Читать книгу Ларгурис: Бог в камне - - Страница 1

Глава I. Доклад языком

Тронный зал Солнечной Царицы был высечен из единой глыбы обсидиана. Стены, отполированные до зеркального блеска, отражали трепещущее пламя тысяч факелов, но не светили – а поглощали его, делая зал похожим на лоно ночи, лишь изредка прорезаемое кровавыми отсветами. Воздух был тяжел от запаха ладана, мирры и сухого песка пустыни, принесенного на сандалиях тех, кто приходил с докладом и исчезал навеки…

Анксунамун восседала на троне из черного базальта и слоновой кости. Её трёхметровое тело, обнаженное, и украшеное золотыми украшениями как и подобает божеству, являло собой вершину невозможной гармонии. Узкие, почти хрупкие плечи, тонкая талия, плавно перетекающая в роскошный изгиб широких, сочных бёдер. Грудь, небольшая и высокая, с тёмно-бронзовыми, набухшими сосками, едва колыхалась в такт её медленному дыханию. Кожа сияла, будто её отполировали маслами и солнечным закатом, каждый мускул под ней был виден в момент легкого движения – живая карта власти. Её лицо, обрамленное иссиня черными волосами, и тонкими золотыми нитями, было прекрасно и жестоко.

Пухлые, чувственные губы были слегка приоткрыты, а золотые глаза, лишенные зрачков, горели холодным внутренним светом, обозревая её вечное царство.

У подножия трона, застыв в идеальном безмолвии, стояли ряды её солдат – золотых скелетов Нежети. Они не дышали, не моргали. Только искры в пустых глазницах мерцали, отражая пламя.

Каждая из этих искр – душа, некогда пылавшая страстью в человеческом теле, теперь навеки заточённая в драгоценную темницу служения.

Гулкий звук массивных бронзовых дверей, медленно расходящихся, нарушил ритуал тишины.

В проеме, залитый кровавым светом факелов, стоял один из Нежети. Но он был не как все. На его черепе покоилась простая, но величественная золотая корона с выщербленным зубцом – трофей, добытый в забытом уже походе.

Его позолоченные кости были испещрены тончайшими царапинами, словно письменами, повествующими о бесчисленных битвах. В его осанке читалась не просто покорность, а сдержанная, костяная выдержка.

Это был Костиэль. Он вернулся, с очередного задания своей Богини.

Он прошел по длинному черному коридору, его шаги отдавались лязгом металла о камень – размеренным, неспешным барабанным боем. Он не смотрел по сторонам. Его пустые глазницы были прикованы к сияющей женщине на троне.

Он остановился в десяти шагах от трона, как того требовал протокол. Медленно, с достоинством воина, а не раба, опустился на одно колено. Костяные пальцы сложились в особый знак – «задание исполнено, враги повержены».

Анксунамун наблюдала за ним. Её золотые глаза сузились. Костиэль её любимая игрушка, которая развлекала её веками. Она помнила ярость, с которой он сражался за неё века назад. Помнила его последний вздох, когда он изливал свою жизнь и душу в её ненасытное лоно. Он был одним из лучших.

И теперь один из самых безмолвных.

– Костиэль, – её голос прокатился по залу, низкий, вибрационный, заставляющий дрожать самое вещество воздуха. – Ты уничтожил культ Анала в оазисе Алана? Ты принес мне их сердца?

Он не мог ответить. Он мог лишь кивнуть. Его череп склонился в подтверждении.

Царица медленно поднялась с трона. Её движения были подобны течению лавы – неумолимые, исполненные скрытой мощи. Она сошла с возвышения, и её тень накрыла золотой каркас, стоявший на колене. Разница в размерах была подавляющей. Она была богиней, а он – её украшением.

– Доклад, – прошептала она, и в этом шёпоте была сталь.

– Я хочу слышать подробности. Каждый удар. Крик каждого жреца.

Он поднял свой череп, искры в глазницах метнулись в немом вопросе. Как? Он не владел голосом. Его уста были лишь костью.

И тогда Анксунамун улыбнулась. Это была улыбка кошки, решившей поиграть с мышью прежде, чем её сожрать.

Она шагнула вплотную. Запах её – смесь священных масел, женской плоти и озоном пахнущей магии – ударил в его несуществующие ноздри фантомным ударом. Она провела длинным, заостренным ногтем по его лобной кости, под короной. Золото издало тихий, печальный звон.

– Говори, – приказала она, и её приказ был заклинанием. – Используй то, что я дам.

Она взяла его за череп обеими руками. Её пальцы, сильные и прохладные, обхватили золотую сферу. И без малейшего усилия, с абсолютной властью, она наклонила его голову назад, принудив «взгляд» упасть вверх, на чернильный свод зала.

Затем она встала над ним. Её широкие, совершенные бедра оказались прямо перед его лицом Он видел смутный, божественный силуэт на фоне огней. Видел тень между её ног…

И она опустилась.

Её половые губы, пухлые, тёмно-бордовые, влажные от её вечного, ненасытного возбуждения, коснулись того места, где у него должны были быть рот и нос. Контакт был шокирующим. Не температура, не текстура – а само значение. Это было падение, профанация, высшая милость и глубочайшее унижение в одном акте.

В тот же миг в его челюстной кости вспыхнула агония и блаженство. Магия, тёмная и сладкая, хлынула по невидимым каналам. Он почувствовал давление, распирание, рождение плоти из ничего. Между его зубов возникла тяжесть, тепло, влажность. Язык. Грубый, живой, настоящий язык с сенсорами на кончике, помнящий вкус вина, крови и поцелуев.

– Говори, – повторила она, уже сидя на нём всей тяжестью своего божественного тела, прижимая его лицо к своей сокровенной плоти.

Он был погребен в ней. Его мир сузился до этой вселенной: тёплой, шелковистой, солёно-сладкой. Запах был густым, пряным, опьяняющим. Он не мог дышать – ему и не нужно было. Он мог только чувствовать. И «говорить».

И Костиэль начал свой доклад.

Кончиком вновь обретенного языка, с невероятной, мучительной нежностью, он коснулся внешней складки её половых губ. Провёл по ней сверху вниз, медленно, как писец выводит первую линию иероглифа на папирусе. Он почувствовал, как под его прикосновением она набухает, становится ещё более влажной.

«Я… шел… по… пескам…» – каждая мысль, каждое слово обретало форму не в звуке, а в движении. Его язык скользнул между губ, нашёл бутон клитора, спрятанный под капюшоном, и описал вокруг него крошечный, точный круг.

«Они… ждали… в… тени… пальм…» – он углубился, его язык проник на сантиметр внутрь её влагалища, ощутив первые, бархатистые складки горячей плоти. Он вытащил его и снова провел по всем доступным ему внешним областям, покрывая их тонким слоем его собственной, вновь рожденной слюны.

Анксунамун издала тихий, похожий на рычание звук. Её бёдра слегка подались вперед, прижимаясь к нему сильнее. Она слушала. Она слушала кожей, нервами, каждой порой.

Он продолжал, его послание становилось увереннее, яростнее. Его язык стал инструментом повествования. Короткие, отрывистые толчки внутрь означали удары копья. Широкие, размашистые движения по всей её промежности – описание засад и переходов. Виртуозная, дрожащая игра с её клитором передавала ярость схватки.

Он «рассказывал» о том, как рубил жрецов, как их кровь, темно-красная, как гранат, смешивалась с желтым песком. Как последний из них, старый и седой, кричал имя забытого бога, прежде чем золотой клинок Костиэля оборвал его крик.

Язык был его голосом, её плоть – пергаментом, а влага – чернилами. Это была самая интимная, самая извращенная форма донесения в истории.

Анксунамун дышала все тяжелее. Её пальцы впились в его плечевые кости. Её собственная влага, обильная и ароматная, смешивалась с его усилиями. Она не просто слушала отчёт. Она переживала его. Чувствовала каждый удар, каждую смерть через призму собственного наслаждения.

И в глубине своего заточения, прижатый к источнику её божественности и разврата, Костиэль чувствовал не только задание. Он чувствовал воспоминание. Смутный, как мираж, образ: не костяные пальцы, а пальцы из плоти, сжимающие не копье, а её бедра. Не холодное золото, а горячее, живое тело, прижимающееся к её трёхметровой роскоши. Он не просто служил. Он желал. И это желание, тихое и яростное, текло вместе с его «речью», впитывалось в её кожу, проникало глубже магии, которой она сковала его душу.

Когда его рассказ подошёл к концу – финальным, долгим, вибрирующим движением языка, имитирующим последний, победный взмах меча, – Анксунамун замерла. Затем содрогнулась. Глубокий, грудной стон вырвался из её пухлых губ и эхом раскатился по обсидиановому залу. Её внутренние мышцы сжались в серии мощных спазмов вокруг его лица и языка, омывая его волной её экстаза.

Наступила тишина, нарушаемая только её тяжелым дыханием.

Она медленно поднялась с его лица. Её кожа там блестела, смесью её соков и его усердия. Золотые глаза смотрели на него сверху вниз, и в них, помимо удовлетворения, мелькнула тень любопытства, острой как лезвие бритвы.

Язык во рту Костиэля исчез так же внезапно, как и появился, оставив после лишь фантомную память о вкусе и жгучую пустоту.

– Хороший доклад, мой верный Костиэль, – прошептала она, проводя влажным пальцем по его короне. – Твой язык красноречив. Я думаю, ты заслужил более… продолжительную аудиенцию. Приди ко мне в покои, когда сменится стража.

Она повернулась и, не оглядываясь, пошла к трону, оставив его на коленях в луже её благоухающего следствия, с огнем в костяной груди и с новой, опасной мыслью в заточенной душе.

Его доклад был закончен. Но его история – только начиналась.