатова: нужна была операция, которую тогда в Житомире не делали. Но время было трудное, и ни о какой поездке речи пока быть не могло. Оставалось молиться Богу и ждать лучших времен, что они и делали.

 Райхенбах

 Летом Анна Васильевна с Сережей уехали в деревню Райхенбах в сопровождении Густава Карловича и пастора Тилле. Это был период относительного затишья в военных действиях, так что удалось добраться туда без особых приключений. Только здесь, среди близких и симпатичных ей людей, Анна Васильевна смогла немного расслабиться. Она удивлялась, что дети уже такие большие, и радовалась, что Евгения Генриховна стала еще красивее.

 Ей было приятно, что ее друзья сумели приспособиться к деревенской жизни. Она почувствовала, что наконец-то может говорить о безвременно ушедшем муже без слез, и ей хотелось говорить и вспоминать о нем.

 Когда Анна Васильевна рассказывала подруге о своей последней встрече с Сигизмундом, ее голос прерывался:

– Я тогда почувствовала, что я его больше не увижу. Если бы не эта женщина, которая так поддержала меня тогда, не знаю, что бы со мной было.

– Постойте, Анна Васильевна, – вы мне ничего об этом не рассказывали.

– Вот сейчас расскажу. Мне было так плохо. Наверное это было заметно. И женщина, которая сидела напротив, со мной, заметила это и заговорила со мной. Знаете, она была такая спокойная, внимательная, и я ей все рассказала… мне стало немного легче. Я ей очень многим обязана, она оказалась акушеркой и так помогла мне, когда я потеряла своего ребенка.

 Евгения Генриховна молча держала ее за руку, чувствуя, что любое слово сейчас будет лишним.

Анна Васильевна рассказала и о матросе Андрее Ващенко, который приехал, чтобы сообщить ей печальное известие, и был поражен, когда она сказала, что ей все известно, вплоть до дня и часа гибели ее мужа…

 Евгения Генриховна слушала, и ее сердце буквально обливалось кровью. Она не могла понять, как эта хрупкая аристократка сумела вынести все это и не сломаться. Наверное только безграничная любовь к сыну и желание вырастить его достойным своего отца помогают ей держаться.

 Когда она поделилась своими мыслями с мужем, тот сказал только, что никогда раньше не смог бы поверить, что Анна Васильевна окажется таким сильным человеком.

 Сережа был просто счастлив, что он опять вместе со своими старыми друзьями. Они были еще маленькими и не очень понимали, что произошло: война, революция – все это не укладывалось в их сознании. Им было весело и радостно вместе – и жизнь казалась прекрасной.

 И Густав Карлович, и Евгения Генриховна поняли стремление Анны Васильевны уехать в Петербург, но считали, что надо дождаться окончания этой ужасной войны, ведь кончится же она когда-нибудь. Поэтому Анна Васильевна и Сережа, приехавшие в Райхенбах на лето, прожили здесь более двух лет и уехали в Петербург только в 1920 году.

Глава 4

Юность Сергея Сикорского

Ленинград. 1920-1927

 Анна Васильевна и Сережа приехали в Петербург летом 1920 года. На вокзале их встречала Наталья Сергеевна. Женщины обнялись и долго плакали навзрыд. Сережа неловко переминался с ноги на ногу и повторял:

 «Ну, не плачьте, пожалуйста. Мама, Наталья Сергеевна, почему вы плачете?»

 Наконец Наталья Сергеевна, немного успокоившись, вытерла глаза и обратилась к Сереже:

 «Я больше не буду плакать, только будь так добр, не называй меня Натальей Сергеевной, ладно?»

 «А как же?» – растерялся Сережа.

 «Тетя Таша».

 «Согласен», – улыбнулся мальчик.

 Они приехали в комнату Натальи Сергеевны на Васильевском острове. До революции родители Натальи Сергеевны занимали в этом доме огромную шестикомнатную квартиру. Теперь у нее была только одна комната, но довольно большая, около тридцати квадратных метров. Они разместились вполне удобно: у Натальи Сергеевны была кровать, Анна Васильевна устроилась на диване, а Сереже поставили раскладушку.

Мальчик быстро уснул, а женщины еще долго разговаривали, осторожно обходя воспоминания о мужьях – слишком тягостными они были даже спустя три года.

 Постепенно сон сморил и Наталью Сергеевну, а Анна Васильевна никак не могла уснуть. Чтобы отогнать мысли о муже, она стала вспоминать Костю Реутова, мужа Натальи Сергеевны. Костя был свидетелем на их свадьбе со стороны жениха, а Таша – со стороны невесты.

 Там-то они и познакомились: белокурая, голубоглазая, нежная девушка, которая выглядела значительно моложе своих двадцати четырех лет, и крепкий, темноволосый парень с шальными глазами, ее ровесник.

Костя окончил тот же Морской кадетский корпус, где учился и Сигизмунд. Как и когда Сигизмунд познакомился с Костей, она не могла припомнить. До свадьбы она видела Реутова всего один раз, да и то мельком, они случайно встретились на улице. Сигизмунд представил ее, как свою невесту, а Костя галантно поцеловал ей руку.

 За свадебным столом Костя сидел по правую руку от Сигизмунда, а Таша – по левую руку от нее. Они оба заметили Костины заинтересованные взгляды, которые он бросал на Ташу. Когда кто-то пригласил Ташу танцевать, Сигизмунд наклонился к Косте и негромко, но так что Анна слышала, сказал:

 «Ну, что ты ушами хлопаешь? Ты посмотри, какая девушка! Упустишь, потом всю жизнь жалеть будешь. Это твой шанс, вы же свидетели на свадьбе и, по примете, тоже должны пожениться».

 Костя только сверкнул глазами, и ничего не ответил, но Ташу больше от себя не отпускал: все остальные танцы она танцевала только с ним. Анна видела, что Реутов произвел на подругу большое впечатление: ее щеки пылали, а смех звучал легко и звонко…

 Напрасно она вспомнила о своей свадьбе. Теперь уже не могла думать ни о чем другом: муж словно стоял перед ней – взволнованный, сияющий, в парадной морской офицерской форме, которая так ему шла.

 Он не спускал с нее глаз, и несколько раз повторил, что не верит во все происходящее, и ему кажется, будто это сон: вот-вот проснется и услышит привычный шум волн, бьющихся о борт его корабля.

 Она тогда тоже была безумно счастлива и, как она чувствовала, очень хороша собой. Анна вспомнила свое отражение в зеркале прихожей в тот день, когда они наконец вернулись в дом ее отца после свадебной церемонии.

Милый папа… он тогда ушел ночевать куда-то к друзьям или в гостиницу, она точно не помнила, чтобы не мешать молодым.

Вспоминать, что было дальше в тот знаменательный день, у нее не было сил. Слезы сами лились из глаз, и она изо всех сил старалась сдерживать рыдания, чтобы их не услышали Сережа и Таша… Наконец слезы вымотали ее, и она уснула.

***

 На следующее утро Сережа вышел на общую кухню и застал там невысокую женщину средних лет. Ее осанка была безупречной, движения – легкими, как у танцовщицы, а походка изящной и необычной.

 «Здравствуйте», – смущенно произнес он. «Доброе утро».

 «Здравствуйте, молодой человек», – церемонно ответила женщина. «Так это вы будете жить у Натальи Сергеевны?»

 «Да, мы с мамой приехали вчера вечером».

 «Я так и поняла. Ну, что ж, давайте знакомиться. Меня зовут Вера Ильинична, а вас?»

 «Меня – Сережа, то-есть, Сергей Сикорский».

 «Прелестно. Значит, Серж», – она произносила русские слова с каким-то французским прононсом, так что получалось «прелэстно» и «Сэрж».

«В моей жизни был замечательный человек, которого тоже звали Серж, Серж Дягилев. Я принимала участие в знаменитых Дягилевских сезонах в Париже».

 Сережа недоуменно смотрел на нее, ничего не понимая. Она, заметив это, улыбнулась:

 «Извините, я должна была сразу сказать. Я была балериной в Мариинском театре, или, как говорили раньше, актрисой Императорских театров. Потом танцевала несколько сезонов в Париже, это было достойным завершением моей балетной карьеры.

 Ну, я была очень рада с вами познакомиться. Надеюсь, мы с вами станем добрыми друзьями».

 «Конечно», – машинально ответил Сережа, хотя ему было трудно представить, как он будет дружить с дамой, которая даже старше мамы.

 Вернувшись в комнату, он сообщил тете Таше, что познакомился с ее соседкой-балериной.

 «Она – хорошая женщина», – задумчиво сказала Наталья Сергеевна, – «и действительно была известной балериной. Ты, может быть, помнишь, Аннушка, Веру Берсеневу? Не помнишь? Ну, неважно. Она танцевала в Париже, в Дягилевских сезонах, а незадолго до революции ей пришлось вернуться, у нее тяжело заболела мама. Потом произошла революция, мама умерла, квартиру ее заселили, а она не захотела там оставаться и переселилась сюда, по обмену. Сейчас бедствует, танцевать по возрасту уже не может, подрабатывает кое-как. Мы стараемся помогать, но она гордая – помощи не принимает. Говорит, что у нее есть все, что нужно, а нужно ей совсем немного.

***

 У нас вообще хорошие соседи. Вот в комнате напротив живет Павел Степанович Коломенский. Ученый-гидрограф, известный полярный исследователь, во многих экспедициях побывал…»

 «На кораблях?» – глаза Сережи загорелись.

 «Ну, конечно, на кораблях. Изучали Ледовитый океан. Сейчас, понятно, не до экспедиций – война идет. Жена рада, что он дома: говорит, что ждала его всю жизнь из этих походов. Дети почти без отца выросли».

 «А еще кто здесь живет?» – заинтересовалась Анна Васильевна.

 «Рядом с Коломенскими – две старушки, сестры Тамара Семеновна и Надежда Семеновна, очень симпатичные, тихие женщины.

Две дальние комнаты занимают Френкели: Зиновий Львович, он в ЧК работает, жена Ася Наумовна, и две девочки Ира и Саша. Их на лето куда-то к родственникам отправили, но скоро вернутся – школа начинается.

Тут Наталья Сергеевна понизила голос:

– На всякий случай, не говорите никому, что с Сигизмундом случилось. Просто -пропал без вести, и все. Ничего вы о нем не знаете. Так-то Зиновий Львович вроде порядочный человек, но ведь знаете, что про эту ЧК говорят… От греха подальше».

Первого сентября 1920 года Сережа пошел в пятый класс профшколы N 53, неподалеку от дома. По возрасту он должен был учиться в шестом классе, но Анна Васильевна решила, что последние два года в немецкой школе, хотя и полезные для немецкого языка, все же потребуют адаптации к родному русскому.

 А вот ей самой повезло.

Директор школы, узнав, что она свободно говорит на двух иностранных языках, тут же предложил ей работать в школе, так как учителей иностранных языков катастрофически не хватало. Таким образом, самая страшная проблема, стоявшая перед ними, благополучно разрешилась. Учебный год они начали вместе.

***

 Жизнь в Петрограде захватила Сережу. Он впервые жил в таком огромном городе, и этот город ему очень нравился: широкие улицы, красивые здания, бывшие царские дворцы, Сенатская площадь, где произошло восстание декабристов, величественный Исаакиевский Собор (мама рассказала ему, что здесь они с папой венчались), широкая, полноводная Нева, по которой ходили большие корабли, а когда навстречу попадались моряки, сердце мальчика начинало трепетать от какого-то затаенного внутреннего восторга.

 Он очень подружился с соседом Павлом Степановичем. Они сразу потянулись друг к другу, пожилой ученый и двенадцатилетний школьник. Павел Степанович пригласил Сережу в свою комнату, и первое, что бросилось мальчику в глаза, была прекрасная модель парусной шхуны, стоявшей на специальной полке. «Заря» – так называлась эта шхуна.

 «Нравится?» – спросил Павел Степанович, уловив заинтересованный взгляд мальчика. – «Очень».

 «На этой шхуне барон Толль ходил к Новосибирским островам. Я тоже участвовал в этой экспедиции».

 «Вы? Не может быть! Ведь это было очень давно».

 «Это свидетельствует только о том, что я уже достаточно стар», – рассмеялся Павел Степанович. «Это было в 1900 году. Мне тогда уже было за тридцать. Между прочим, – тут Павел Степанович понизил голос до шепота, – в этой экспедиции был и Александр Васильевич Колчак. Слышал про такого?»

 «Еще бы! Мой папа служил на корабле, которым командовал Колчак, еще в русско-японскую войну. А потом адмирал Колчак командовал Черноморским флотом, и папа опять служил под его началом. Но я не знал, что адмирал участвовал в полярных экспедициях».

 «Тогда он был лейтенантом. Человек исключительной отваги и выдержки. Достойный человек. Я был потрясен, когда узнал, что его расстреляли…»

 «А его расстреляли?» – с ужасом спросил Сережа. «Кто? За что?»

 «Большевики, в феврале этого года. А за что, кто знает? Ему приписывали страшные вещи, но я не верю. Я его хорошо знал, он на такое был не способен. Только я тебя очень прошу, никому не говори, что твой отец был с ним знаком, вообще его имени не упоминай. У меня на этой почве были большие неприятности. Если бы не Зиновий Львович, мы бы с тобой сейчас здесь не разговаривали. Ты понял?»

 «Не до конца, но понял, что не надо нигде упоминать его имя. Обещаю».

 Сереже казалось странным, что его постоянно предупреждают никому не говорить, как погиб отец, а теперь, оказывается, нельзя говорить, что отец был знаком с адмиралом Колчаком… Странно все это…

 Однажды он случайно услышал, как тетя Таша предлагала маме сменить фамилию, но мама категорически отказалась. Она оставила много всяких вещей в Житомире и не взяла почти ничего из того, что ей предлагала Евгения Генриховна в Райхенбахе, но всегда держала при себе фотографии и письма отца.

 Он тоже хранил те письма, которые отец адресовал ему. Он смутно помнил отца. Последний раз он видел его, когда они вместе отдыхали в Коктебеле, перед самой войной.

 Ему было тогда всего шесть лет, и он был счастлив побыть на море не только вместе с мамой, но и с папой, что случалось не так уж часто. Тогда в Коктебеле папа научил его плавать. Он сам плавал очень хорошо, и они с мамой любили заплывать далеко, а он их ждал на берегу, и ему было немножко страшно, а вдруг они не вернутся… Но они всегда возвращались и издалека махали ему руками, веселые, загорелые, красивые… Когда они выходили на мелкое место, папа подхватывал маму на руки и выносил из воды, чтобы ей на ноги не налипал песок… Теперь это уже никогда не повторится.

***

 У Сережи была своя тайна, о которой он не говорил никому. Он твердо знал, что поступит в Морской Корпус, где когда-то учился папа, и тоже станет военным моряком, и даже капитаном. Наверное мама будет против, но он постарается ее уговорить. Он должен сделать то, чего не успел сделать отец.

А для этого надо учиться, как можно больше, и как можно лучше. Он очень старался. Это было нетрудно: у него были хорошие способности и прекрасная память. Сначала мешало то, что Сережа говорил по-немецки, пока жил в Райхенбахе, но русский быстро вернулся, так что уже в шестом классе числился одним из лучших учеников.

 У него появились новые друзья из числа его одноклассников. Самым близким его другом стал Алеша Грищук. Сережа посвятил его в свою тайную мечту стать военным моряком и, оказалось что Алеша мечтал о том же самом. Теперь у них была общая тайна, и это еще больше сблизило мальчиков.

А еще в их компанию входили выдающийся математик Миша Одинцов, которого дразнили "профессором" и Андрей Липатов, фанат спорта. Мальчики удачно дополняли друг друга, и эта четверка держалась вместе все школьные годы.

***

Неожиданно для себя, Сергей подружился с Верой Ильиничной. Казалось бы, что общего у мальчика-подростка и пожилой женщины, к тому же бывшей балерины, но она оказала очень большое влияние на становление его личности. Их дружба развивалась постепенно. Сначала они встречались только в местах общего пользования, вежливо здоровались. Вера Ильинична всегда обращалась к нему на «вы» и «молодой человек». Его это смущало, но в то же время это уважительное к нему отношение подталкивало его вести себя по-взрослому: открыть перед ней дверь, поднести тяжелую сумку, а то и подать пальто. Однажды она пригласила его в свою комнату.

Честное слово, это было не менее интересно, чем комната Павла Степановича. Ее комната была длинной и узкой, а напротив окна были вделаны в стену две палки, что напомнило ему деревенскую изгородь. Он спросил, что это такое, и Вера Ильинична объяснила, что это балетный станок, и она ежедневно по полчаса занимается балетным тренингом.

 «А зачем это вам?» – недоуменно спросил Сережа. «Вы ведь больше не танцуете».

 «Ну, какое это имеет значение?» – возразила соседка. «Я к этому привыкла, если я перестану заниматься, то очень быстро потеряю форму и превращусь в старуху, а я этого не хочу.

 Вы знаете, Серж, я очень люблю балет, и я хорошо танцевала, можете мне поверить. Конечно, я не была так знаменита, как Маля Кшесинская, мы с ней вместе заканчивали училище… Но от нее все были без ума, даже … Ах, да я не о том…»

 Она задумалась, как будто забыла о Сереже, а потом заговорила совсем о другом.

 «Когда к нам в театр пришел Мишель Фокин, молодой, талантливый, и стал ставить свои балетные номера, это было так непохоже на то, что нам приходилось танцевать раньше, и так мне понравилось, что я даже плакала, что мне уже много лет, и я никогда не буду так танцевать.

 Дирекции театра новации Фокина не понравились, а Серж Дягилев сразу за них ухватился. Он решил показать русский балет в Париже и именно в постановке Фокина. А я попросила Дягилева взять меня в Париж. Он сначала не хотел, объяснял, что я уже не смогу танцевать главные партии, тем более в фокинских постановках, но я сказала, что не претендую на ведущие партии и готова танцевать в кордебалете, просто мне это нравится, и я хочу в этом действе участвовать, в любом качестве. В общем, уговорила».

 Сережа слушал ее с огромным интересом, это был совершенно новый для него мир, и в нем было много любопытного. Уже выходя из комнаты Веры Ильиничны, Сережа вдруг неожиданно для самого себя сказал: «Вера Ильинична, а почему бы вам не обращаться ко мне на «ты»?»

 Бывшая актриса императорских театров пристально посмотрела на него и негромко, но очень веско сказала:

 «Я обращаюсь к вам на «вы», Серж, потому что я вас уважаю и хочу, чтобы вы научились уважать себя. Достойный человек никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не должен позволять унижать себя. Как бы страшно ни было, надо всегда помнить, что окружающие будут уважать только того человека, который уважает себя.

Я это поняла, когда училась в балетном училище. Мне было семь лет, когда меня туда отдали. Вы не представляете себе, что это за муштра! А были преподаватели, которые могли и ударить ученика, если у него что-то не получалось.

 Сначала мне было страшно, а потом я начала сопротивляться. Я требовала, чтобы меня не били, возмущалась, кричала, меня наказывали, оставляли без обеда, а мы и так вечно голодные были, но я добилась того, что меня не смели и пальцем тронуть. Так что все в наших руках, в том числе и то, как к нам будут относиться другие люди».

 Как часто Сергей Сикорский вспоминал потом ее слова! Как помогали они ему в жизни!

***

 Сереже было лет пятнадцать, когда Вера Ильинична вдруг неожиданно задала ему странный вопрос:

 «Простите мне мое любопытство, Серж, но умеете ли вы танцевать?»

 Вопрос застал его врасплох.

 «Я? Танцевать? Что значит, танцевать? Наверное не умею. Мама и тетя Таша немножко учили меня танцевать вальс, но мне не очень понравилось»

 «Вы меня удивляете, Серж. Неужели вам не приходило в голову, что настоящий мужчина должен уметь танцевать, и не просто танцевать, а танцевать хорошо?»

 «Но зачем мне это?» – искренне удивился Сережа. «Я собираюсь стать морским офицером… Ой». – спохватился он, – «проболтался нечаянно. Вера Ильинична, вы только маме не говорите, не хочу ее волновать».

 «Не волнуйтесь, молодой человек. Что-что, а тайны хранить я умею. Но как же вы собираетесь стать морским офицером и при этом не уметь танцевать?»

 «А разве это обязательно? Я думал, что главное, это заниматься спортом. Я так и делаю: плаваю, занимаюсь гимнастикой… Недавно научился солнце крутить на турнике. Знаете, как здорово! В футбол хорошо играю…»

«Все это замечательно», задумчиво протянула Вера Ильинична. «Но я считаю, что настоящий мужчина, тем более офицер, тем более морской офицер должен уметь сделать тур вальса, причем, блестяще. Вот я почему-то уверена, что ваш папа умел танцевать».

 «Да-а. Мама рассказывала, что он очень хорошо танцевал. Я даже сам несколько раз видел, как он танцевал у нас дома в Житомире с нашей знакомой, Евгенией Генриховной, но я тогда еще маленький был».

 Вера Ильинична тут же попросила его показать, как он танцует вальс. Он показал, краснея и смущаясь.

 «Очень неплохо», – похвалила она. «А теперь, попробуйте вот так».

 Он попробовал повторить ее движения. Видимо, получилось удачно, потому что она весело засмеялась и сказала:

 «Ох, Серж, были бы вы помоложе, я из вас, пожалуй, могла бы сделать танцовщика не хуже Вацлава Нижинского».

 Сергей не знал, кто это такой, но расспрашивать не стал.

 Вечером на кухне, когда женщины готовили нехитрый ужин, Вера Ильинична вдруг сказала:

 «Анна Васильевна, я хотела бы научить Сержа хорошо танцевать, если вы не будете возражать. Мальчик очень хореографичный и будет танцевать прекрасно. Конечно, совершенно безвозмездно…»

 «Голубушка, Вера Ильинична, я была бы счастлива, если бы Сережа научился хорошо танцевать, даже сама пыталась его учить, но ведь просто негде – у нас так тесно… Впрочем…», – она на минуту задумалась. «А что если при школе кружок организовать? Спортивный зал по вечерам пустует. Поставим туда пианино, я могу играть… А вы согласились бы вести такой кружок, конечно, за плату?»

 «Это было бы замечательно, но боюсь, что мне не разрешат, ведь я жила за границей несколько лет. Теперь с этим строго».

 «Я поговорю с директором, завтра же», решительно сказала Анна Васильевна.

***

 Как ни странно, но кружок разрешили. Как добывали деньги на то, чтобы хоть немного платить Вере Ильиничне, мы опустим. Когда в школе объявили, что по вечерам будет работать кружок салонных танцев, девочки отнеслись к этой затее с большим интересом.

Мальчики же делали вид, что их это совершенно не касается. Пришлось Сережиной компании проявить инициативу.

«Профессор» – Миша Одинцов – согласился сразу – возможно, хотел немного отвлечься от своей математики.

Липатов согласился потому, что всегда соглашался с Одинцовым. (Попробуй не согласись, еще не даст списать контрольную по математике и физике). Дольше всех сопротивлялся Леша Грищук.

 «Ну, что я не видел на этих танцах?» – громко возмущался он.

 Сергей уже был готов выпустить против упрямого Лешки тяжелую артиллерию в лице самой Веры Ильиничны, но неожиданно вспомнил, что Лешка неровно дышит к Сашеньке Френкель. Это изящное создание с темно-рыжими кудрями и веснушками на точеном, совсем не еврейском, носике, училось на два класса моложе их.

 Сергей провел с ней разъяснительную беседу в присутствии Веры Ильиничны, которая горячо его поддержала.

Девочку не пришлось долго уговаривать. Она пообещала еще и подружек привести.

Круговая оборона Лешки разом рухнула, как только он узнал, что предмет его тайных воздыханий тоже собирается заняться танцами.

 На первое занятие пришли мальчики из компании Сергея. Сашенька Френкель привела свою подругу, Нину Осягину, очаровательную блондинку с голубыми глазами и каким-то манящим, ускользающим взглядом.

 Еще двух девочек привел Андрей Липатов. Девочек звали Наташа и Катя. Потом в кружок пришло еще довольно много народа, но первые четыре пары составляли его костяк вплоть до окончания школы.

 Учиться танцевать было совсем непросто. Вера Ильинична была очень требовательна. Она ко всем своим ученикам обращалась на «вы» и пыталась называть их на французский манер. Сначала это смешило ребят, и они в шутку называли друг друга с французским прононсом: Андрэ, Мишель, Серж и Алексис, а девочек – Саша ( с ударением на последнем слоге), Нинон, Катрин и Натали, но потом все привыкли к такому обращению.

Вера Ильинична металлическим голосом отсчитывала такт:

 «И-и раз, два, три, раз два три…»

 При этом она не скупилась на язвительные замечания, которые, впрочем, никогда не были оскорбительными:

 «Серж, держите спину, вам же еще не восемьдесят лет, что вы так сутулитесь?»

 «Нинон, не надо вцепляться в партнера, как будто вы боитесь, что он от вас убежит. Рука должна лежать на его плече легко и свободно. Вот так!»

 «Алексис, напоминаю вам, это не футбол. Нога должна здесь описать вот такую линию. Ну- ка, давайте, сделаем это вместе, и следите за тем как вы это делаете, а то вы все больше смотрите на вашу партнершу. Я понимаю, Саша – очаровательна, но для того, чтобы вы могли все время любоваться ею, надо, чтобы ноги двигались автоматически».

 «Мишель, о чем вы думаете? У вас такое выражение, словно вы решаете трудную задачу. Сейчас вам нужно согласовывать не законы физики, а движения ваших рук и ног».

Иногда они отчаивались, что никогда не смогут танцевать так, как хочет Вера Ильинична, иногда им казалось, что она излишне придирчива: вроде бы они делают все так, как она говорит, а она – недовольна. Однако, три раза в неделю они неизменно приходили в школьный спортивный зал и в течение двух часов старательно отрабатывали все движения.

 Если бы их спросили, что их влечет сюда, они вряд ли смогли бы ответить. Как ни странно, их, видимо, притягивала европейская атмосфера, царившая на этих занятиях: они танцевали красивые, как тогда говорили, салонные танцы, которые сопровождались изумительной музыкой Штрауса, Шопена, Рахманинова в прекрасном исполнении Анны Васильевны.

К ним обращались не просто вежливо, но, пожалуй, даже изысканно, у них сформировались партнерские пары, и уже зарождались первые юношеские чувства, у некоторых – явные, у других – еще неосознанные, и все это было так возвышенно. Это была отдушина в их трудной, не очень сытой и не слишком устроенной жизни, ведь почти все они жили в неполных семьях.

***

 Тот день, когда Сережа почувствовал, что умеет танцевать, он запомнил на всю жизнь. Это было что-то вроде концерта для своих, когда каждая пара готовила свой танец. Они с Ниной должны были танцевать венский вальс. Они очень волновались, хотя в зале не было посторонних. Все началось, как обычно.

 Сережа поклонился Нине, она сделала реверанс и протянула ему руку. Он вывел ее в центр зала, обнял за талию, ее правая рука мягко легла на его плечо, а левая ладошка в его правую руку. Он привычно убедился, что правильно держит спину, и почувствовал, что Нина сделала то же самое.

Зазвучал прекрасный вальс Штрауса «Сказки Венского леса», и они плавно поплыли по кругу. И вдруг он ощутил, что они не танцуют, нет, они летят, их руки и ноги движутся независимо от сознания, они им больше не мешают. Он перестал ощущать Нину, как партнершу, они превратились в одно целое и были подвластны только музыке. Когда музыка закончилась, у Сергея было ощущение, что он вышел из транса. Он очень удивился, что они стоят точно в центре зала, хотя он об этом вроде бы и не думал. Что это было? Сон? Сказка?

 Как бы то ни было, танец надо было завершить, как положено. Нина присела в реверансе, потом выпрямилась, и он резким движением повернул ее кругом. Широкая юбка простенького ситцевого платья взметнулась вокруг ее стройных ног, она рукой погасила движение юбки и сделала еще один реверанс. Все. Танец закончен.

 Вдруг раздались хлопки. Это было неожиданно, у них не принято было аплодировать. Сергей успел заметить, что аплодирует сама Вера Ильинична. Вот это да! – мелькнуло в мыслях. Тут же зааплодировали все присутствующие. Он увидел, что мама, сидящая за пианино, вытирает слезы, а Вера Ильинична уже бежит к ним с Ниной. Она расцеловала зардевшуюся Нину, потом его, и торжественно сказала:

 «Ну, наконец-то я увидела то, что хотела увидеть! Я вас поздравляю от всей души. Это было замечательно!»

 «Вера Ильинична», – смущаясь произнесла Нина. «Это было здорово, но я боюсь, у нас так больше не получится».

 «Глупости, деточка», – тут же возразила строгая наставница. «Вы теперь по-другому не сможете. Вот увидите. Серж, ну, поцелуйте же партнершу. Надо уметь быть благодарным женщине за доставленное удовольствие».

 Фраза прозвучала чуть двусмысленно, но это заметила только Анна Васильевна.

Юноши и девушки тогда были чисты и немного наивны. Им казалось, что самая главная задача, которая стоит перед их поколением – это совершить мировую революцию. Но, возможно, так думали не все… Сереже не оставалось ничего другого, как наклониться и поцеловать пылающую щечку Нины. Он наверное даже самому себе не признался, что больше всего ему в тот момент хотелось крепко обнять ее, прижать к себе и поцеловать совсем по-другому…

 Выбор пути

 В 1926 году мальчики закончили школу. Теперь их пути должны были разойтись. Сергей и Леша Грищук твердо намеревались поступить в Морской Корпус. Они только колебались, что выбрать – надводные корабли или подводные лодки.

 В конце концов решили, что подводные лодки – это нечто более современное и грозное, нежели надводные корабли. Романтический образ капитана Немо, так привлекательно описанный Жюлем Верном, наверное тоже сыграл свою роль.

Сергей боялся, что мама будет против его выбора и готовился к длительному и тягостному разговору, но все получилось гораздо проще, чем он рассчитывал. Однажды вечером он подошел к матери, дождавшись, чтобы тетя Таша пошла в магазин. Ему хотелось поговорить с мамой наедине. Анна Васильевна сидела на своем диване с книгой.

 «Мама, мне нужно тебе кое-что сказать», – осторожно начал он.

 «Я даже знаю, о чем», – улыбнулась она. «Я тебя очень внимательно слушаю».

 Ему стало любопытно, что она знает, и он спросил:

 «Мама, ну скажи, что ты знаешь, мне просто интересно»,

 «Ты хочешь сказать мне, что собираешься поступить в Морской Корпус, который в свое время закончил папа, ведь так?»

 «Так», – он был ошеломлен, откуда она это знает. «Что ты мне скажешь?»

 «Ну, что я тебе могу сказать, мой дорогой? Я знаю это уже давно, и успела свыкнуться с этой мыслью. Ты стал взрослым, Сережа. Ты сам выбираешь свой жизненный путь, а я должна принять твое решение. Я считаю, что это мой материнский долг».

 «Мамочка, ты мне только скажи, откуда ты знаешь? Я ведь почти никому об этом не говорил. Только Лешка знал и еще Вера Ильинична. Но я уверен, что они тебе ничего не говорили».

«Я знала это гораздо раньше, чем мы переехали в Петербург. (Теперь город назывался Ленинградом, но для Анны Васильевны он все равно оставался Петербургом). Я это знала с того самого момента, когда Ващенко передал тебе папин кортик, а ты его поцеловал. Это выглядело, как клятва пойти по тому же пути, которым шел твой отец. Я просто не имею права тебя отговаривать. Это очень трудный путь, но я надеюсь, да нет, я уверена, что ты не подведешь папу и меня».

 «Ты знаешь, мама, что меня беспокоит. Там надо проходить три комиссии: медицинскую, общеобразовательную и мандатную. Первые две я пройду: здоровье у меня в полном порядке, школу тоже закончил вполне прилично (тут он конечно поскромничал: школу он закончил одним из первых учеников), а вот мандатную комиссию я немного побаиваюсь, придется врать, что я ничего не знаю о папиной судьбе, но ведь я-то знаю, а врать не умею, но и правду сказать нельзя.

 Фамилия моя тоже может вызвать подозрения, хотя я ни за какие блага мира не согласился бы ее сменить. Но, честное слово, если меня не примут, я не знаю, что мне делать в жизни».

 «Молись Богу», – очень серьезно сказала Анна Васильевна. «Он тебе поможет».

 «Но ведь Бога нет», – растерялся Сергей.

 «Есть», – убежденно произнесла мать. «Ты только попроси».

 И он просил, потому что больше просить было некого.

 Просьба его была услышана: он был принят, причем без каких-либо препятствий. Алеша Грищук тоже был зачислен. Теперь их ждала новая жизнь, полная романтики и приключений, как им тогда казалось.

***

 Учиться было, хотя и трудно, но очень интересно. Ему хотелось знать все, что преподавалось в училище (с 7 января 1926 года Морской Корпус стал называться Военно-морским училищем имени М.В.Фрунзе, а для учащихся ввели воинское звание «курсант»).

 Теория давалась Сергею и Алеше легко, ведь у них было среднее образование, а далеко не все курсанты его имели. Многие пришли в училище после срочной службы во флоте, имея за плечами 6-7 классов.

Преподаватели, во главе с начальником училища Юрием Федоровичем Раллем делали все возможное и невозможное, чтобы довести всех курсантов до нужного уровня. В те годы был внедрен, так называемый, бригадный метод, когда тему проходили группой, а отчитывался по ней только бригадир.

Этот метод себя не оправдал, и в дальнейшем был отменен, но поначалу он сослужил хорошую службу тем, кто был назначен бригадиром. Естественно, что и Сергей и Алексей стали бригадирами, а это значит, что им приходилось объяснять материал членам своей группы, причем объяснять доходчиво, так, чтобы все поняли. Это умение очень пригодилось им в дальнейшем.

 Первые морские походы были тяжелыми: сначала курсанты выходили в море на веслах, потом под парусами. Веслами стирали ладони в кровь, а паруса поначалу никак не хотели подчиняться новоявленным морякам, но постепенно пришли сноровка и умение, руки и плечи окрепли, на ладонях образовались крепкие мозоли, и весла уже были не так страшны.

 Когда Сергей в первый раз пришел из училища в увольнение, и Анна Васильевна увидела его в форме, она долго не могла прийти в себя: он был так похож на Сигизмунда. Почему-то дрогнуло сердце, и слезы подступили к глазам, но она не позволила себе расплакаться, а просто обняла сына, который так вырос и возмужал за короткое время, что поначалу казался немного незнакомым. Тетя Таша не выдержала и расплакалась:

 «Господи, Сережка, каким же ты красавцем стал! Если бы я тебя на улице встретила, не узнала бы наверное».

 «Ничего, тетя Таша», – с широкой улыбкой успокоил ее Сергей. «Зато я бы вас узнал».

 Конечно, его тут же усадили за стол. Он пытался есть и рассказывать одновременно, это получалось не очень хорошо, но он был счастлив, что опять сидит в знакомой, такой уютной, особенно по контрасту с казармой, комнате, и видит перед собой милые женские лица, а не только обветренные физиономии своих товарищей и строгие лики офицеров-преподавателей.

 Он не без удовольствия навестил Веру Ильиничну и выслушал ее комплименты по поводу того, что он теперь выглядит настоящим мужчиной.

 Он заглянул к Павлу Степановичу, и они обстоятельно поговорили о новых тенденциях в гидрографии…

 Павел Степанович был искренне рад, что теперь он мог разговаривать со своим молодым другом на равных и даже узнал у него кое-что новое для себя.

Первая любовь 

 Когда раздался звонок в дверь, Сергей по старой привычке побежал открывать. За дверью стоял Лешка Грищук.

 «Привет», – удивился Сергей. «А я, знаешь, как-то еще не успел по тебе соскучиться».

 «Я по тебе – тоже», – тут же отпарировал Леша. «Я вовсе не к тебе пришел».

 Ну, как Сергей мог забыть? Конечно, Лешка пришел не к нему, как он мог такое подумать? В подтверждение его мыслей распахнулась дверь одной из комнат Френкелей, и на пороге появилась Сашенька. При виде ее оба курсанта испытали легкий шок. Кто бы мог подумать, что за такое короткое время соседская девчонка превратится в красавицу?

 «Сашка!» – вырвалось у Сергея. «Ты что с собой сделала?»

 Но Сашенька его не видела. Взор ее прекрасных глаз был устремлен на Лешу, однако, она не двинулась с места.

 «Сгинь отсюда!» – вполголоса, но очень выразительно произнес Леша.

 «Понял», – четко ответил Сергей и скрылся в своей комнате. По коридору пронесся какой-то неясный шум, потом все стихло.

 Целуются черти, подумал он, и вдруг ему страшно, безумно захотелось увидеть Нину. Он не очень часто вспоминал о ней, но увидев Сашу, понял, как соскучился по Нине.

 Он зашел в свою комнату и виновато произнес:

 «Мамочка, тетя Таша, вы не обидитесь, если я забегу повидать Нину».

 «Забеги, забеги», – тут же откликнулась тетя Таша. «Она про тебя спрашивала». Мама только улыбнулась и кивнула.

 Он выскочил во двор. Здесь все было вроде бы как раньше, но что-то все же изменилось, как будто двор стал меньше. Или я стал больше, подумалось ему. Он перешел улицу и почти бегом направился к дому Нины.

 С сильно бьющимся сердцем позвонил три раза. Дверь открыла мама Нины.

 «Простите», – нерешительно произнесла она, – «вы к кому?»

 «Здравствуйте, Людмила Михайловна. Неужели вы меня не узнали?»

 «Боже мой, Сереженька», – всплеснула руками женщина. «Да как же я тебя не узнала? Совсем взрослый стал. А Ниночки нет дома, она в магазин пошла, за хлебом, скоро придет. Ты зайди, подожди ее».

 Но он уже выбежал из квартиры на бегу крикнув: «Я ее на улице встречу».

 Едва выйдя из подъезда, он увидел Нину. Она медленно шла с сумкой в руке, о чем-то глубоко задумавшись. Она вздрогнула, когда он преградил ей дорогу.

 «Сере-ежка», – удивленно протянула она и вдруг закричала на весь двор: «Сережка, наконец-то!» и бросилась ему на шею. Он прижал ее к себе, чувствуя, как вздрагивает ее тело, потом закрыл глаза и губами нашел ее губы. Поцелуй был немного неуверенный, но она с жаром ответила на него. Он поцеловал ее еще раз, потом еще. Наконец они оторвались друг от друга, и он смог рассмотреть ее. Да, она тоже стала другой: взрослее, строже и гораздо красивее, чем он ее помнил.

 Они прошли несколько шагов и опять остановились, чтобы еще раз посмотреть друг на друга.

 «Ты совсем другой стал», – тихо сказала Нина.

 «Какой же?»

 «Не знаю… Взрослый, красивый… Ой», – вдруг спохватилась она, «а где же сумка с хлебом?»

 Они оглянулись. Сумка валялась на земле там, где они целовались. Они рассмеялись, подняли сумку и пошли бродить по городу, как раньше. Им о многом надо было поговорить.

 Годы учебы Сергей всегда вспоминал, как самое беззаботное время в своей взрослой жизни. Учеба доставляла ему удовольствие. Он был рад, что учится именно здесь. Преподаватели относились к нему с уважением: он выделялся своими знаниями и серьезным отношением к делу, при этом не был высокомерным. С сокурсниками сложились хорошие отношения, хотя по-настоящему близким другом был только Леша.

 Домой он тоже всегда ходил с удовольствием: там его ждали мама, тетя Таша и конечно Нина. Их отношения становились все более близкими, и Сергею казалось, что они так и пойдут по жизни вместе, вот Нина окончит школу, он станет офицером, тогда они смогут пожениться. Странно, у него будет своя семья, а как же мама?

 Он впервые задумался о том, что его мать еще молодая, красивая женщина, на которую мужчины очень и очень обращают внимание, вот уже десять лет живет одна, и тетя Таша тоже. Однажды он задал матери этот вопрос. Она задумчиво посмотрела на него и грустно сказала:

 «Ну, вот ты и стал взрослым, Сережа. Раньше ты меня об этом не спрашивал».

 «Я раньше не задумывался об этом. А теперь, когда я полюбил Нину, я понял, что у тебя ведь тоже должна быть личная жизнь».

 «Я и сама думала об этом, но поняла, что не хочу ничего менять. Я очень любила твоего отца, вот и сравниваю с ним всех знакомых мужчин, но никто этого сравнения не выдерживает.

За мной пытаются ухаживать, а я не могу даже подумать о том, чтобы связать свою жизнь с другим человеком.

 И Наташа чувствует то же самое. Нам потому и хорошо вместе, что мы друг друга понимаем. Я себя вовсе не чувствую несчастным человеком. У меня есть ты. Ты так похож на папу, что мне иногда кажется, будто он вернулся.

 У меня есть любимая работа… И Ташка… Вот ее мне жаль, потому что у нее детей нет. Один ты у нас на двоих. Но она молодец, держится достойно, не падает духом.

 Так что ты за нас не переживай. Мы с ней счастливые, в сущности, женщины: мы любили и нас любили, а ведь это не так часто случается. Многие живут и умирают, так и не познав это чувство. Так что дай тебе Бог, чтобы в твоей жизни это было».

 Сергей был уверен, что большая любовь к нему уже пришла. Им с Ниной так хорошо было вместе. Когда он приходил в увольнение, они просто купались в своих чувствах: они могли часами бродить по городу, или просто сидеть дома у него, или у нее, слушать музыку, читать вслух или просто разговаривать. Им казалось, что они никогда не смогут наговориться.

 Однажды вечером они сидели у него дома: шел нудный ленинградский дождь, и идти никуда не хотелось. Дома было тепло и уютно. Чтобы развлечь Нину, Сергей предложил почитать вслух «Трое в лодке» Джерома. Нина отказалась: она уже пыталась читать эту книгу, и посчитала ее невероятно скучной.

 «Ну, что ты», – возразил Сергей. Мы с ребятами в училище читали, так хохотали, ты только послушай».

 Сергей успел прочитать пару страниц, и Нина уже прислушивалась с интересом, как вдруг погас свет.

– Ну, вот, – протянула Нина с явным неудовольствием, – только началось что-то интересное: и на тебе… –

– Ничего, ничего, – тетя Таша вскочила с кресла и бросилась в кладовку, – А свечи на что? –

 Через минуту две свечи установили в подсвечники и зажгли. Комната сразу преобразилась, стала полутемной и таинственной. Свечи чуть слышно потрескивали и роняли стеариновые слезы, сгорая.