Читать книгу Любанька - - Страница 1

Сказка – ложь?

Пролог

Царь восточный – мудрый, славный – жив был, так джинны по всему миру не лютовали. Он им волю из кувшинов запечатанных даровал, они всегда при нём и держались. Один он ведал, как норов их обуздать. Секрет простой ему во время оно Шахерезада открыла. Джиннов если озаботить и с почтением истребовать что: жемчуга чёрные со дна добыть, пыли с Пути Млечного доставить или башню, в небо устремлённую, соорудить, – то они, мирные и послушные, всё исполнят. Вот царь тот и уговорился с ними, чтобы в местах тех царства его, где он укажет, дворцы чудесные возводили. Они завсегда готовы. Лишь бы при деле. Всё тихо и гоже было. Царь знал, что добро всегда под рукой, однако ж помнил, что худа, как клада, искать – не труд. Добра желаешь – добро и делай. Потому владения царя восточного преображались до пышного процветания. Мир весь о проказах дьявольских в эпоху ту и слыхом не слыхивал.

Однако время и над могущественными уж издревле как, не спросясь, властвует. Царя того на погост снесли. Был царь хват, да не стало, а будет опять, да долго ждать. Добрый царь хоть и из шалаша – главарь, а как ушёл – всё пропало. В царстве всём разор случился. Так и джинны без задач насущных вовсе распоясались. А джинну всё одно: что добро, что худо, – лишь бы творить. Они сами себе предоставлены. Дела нет, ума палата, а приложить не к чему. Помыкались, повертелись да по свету разлетелись. Каждый по отдельности. Всяк, как мог, так и приспособился. Кто странничать да кочевать, а кто и к чёрту-дьяволу в услужение срядился. Джинн любым представиться мог. В эпоху ту так и говорили: каков хозяин, таков и джинн. Их тогда, как кошек: в каждом дому – по одному. А чего много, того и не жаль. Вот они и ютились по закуткам – под печкой. На глазах без толку не маячили, под ногами не мололись, но и запамятовать о себе не позволяли: от скуки стрекотали, как сверчки. Хозяин о них всегда помнил. И по надобности неотложной скажет только: «Выходи», – Джинн тут как тут и явится, готовый к услужению: хошь, коньком-горбунком, хошь, сказку расскажет.

Два самых коварных джинна, не промах, все дворцы царя восточного промеж собой – сумели – разделили. В них царили, из них и по свету чудили. Друг с другом в пакостях соперничали, и один другого изничтожить всяко да по-всякому интриговал на досуге, промеж делами своими главными, мерзкими. Одного Черномором-Злопыхателем звали, а другого Кощеем Бессмертным величали.

А одного из джиннов на Русь нежданно-негаданно приволокло. Он и решил, что Иваном с голубыми глазами там ему сподручнее жить – не тужить. Так и живи – не тужи. На Руси всем места найдётся. Тут, знамо дело, всяких и разных отродясь привечают. Лишь бы по-людски. А джинн тот не с добром Иваном представился. Перед тем, как в просторах русских осесть, он с Люцифером завет составил.

－ Ты, – говорит царь подземный, – невест себе здесь находить станешь, и вместе вы мне служить будете.

Один-то он ему не потребен был. Потому как, по замыслу дьявольскому, зло от невест джинна Ивана исходить должно и быть руками их же сотворено.

－А дорожка в ад, чтоб не скользка была да не

тряской казалась, а как скатерть на столе свадебном － чиста, ровна да обильна приятствами всякими привлекательной мерещилась, ты обаянием красоты своей её сдобри. Рожки кудрями заслони. В глазах – преданность, в речах – сладость. Помни! Тебе задача – душами их завладеть. Вечностью бытия прельщай, – научал дьявол. – Ибо лишь злое дело навечно в памяти остаётся. Только злодейство совершив, невеста твоя женой тебе стать может, и уж после лишь следовать за тобой вечно позволено ей. Захочет уйти – не сможет. Так как не будет ей прощения. Нигде и никогда. Лихое вдвойне помнится.

Джинн, Иваном обозвавшийся, пустился невест искать. Девиц соблазнять изяществом стана своего. Глазами синими к себе пристращать. Нравы в семьях тогда строгие были. Отцы-батюшки суровые дочкам да мужья строгие жёнам своим глаза от пола отымать не позволяли. Девицы в сарафанах до пола ходили и волосы в платки красивые с декором туго укутывали. Это с умыслом, чтобы внимание чьё всё узором затейливым, искусным поглотить. А Ивану восточному лица и не надь. С него воды не пить. Ему душой девичьей овладеть намерение.

Долго-предолго по сёлам да деревням дьявол-чаровник бродил. Всякими хитростями ухищрялся. То зайцем говорящим пред девой притворится и погладить спинку мягкую дозволит. То осликом послушным на себе покатает. Чудесами удивлял. И всегда разговорами

дивными в душу девичью проникнуть норовил.

Девицы речи льстивые слушали, чудесам удивлялись, однако в душу не пускали его, при своём оставались. Иные же, и такие бывали, очаровывались им, и всё по дьявольскому замыслу исполнялось. Пошли с тех пор там-сям по Руси ссоры да раздоры проявляться. С брани что начнётся, то пожаром обернётся. А то чем и поважнее…

Таким же мороком, обычным для него, джинн Иван, с глазами синими, и Василиску собой прельстил. У Василиски той в доме книжек целое беремя. Книжки все об одном. А о чём? Джинн давал, он и знал. Нам же ясно станет из повествования. Василиска та их все прочитала. Книги рядом, так и мысли ладом. Да вот каким ладком они встанут рядком…  О Василиске после, а пока про Фому.

Глава 1

Мы не знаем наверняка, как давным-давно, но, помнится, тогда сказки былью сказывались наконец, а принцессы все вокруг самыми настоящими – непременно вежливыми и учтивыми – оказывались, появился на свет Фома. Думы худые младенца не одолевали, вот и рос он ладный да складный не по дням, а по часам. С дарами от природы положенными, чтобы непременно счастливым стать.

Змеи Горынычи, огнём дышащие, тогда над селом, в котором Фомка подрастал, даже мимо не пролетали. Вот он со сверстниками все окрестности родной деревни без опаски и осваивал – сил набирался и духом мужским крепчал. Любой земли клочок – овраг ли, ямка ли, пригорок малый – мог сию же минуту разбить стихийно ватагу шальную шебутных мальцов на два равных да, вдруг, вражеских лагеря. Одни дерзко отвоёвывали, а другие, напротив, защищали его, и каждый – отважно от, несомненно, достойного противника. И не важно в конце концов, кто побеждал, – побеждённых не было. Не отвоевал ли, уступил – всё дружба мальчишеская сводила к одному: просто сей вот час не задалось.

Враг сегодня назавтра однополчанином становился. И при исходе любом сражений прошедшего дня – повод был взахлёб рассказывать о них горделиво весь вечер всквозь да на разные лады во всём смекающим родным.

Не обделяли вниманием сорванцы рисковые и ближайший бор, куда, строжайшему запрету вопреки, не страшась ничуть внезапной встречи с диким зверем или чудом-юдом лихим, заговорщики тайно, дружной весёлой артелью, с бравым видом совершали бесшабашные походы. Особенно часто в пору ягодного изобилия. Домой возвращались чумазые, с изменнически посиневшими от черники ртами и неизменно с ободранными коленками.

Совсем уже окрепшим юноша легко, бодрым шагом, горделиво следовал по родной деревне на вечерние сходки таких же, как он, добрых молодцев, готовых, коли надо будет, в кровь биться за соседскую девицу-красавицу – ладушку, обожаемую всеми.

Чуть позже нашёл Фомка приложение достойное и рукам своим умелым: возводил хоромины для земляков. Со временем, имея слух, научился Фомка не слышать то, что говорили ему, завсегда с пристрастием, соседки-кумушки, коль не хотелось ему того слышать; имея глаза, он брезгливо отводил их от того, что видеть не желал, или даже не думал того замечать.

Глава 2

Пришло время, и принялся Фома дом для себя строить. Возводил его близ широкой столбовой дороги.

Спокойно и важно протекала она вдоль деревни, а дальше неудержимо устремлялась за ту линию вдали, куда на ночь солнце пряталось и на пуховых облаках в сон глубокий погружалось. Какие дали осваивала она в том далёком далеке, рисовало только воображение того, кто всматривался в неё вожделенно.

А там и в самом деле: скоморохи с бубенцами на причудливых колпаках во дворец белокаменный зазывают, под ручки белые гостенька провожают, за стол дубовый сажают. Скатерть-самобранка не скупится, пирогами царскими потчует, и гусляры заздравную поют. Конечно же, прекрасными  дали те заоблачные в мечтаниях о жизни, как в сказке были.

Фоме же не до легенд о молочных реках с кисельными берегами. Одна забота его одолевала: хотелось ему, чтобы дом его – на удивленье всем – радовал глаз. Дом таким и вышел: на зависть! Так чудесно смотрелся он и снаружи, и внутри, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Любопытные соседки донимали его въедливо:

– А ты, Фомка, видать, жениться задумал? Иль тебе одному такие хоромы?

А Фома отвечал разухабисто:

– Как жениться соберусь, вам – не забуду – доложусь. Вы не сомневайтеся, в гости снаряжайтеся.

Соседки хохотали в ответ и сокрушались, Фомку жалеючи:

– Даже дуб в одиночку засыхает, а в лесу веками живёт.

– Подчас и один стоит семерых, – не сдавался Фомка.

– Ага-ага, – кивали бабы, будто всё ладно. – Одинокий лёг – свернулся, встал – встрепенулся.

Парень отвечает:

– Я так хочу, значит – пусть будет так.

– А ты на Любаньку с отшиба глянь-ка, – упёрто твердили кумушки.

– Какая девушка завидная, – намекала ему одна.

А другая потакала, так, напрямую, и заявляла:

– И то, а вдруг то удача, что раз в сто лет судьба сама тебе под ноги стелет!

А он им:

– Она сирота безродная. Нечто ж я на болоте середь лягух да кикимор маманей моей обнаружен? Иль кем чужим невзначай подобран? Неужели я лучшей судьбы не заслуживаю, чем убогую обихаживать…

Стоило Фомке слова те проголосить, Старичок-Лесовичок на пригорке обозначился. Недалече вроде, а рукой не дотянешься. На голове у него – шляпка гриба-боровика. В руке – палка еловая, до глади ободранная. Взгляд умный, с прищуром, и улыбка добрая-предобрая. Заслышал речи такие хозяин богатств лесных и помрачнел. Вроде осерчал даже и оговорился тихонько: «Житьё сиротам, что кислятке при дороге: кто мимо идёт, тот и урвёт. Сиротские слёзы отольются: не всем ведомо, что за сиротою – сам Бог с калитою».

Сказал и исчез, как появился － вдруг. Никто его не заметил и не услышал слов тех с горчинкой. Фомка тоже. Потому как бабы на шутку его недобрую захохотали в голос, хором, как раз во время то, а, отхохотавшись всласть, приговаривали с укором:

– Смотри, как бы к тебе в дом твой распрекрасный кикимора какая в лягухиной шкурке случаем сама не заскочила.

Глава 3

Все желания свои с уменьем воплотив, дом Фома – ах, Кудесник! – возвёл на славу. Большой, просторный стоял – не дом, а величавый дворец царский получился. С горницей внизу и с башенками по углам. А в каждой стене терема оконца красные прорублены, так что из любого уголка просторной комнаты видно, что на улице вокруг творится. Солнечный свет во всех комнатах целый день держался, и от этого тепло в них было даже в самую непогоду. Красота терема того, выдающаяся из картины общей, никого по первости в покое не оставляла, всем в глаза так и лезла, поговорить о себе понуждала.

– У Фомки-то теперь от невест отбоя не будет, – полагали доброхотки.

– Охотниц-то на дом дюже много подберётся, – вторили согласные.

– Только жених уж больно разборчивый. На славу! – кривило завистниц.

– Ой, что будет! Ой, чего ожидать от дома этого… Не знай… – всплеснув руками, кивали досужие разумницы.

Соперниц-то на Фому с домом и взапрямь дюже много стало объявляться, так и кружились около него, словно оски майские вокруг цветка. Но только так получалось, что либо Фомке они не глянулись, либо маманя его всякий раз девицей недовольная оказывалась. Сядут, бывало, Фомка с маманей, Лукерьей Ильиничной, по вечеру ужинать да чаёвничать, и так до самой ночи – слово за слово –  промечтают друг с другом о том, какую невестку они хотят в доме видеть. Всех девчат на выданье в округе поимённо переберут по очереди, каждую со всех сторон пересудят. Но вот незадача, виды их по поводу тому никогда вместе не сходились. Всякий раз заканчивался одним: разбредутся по разным комнатам, каждый в свою, рассерженные друг на друга, всяк при своём, как же иначе, верном воззрении и со своим безукоризненным же взглядом на семейную жизнь один на один.

– Жениться – не напасть, кабы, женившись, не пропасть, – кидала мать отчаянно неслуху в спину.

Да уж, не загадывай наперёд, на кого Бог наведёт. А Бог-то не Афонька, видит тихонько. Никогда не знаешь, какая в душу западёт. Вона как зачастую случается: глазу миленька – и не умыта, да беленька. Всяк по-своему выбирает.

Глава 4

Ну что же. Разговоры разговорами оставались, а время своим чередом шло и ни на мгновение не останавливалось. Фома работал не ленясь, болтовню и пересуды досужие помимо ушей пропускал. Терем же между делом богатствами разными обрастал и излишествами, моде последней в угоду, ой как нужными для удобства житейского и изящества души, потихоньку заполнялся.

Так вот, когда дом полная чаша стал, в один пасмурный день подъехала к нему обитая кожей бричка, парой вороных с белыми гривами запряжённая. С бронзовыми львами по бокам седушки для кучера да с бубенцом весёлым, прямо над самым ухом возчика нависающим. Бричка остановилась напротив парадного крыльца. Возница лихой – видный молодец – стремительно к воротам кованым ажурным подскочил, кольцом массивным, тут же подвешенным, постучал. Из калитки рядом Фомка вышел.

– С чем пожаловали? – гостей знатных спросил.

Кучер, широко улыбаясь, насквозь Фомку искрами ослепительно-синих глаз прожигал.

Нарочито задорно вопрошал:

– На постой пустите, хозяева добрые?

Лукерья Ильинична во время то шторку на красном оконце светёлки, крадучись, отдёрнула слегка, глянула на улицу осторожненько.

«Никак ещё кака-нито невеста понаехала себя показать, – мелькнула затейливо мысль в голове хозяйки строгой. – Ох, а кака видна повозка-то у неё!»

Тем временем из экипажа явилась свету девица-краса с фиолетовым вихром, ни дать ни взять, петушиный гребень на макушке. Её длинные, до самых бровей, ресницы не хлопали, а лениво подёргивались, словно крылья бабочки, когда та на цветке отдыхает. Подле схода из экипажа тут же возчик явился с протянутой ей рукой. Девушка оперлась о неё, чванно губы тонкие изогнув. Брезгливо ступила в мягкую траву придворовой лужайки изящной ножкой в тесно облегающих розовых гамашках. В зелёных сапогах, из широких раструбов которых ноги торчали, как две изогнутые свечки перед божницей в домишке захудавшем, с огромной, цвета шоколада, сумкой под мышкой – она по форме напоминала шутовской колпак – заезжая гостья выглядела совсем уж беззащитной.

«Матерь божья, – мысленно обратилась к святой Лукерья Ильинична, – в чём же душа-то теплится!»

Фома, увидев и оценив невольно образ, представший перед ним целиком, на время малое оцепенел в трепете от изумленья и для себя отметил молча: «Такого великолепия я даже и во снах-то чудесных не видывал, и слыхом о таком не слыхивал даже и от странников-сказителей!»

Быстро оправившись от онемения, парень кинулся с готовностью всяким прихотям, какие только возымеются у красы невообразимой, угождать да её ублажать со всем тщанием и покорностью самого преданного холопа. Девушка представилась Василиской. Тут Фома и пожелал больше не отпускать её от себя. И не далее, чем на полшага. Миг без неё ему эпохой бы показался. Так и осталась она жить в доме Фомы ещё до свадьбы. Вопреки всем устоявшимся обычаям.

Глава 5

Как бы против ни была Лукерья Ильинична поначалу, но свадьбу Фомы с Василиской справили той же осенью. Гуляли тремя сёлами три дня и три ночи. После пиров обильных, незабываемых началась для пары жизнь обычная с заботами, привыкать к коим и срока не надо. Всё вошло в свою колею: Фома дома мастерить продолжил, а Василиска с мамашей мужней дома по хозяйству, пока без него, справлялись. Василиска ещё до свадьбы вид свой внешний, непривычный для мест тех, наоборот переменила. А став женой мужней, уж и вовсе такой старательной и рачительной заботушкой как-то враз представилась. Травы разные из леса понатаскает, колотушкой с тщанием их разотрёт, напиток на них настаиваться затеет. Наутро уж к столу с улыбкой кроткой подаёт. «Это вместо чая от коробейника заезжего» – скажет приветливо. Хозяйки терема с превеликим удовольствием разнотравье то ароматное из изящных фаянсовых чашек с блюдцами – свидетельство достатка в доме – вкушали. А по вечеру для свекрови своей Василиска отдельное питьё приготавливала. Особое, для сна лёгкого, от хворей её снадобье. Лукерья Ильинична нарадоваться не могла заботе невестки своей. Всё было мирно да ладно промеж них.

Однако Лукерьи Ильиничны скоро не стало. Она умиротворённая ушла, без заботы. Уверенная, что сын её Фомка в надёжных руках оставался – хлопотливой, душевной и покладистой Василиски. По первому взгляду усопшая в ней этого не отметила.

Утром Василиска провожала мужа на труды прилежные пирогами с причудливой начинкой, а вечером встречала его свежесваренными щами с расстегаями. Перед сном всякий раз настойчиво душистый взвар, на лесных травах настоянный, ему подавала. После этого питья расчудесного Фомка спал всю ночь сном беспробудным, а наутро просыпался бодрым, свежим и полным сил, готовым к труду для пополнения казны домашней, на чёрный день бережливо припасаемой, – всё в угоду Василиске. Так и ему желанно было.

Долго ли, коротко ли продолжалась ладная да размеренная жизнь та – неведомо, но думается, что не дольше отмеренного кем-то для того срока. Вот то-то и оно, что всему на этом свете наступает свой конец.

Через время некоторое после ухода безвозвратного Лукерьи Ильиничны, старушки-соседки в деревне, которых по ночам бессонница одолевала, стали замечать: неизменно, когда деревня уже спит, ближе к полуночи, из дымовой трубы терема раскрасивого стремительно вылетает на домашнем помеле ничем не прикрытая девица со вздыбленными от ветров встречных волосами. Шасть из раструба печного, метла промеж ног – и вмиг нет её. Растворяется во тьме ночной. Только белое пятнышко в высоте в сторону, обратную бору, плывёт мерно. Старушки поначалу опасались о видениях тех своих ночных друг дружке рассказывать. Мало ли, невидаль какая с полудрёмы причудится. Каждая по одиночке оказию ту про себя обдумывала.

Глава 6

Любанька на выселках вместе с бабкой своей Ефросиньей жила. Дом их стоял на окраине того самого заветного бора, которым вся деревня кормилась и куда всяк житель деревенский обязательно наведывался. Особенно ближе к осени – за грибами, ягодами; зимою же – тележку дров наготовить.

Товарка давняя бабки Ефросиньи, Акулина Кузьминична, тоже крепко терпела и никому о явлениях ночных не рассказывала. Однако всякому терпенью обозначен свой предел. Так, однажды она всё же не выдюжила ноши такой тяжкой и после крайнего ночного полёта ведьмы над деревней срядилась в путь, к домику у бора. Ефросинью с внучкой её Любанькой попроведовать, а заодно и посоветоваться, как от видений избавиться. Быть может, и впрямь Фомка с ведьмой-оборотихой спутался. И живёт она потихоньку рядом с ним, днями девой прекрасной притворяется, а ночами дела какие чёрные на метле отлетает творить.

Пришла, о заботе своей поведала. Посудачили на разные лады. Посокрушались про полёты ведьмины, поохали, поахали по поводу тому окаянному вместе. Как оказалось, бабка Ефросинья такого чуда и видом не видывала, и слыхом о нём не слыхивала. В их деревне, да ведьма на метле в ночи прогулки по небу совершает! Кому рассказать –  и не поверит. Правда, шум какой-то гулкий, едва уловимый, из бора откуда-то, издалёка по ночам доносился, но она на это и внимание не обращала. Бор всегда какой был с незапамятных времён, такой по сию пору и оставался. Он же живой. Ему дышать надо.

– Так ведьмы-то и вурдалаки всегда и были, и есть, – настаивала Акулина Кузьминична.

– Может быть и есть, только у меня против них свои окаянства имеются. Они сажи печной да скипидарного духа не переносят. А ещё пуще того, я против них то, что надо, кругом дома понатыкала да наподвесила. Мне ли их бояться, упырих-то да чертих неугомонных, – открестилась бабка Ефросинья и тут же вроде даже как-то оживилась: – Я тебе сон-травы сушёной отсыплю, ты с собой её возьми, горячим варом заливай и настаивай часов семь, не меньше. А перед сном принимай. Всё как рукой снимет. Забудешь про чудеса свои ночные насовсем.

– Только, – сказала на прощанье Акулина

Кузьминична твёрдо, – не виденья то были, подруга моя сердечная, а самая что ни на есть явь. Я ещё взорам своим верю. – потужила искренне, глаза на мокром месте: – Жалко мне Фомку-то. Пропадёт, сердечный, от нечистой напасти. Ни за что, ни про что от скверны потусторонней сгинет. Ты поколдуй на зеркальце-то на своём заветном. Может, покажет что, тайное от нас.

– Нынче пора не та, прока нет, – так бабка Ефросинья остепенила подругу свою. Но успокоила: – А вот как только луна полная взойдёт, облака рассеются да звёзды в хоровод стройный сойдутся, так непременно поспрошаю зеркальце моё ненаглядное.

На том и расстались.

Глава 7

В ночь после похода Акулины Кузьминичны злые мятежные ветры налетели с севера. Над всей деревней кружили. Да так неугомонно выли и бесновались за стенами терема, что никакой Василискин взвар на Фомку подействовать не смог. Он и проснулся ещё до наступления полуночи. Очухался ото сна, слышит разговор нежданный-негаданный вполголоса:

– Не можем мы, Ванюшка, дольше двояко жизнь-то вести, –  говорила кому-то Василиска тихо да ласково. – Фомка уже сокрушаться начал, что не затяжелела я ещё.

А голос Ванюшки того, очень на голос прибывшего когда-то с Василиской кучера, лихого молодца, похожий, отвечал ей тоже нежно:

– Всё скоро закончится, Василиска моя ненаглядная. Ты, промеж другого, не забывай ему взвар свой травяной давать. Пусть спит-посыпает да нам не мешает. Настанет срок, поверь, когда он затихнет миром и никогда в один расчудесный для нас час уж больше не проснётся.

– Ванечка, – ластилась к кучеру Василиска, – зачем всё так сложно? Ты же всемогущий, тебе подвластно всё живое и неживое под этим жарким солнцем и под этой яркой луной…

– Да, я всевластен, но не беспредельно. Я только раб и не могу идти против желаний. Ты дьявольски захотеть должна и воплотить решительно деянье то, что навечно объединить нас сможет. Мы всецело принадлежать друг другу станем, как только ты злодейство сотворишь, угодное вечно царящей повсеместно вселенской чёрной силе. Лишь так мы единенья вечного заслужим. Презреть должна ты всё, чем властвуешь сейчас: заботу мужа, жизнь в доме его. Только в том случае мы неразлучны станем и даже когда земля прекратит уже своё гнусное существование.

Из разговора дальше Фомка уразумел, что коварные голубки замыслили. Хитростью теремом завладеть, самого его до смерти извести, а тело, уже бездыханное, в пещере поместить – той самой, что за безбрежным бором хоронилась. Из такой же они сами недавно выбрались, чтоб непотребство гнусное свершить. Решил Фомка в ту ночь себя не обнаруживать, а пожить с нежданным откровением до выяснений, посмотреть, что дальше будет, и доколе лицемерие их, Василиски и ухажёра её, довести сможет. Повернулся он на другой бок лицом к стене и затаился, будто спит мертвецким сном. Василиска тем временем разоблачилась донага, ловко вскочила на метлу, что у изразцовой печи стояла, и прямо с места так и маханула в трубу. Кучер же воздуха в себя вобрал полной грудью, щёки надул и выпустил его резко. Просто растворился в ничто, в одно моргание не стало его, будто и не бывало вовсе.

Не ожидал Фомка оборота такого. В недоумении вскочил с мягкой нагретой постели и вбежал опрометью в ту самую комнату с печью. Тут же, перед устьем топки, узрел – одежды Василискины, брошенные, лежат, а в воздухе запах зловонного болота витает. И ни души.

«Я знаю, где та топь, – пролетело в голове добра молодца. – Найду и верну её домой. Он морочит её и заманит в полон к Кощею Бессмертному – пятки ему чесать», – подумал и опрометью выскочил на улицу.

Летел на дух болотный – Василиску из беды выручать. За воротами, у соседнего дома соседка, Акулина Кузьминична, стояла, опять бессонницей терзаемая. Пристально вглядывалась она в небо. Всё вдаль.

– Она каждую ночь так улетает, – произнесла тётушка нерадостно, Фомку завидя.