Читать книгу Иван да Марья - - Страница 1

Повесть.

Гляжу в озёра синие,

полях ромашки рву, Зову тебя Россиею, Единственной зову. Спроси, переспроси меня – Милее нет земли. Меня здесь русским именем Когда-то нарекли.

Гляжу в озёра синие,

полях ромашки рву, Зову тебя Россиею, Единственной зову. Не знаю счастья большего, Чем жить одной судьбой: Грустить с тобой, земля моя И праздновать с тобой.

Красу твою не старили Ни годы, ни беда, Иванами да Марьями Гордилась ты всегда. Не все вернулись соколы – Кто жив, а кто убит… Но слава их высокая Тебе принадлежит.

Красу твою не старили Ни годы, ни беда, Иванами да Марьями Гордилась ты всегда. Не знаю счастья большего, Чем жить одной судьбой: Грустить с тобой, земля моя И праздновать с тобой.

Текст – Игорь Шаферан, композитор – Леонид Афанасьев.

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю – погоняю, -

Что-то воздуху мне мало, – ветер пью, туман глотаю,

Чую с гибельным восторгом: пропадаю! Пропадаю!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Вы тугую не слушайте плеть!

Но что-то кони мне попались привередливые, -

И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

Я куплет допою -

Хоть немного еще

постою на краю!

Сгину я, меня пушинкой ураган сметёт с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром.

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони!

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Не указчики вам кнут и плеть!

Но что-то кони мне попались привередливые, -

И дожить не успел, мне допеть не успеть.

Я коней напою,

Я куплет допою -

Хоть немного еще

постою на краю!

Мы успели – в гости к Богу не бывает опозданий;

Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?

Или это колокольчик весь зашёлся от рыданий?

Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Умаляю вас вскачь не лететь!

Но что-то кони мне попались привередливые…

Коль дожить не успел, так хотя бы допеть!

Я коней напою,

Я куплет допою -

Хоть немного ещё

постою на краю.

Высоцкий В. С.

Часть 1.

Мария.

Раннее осеннее утро обычного российского города-миллионника одаривало горожан безветрием и теплотой, солнце, хочешь ты этого или нет, медленно карабкалось к своему зениту по безоблачному голубому небу, птички не пели, понимая, что осень на дворе, коровы не мычали, потому что в городе выпаса нет, и только лужи на неровном асфальте напоминали о вчерашнем дожде. Мария торопилась и, обходя очередную лужу, постоянно ускорялась до следующей, при этом не совсем понимая почему и зачем она это делает, а именно то, что так поспешает на работу, ведь времени до начала было ещё ох как предостаточно, да и до самой работы рукой подать, более того, если вдруг случится и она придёт слишком рано, то сто процентов упрётся в закрытую дверь, ведь парикмахерская, кстати такое же слово и на вывеске над входной дверью, открывается ровно за пять минут до девяти часов, – железное правило, которое Евдокия Парамоновна завела для себя, как заведующая и надо сказать соблюдала его неукоснительно, а также и для всех остальных работников, коих в каждой смене было по три сотрудника.

«Ничё, ничё, – зачем-то то ли утешала она себя, то ли подбадривала, – приду пораньше, посижу на лавочке, подышу на свежем воздухе, переведу дух, настроюсь психологически и…, как там ещё, ах да – морально тоже настроюсь, и уже после всего этого полнейшего настроя и положительной накачки я, вся как отлаженный часовой механизм, приступлю к служебным обязанностям. Хотя…, – она даже остановилась на мгновенье, – с какого ляду мне отлаживаться, я и так давно вся напрочь отлажена и нечего тут… и про настрои там всякие тоже…»

И Мария, набрав побольше воздуха в грудь, бодро сделала шаг вперёд, чтобы дорогу осилить, продолжив движение по намеченному с утра плану, однако следующий, второй шаг, она так и не сделала, как-то не получилось. Она смотрела впереди себя и, к своему удивлению, на пустынном тротуаре, перед её взором, вдруг образовался мальчик, лет эдак девяти-десяти, при этом она отчётливо помнила, что ещё мгновенье назад впереди себя горизонт был чист, но в тоже время она, как истинная атеистка готова была поклясться, как на Библии, так и на Коране и даже на конституции Российской Федерации в том, что всё происходящее перед её глазами было на самом деле реально, никакой мистификации или галлюцинации. Если Мария опешила, то значит не сказать ничего, в добавок ко всему из её головы напрочь ускользнула мысль о своём долге, как трудового гражданина, зато её тут же заменила другая мысль, а именно присмотреться к этому, непонятно откуда взявшемуся, мальчугану и если получится, то разобраться в этом феномене. – «И так, первое моё впечатление, а за ним и вывод: с виду ничего необычного, или чего-то особо привлекающего, школьник как школьник – белая рубашка, брючки, пиджачок да ранец на плечах размером, имеется ввиду высоту, под стать самому владельцу, а вот ботиночки-то не по погоде чистые, как будто и луж на дороге для него не существовало. Вот уж это нам интересно.» – Разгадка между тем объяснилась быстро и просто. Мальчишка не только лужи аккуратно обходил, но он ещё и перед каждой трещиной, рассекающей тротуар поперёк, останавливался и, предварительно её изучив, также аккуратно переступал через неё начиная именно с левой ноги и этот процесс, по-видимому, доставлял мальчугану большое удовольствие. – «Ну прям как по минному полю идёт.» – вдруг мелькнуло у неё в голове.

Мария глядела на всё это действо уже с нескрываемым любопытством, а желание дождаться развязки всё больше и больше овладевало ею. – «Боже мой, а ведь не так давно, кажется, как будто вчера, – она вдруг вспомнила своё детство, – и я вот также, переступая через трещины на асфальте, опаздывала на первый урок. – А может быть и мне, грешным делом, пошалить чуток, – Мария улыбалась, чуть склонив голову. – Ну-у-у… нет, конечно же нет, в сторону эти, хоть и приятные воспоминания, на работу надо идти, на хлеб насущный себе зарабатывать, вот это более чем реально, вот о чём в данную минуту надо думать и чем заниматься, а не…, да и пареньку, мне кажется, желательно поторопиться, ведь он, – она глянула на наручные часы, – явно опаздывает к первому уроку.» – Мария, без всяких там предварительных раздумий, решила поговорить со школьником и напомнить ему о школьной дисциплине, об образовании, о глубоких знаниях и об его месте в будущем обществе, но не получилось, потому что из-за её спины, как чёрт из табакерки, выскочила пожилая женщина и, подбежав к мальчугану, схватила его за шиворот.

– Что ж ты за негодник-то такой, – тут нерадивому школьнику прилетел первый подзатыльник, – время-то уж вон сколько, а ты тут в классики вздумал играть, ещё не напрыгался? – последовал второй и, на этот раз, последний подзатыльник.

– Бабушка, а можно я на первый урок не пойду? – мальчуган, сделал вид, а может быть действительно не почувствовал подзатыльники на своей голове.

– Как так – не пойду?

– Ну так, не пойду и всё.

– И что, совсем, совсем не пойдёшь?

– Конечно, совсем!

– Ванечка, дорогой мой, любимый, да как же такая пакость в голову-то твою светлую прилезла, да как же такое вообще возможно, чтобы на урок и не ходить, – всплеснула руками бабушка.

– Там учительница строгая и всё время ко мне придирается, на каждом уроке спрашивает.

– Что ты там бурчишь себе по нос, сейчас же подними голову и посмотри мне в глаза, – внучек вздохнул тяжело, но приказ выполнил, – пойми, Ванечка, учительница не может придираться, ну, никак…, да ей просто директор запрещает это делать.

– Ага…! Директор в кабинете у себя сидит и, поэтому ничего не видит и не знает, а она придирается.

– Экий ты неразумеха, да ведь ты у неё навроде палочки-выручалочки.

– Ну, да…, как это?

– Всё просто Ванечка. Иногда учитель задаёт такой трудный вопрос, на который никто в классе ответить не может, а сама она ответ давать тоже не имеет права, так как по школьным правилам ученики сами должны додумываться до правильного ответа и вот чтобы не терять драгоценное урочное время на расспросы всех остальных, в поисках того, который смог бы ответить, она и привлекает тебя, так как уверена в том, что ты всегда её выручишь и ответишь правильно.

– Ага-а…, а почему тогда у меня в журнале только тройки?

– Э-э-э…, ну как почему…, – пришлось бабушке прикусить нижнюю губу, призадуматься и постараться вспомнить о чём в таких случаях говорил сам Макаренко, и после недолгого аналитического штурма она выдала, – наверное ты не на все вопросы отвечаешь правильно, то есть в основном ты отвечаешь правильно, но не совсем так как надо.

Ванечка долго чесал тыковку, стараясь понять смысл бабушкиного ответа, однако спорить больше не стал и, в конечном итоге, мудрого родственника послушался, после чего, уже не разбирая дороги, побежал в школу.

Вот так, нежданно-негаданно для себя, Мария и стала невольным зрителем маленького отрывка из большой семейной мелодрамы, случившийся на бульваре городском, а когда бабушка и внук скрылись за поворотом поняла, что сама уже безнадёжно опоздала на работу.

Евдокия Парамоновна не ругалась и даже бровью не повела, зато вместо этого на её лице отчётливо читалось глубочайшее удивление и непонимание. Губы её беззвучно и еле заметно шевелились, формируя вопрос, который никак не складывался в приличную фразу, но после непродолжительных усилий и видимо испробовав все варианты, заведующая выдала сверхсодержательную и глубокомысленную фразу, в которой она сконцентрировала всё, что она думала о Марии.

– Как!?

– Сама себе удивляюсь, – Маша присела на стул, стоявший рядом со столом заведующей, – никогда такого не было, ну, вы то меня знаете, как никто другой, мы же с вами с самого начала, ведь так же? – Парамоновна утвердительно кивнула головой, – а тут та-ко-е…, рассказать, не поверите.

– Ты говори-говори, а мы подумаем верить тебе или нет, – заведующая перешла на шёпот, – успеешь поди, пока клиента на тебя ещё нет.

После таких слов абсолютно все до единого, все две головы мастеров, а также и две остальные головы сидящих в креслах клиентов одновременно повернулись в нужную сторону, после чего мастерам пришлось в принудительном порядке, прямо обеими руками, возвращать эти любопытные головы в исходно-правильное положение и фиксировать их.

– А вдруг не успею? – запереживала Мария.

– Маша, говори погромче, – прозвучал голос мастера Алисы, кресло которой стояло в глубине зала у окна.

– Ой, ну прямо и не знаю, как поступить, – и Мария перешла на шёпот, но на такой, что, наверное, сама себя слышала с трудом, – Евдокия Парамоновна, давайте я всё на пересменке обскажу: во-первых, – торопиться не нужно будет, во-вторых, – мне будет спокойней, а в-третьих – все смогут послушать.

– Ты, Машуня, правильно рассудила, – поддержала коллегу мастер Екатерина, – не будем торопиться.

– Мы потерпим до пересменки, – вставила свои пять копеек Алиса.

Заведующая, как умудрённая опытом женщина, выдала на-гора гениальный стратегический ход и таки разрешила Марии незамедлительно приступить к работе, в чём и не ошиблась, так как буквально через пару минут в салон зашёл очередной клиент.

Рабочее место Марии располагалось в центре зала, хотя залом эту небольшую комнату можно назвать только с большой натяжкой, где слева у окна стояла за своим рабочим креслом уже известная нам – Алиса, а справа от Марии трудилась Екатерина Васильевна. Теперь немного к портрету о работниках: Евдокия Парамоновна – заведующая, хотя, наверное, правильней было бы называть её заведующим, женщина в годах, правда в каких мы не скажем и портрет описывать не будем, только уточним, что её приработок в этой парикмахерской гораздо больше чем её пенсия; Алиса – молодая фотомодель с идеальным лицом, как на обложке глянцевого журнала, с точёной фигурой и приятным нежным голоском, а поэтому никто, в этом маленьком коллективе, не понимал, что она вообще делает в этой заштатной парикмахерской, ведь ей давно уже судьбой предначертано было блистать на разных подиумах и жить, самое малое, на Рублёвке, купаясь в славе, удовольствиях и обожании своего мужа-кормильца; что же о Екатерине Васильевне, то тут всё гораздо приземлённее – мать двоих детей, работа в две смены и этим всё сказано, былая красота увядала прямо на глазах, ведь против природы не попрёшь, а на пластического товарища денег не то что не хватало их просто не было сейчас и не будет в будущем, зато утончённый вкус никуда не делся, от того и вид её был безупречен, начиная от причёски и кончая сменной рабочей обувью, и, конечно же, никак нельзя обойти стороной её большие, ясные и красивые глаза, с горящим в них ещё тем самым огоньком, к которому если присмотреться, то уже точно никогда больше не можно будет от него оторваться.

Работа шла своим чередом, желающих окультурить свои головы было предостаточно, как клиентов мужского пола, так и женского, и поэтому отвлекаться на посторонние мысли ни у кого времени не оставалось. Так и работали наши мастера в прямом смысле слова не покладая рук, а поэтому не успели они опомнится ан смена-то уж благополучно закончилась. Мария, как заведено внутренним распорядком, ушла в подсобку, чтобы умыться, переодеться и вообще – привести себя в другое состояние, однако, когда она вышла из подсобки, то чуть не ахнула от увиденного зрелища. Стол Евдокии Парамоновны был развёрнут и поставлен вдоль стены, а между стеной и столом, полукругом, словно в театральном партере, устроились слушатели и зрители в одном лице: в центре – Парамоновна, по правую руку – Алиса и Екатерина, а по левую – два новых мастера, пришедших на смену и обо всём уже предупреждённые. Лица зрителей излучали полную поддержку, понимание и желание внимательно слушать не перебивая. Мария обвела взглядом присутствующих, далее обошла взглядом салон, приостановилась на входной двери, а после, и уже окончательно, остановилась на заведующей.

– Я повесила вывеску, что у нас сан-час, – поспешила предупредить Парамоновна, отметив задержавшийся взгляд Марии на входной двери, – Я надеюсь часа нам хватит?

– Вы что, это всё серьёзно!? – Мария отмахнулась, – да ну вас, какой час, какие рассказы, всё это пустое и не заслуживает абсолютно никакого внимания.

– Ты время не тяни, – вмешалась Алиса, ёрзая от нетерпения на стуле, – а мы уж сами решим, что там пустое и чего не заслуживает внимания.

– Девчонки, ну правда, давайте как-нибудь в другой раз, – без всякой надежды в голосе Мария всё-таки ещё надеялась отмазаться, – соберёмся как-нибудь…, после работы…, в ближайший праздник и за рюмкой чая поговорим…, договорились? Понимаете, я тороплюсь и за мной должны вот-вот приехать.

– У нас тоже дома семьи ждут, – вступилась за коллектив Екатерина, – и чем дольше ты тянешь, тем голоднее будут мои дети.

– Ладно, – Мария сдалась на милость большинства, – видимо спорить с вами – себе дороже, но только я быстро и саму суть, – она села в кресло, специально поставленное для неё перед столом.

Начала Мария свой рассказ неторопливо, даже можно сказать с некоторой неохотой, подолгу обдумывая каждую следующую фразу, но, мало-помалу, войдя во вкус она вдруг с некоторым удовольствием обнаружила в себе талант рассказчика и ей это понравилось. Закончив рассказ Мария так и не подвела какого-нибудь маломальского итога, на который, наверняка, рассчитывали слушатели.

– А я ничего и не поняла, – разочарованно промямлила Алиса, – в чём фишка-то?

– И я, тоже как дура, повелась, – поддержала коллегу Екатерина, – чего хотела услышать…? хоть тресни никак не пойму, – и посмотрев на часы, подытожила, – наверное уже не успею ребятам обед разогреть, придётся доченьке позвонить, пусть выручает как обычно.

Остальные коллеги высказались примерно в том же духе. Всеобщее нарастающее напряжение, своим очередным гениально-стратегическим ходом, сняла опять-таки Парамоновна, приказав заступающим на работу – на работу заступить, а закончившим работу быстро освободить помещение, однако своё мнение на счёт признания Марии высказывать не торопилась и не от того, что оно это мнение ещё не сформировалось, нет, просто жизненный опыт интуитивно подсказывал, что есть смысл подождать.

И снова день продолжился в своём обычном режиме, таким привычным, понятным и прогнозируемым, что даже скучно о нём рассказывать.

Все переживания Марии остались там, внутри парикмахерской, а на выходе она просто чуть-чуть нервничала, подёргивая плечом, это давняя дурацкая привычка, мешающая ей по жизни и иногда доводящая её до бешенства, но почему-то никак не проходившая. – «Ведь он ждёт и поди уже долго ждёт, а заставлять ждать – это так не хорошо, тем более того, от вида которого у неё в душе происходит такой трепет, что в пору одевать корсет, а то того и гляди сердце разорвётся на части.» – А он действительно ждал, смирно сидя на скамейке, рисуя прутиком что-то на вытоптанном грунте, окружавшим скамейку в радиусе пару метров и по всему его виду незаметно было, чтобы он как-то нервничал или у него тоже что-то трепыхало в груди.

– Коля! – окликнула ожидавшего Екатерина.

Парень поднял голову, секунду присмотрелся, как будто оценивал это явление, затем натужно улыбнулся, отбросил прутик и направился к той, которая его окликнула.

– Привет! – Николай приобнял девушку и легонько отметился губами в её щёчку, – а я подошёл…, смотрю вывеска – «сан-час», а ты не предупреждала, что у вас был намечен сан-час, а значит, размышлял я, ты там внутри и ещё не выходила, пришлось пристроится вон на той скамеечке.

– Пойдём уже, а то я с утра чего-то так подустала, – Мария оперлась на любезно предложенную руку, – ты, как обычно, на машине?

– Как раз сегодня я пешком.

– А что так?

– Загнал на станцию передние стойки поменять, ну и продиагностировать заодно, чтобы наперёд не переживать.

– Очень хорошо, я в том смысле, что и машину подремонтируешь и мы, в коем веке, погуляем спокойно и не торопясь, смотри какая погода нынче, настоящее «бабье лето».

Про утреннее происшествие, хотя вернее будет сказать – событие, Мария решила Николаю не рассказывать, опасаясь за его неправильную реакцию, – «кто его знает, ещё подумает, что у меня крыша поехала». – Шли не торопясь, даже можно сказать медленно, – тактическая уловка Марии, и она очень досадовала, что дом её так недалеко от работы.

– Может в кафешку зайдём, перекусим чего-нибудь и выпьем… безалкогольного? – Мария взглянула в глаза спутнику с надеждой на понимание.

– Да ну её тем более, что там запах такой тошнотворный, того и гляди вывернет всё оплаченное и проглоченное наизнанку.

– Хорошо, тогда посидим в беседке в скверике возле моего дома.

– Ну, а почему бы и не посидеть, давай посидим.

– Не надо сквер, ну его, пошли ко мне, кофейку выпьем, торт попробуешь, я вчера такой торт вкусный испекла пальчики оближешь.

– Нет к тебе точно не пойду, торт, конечно, хорошо, но…

– Ты опять за своё, ну мама-то тут причём? Хватит уже на неё кивать, ведь она же не виновата, что по своей инвалидности не может, вот так сходу, в кино сходить или подругу навестить, и потом, в отличие от тебя, она очень терпимо к тебе относится, считая тебя хорошим человеком.

– Это она сама тебе об этом сказала?

– Да, вот так самолично и призналась мне однажды, о чём я, заметь, её даже не просила.

– Маша, ты не злись, пожалуйста, а войди в моё положение…, – Николай взял Марию за плечи и легонько сдавил их, от чего её плечи сдвинулись как по горизонтали, так и по вертикали, – вошла…? – Мария слегка кивнула головой в знак согласия, – мы, с твоей мамой, уже обо всём, о чём только можно подумать, давно переговорили, в моей голове закончились темы для светских бесед, всё…, полное опустошение, и теперь, в свою очередь, я тоже хочу тебе признаться, также не по принуждению, а по собственной инициативе – твоя мама очень хороший человек, но пойми, я не могу сидеть напротив неё и умно молчать, изображая на своём лице полное понимание её ответного молчания!

– Ладно, только не кричи, давай возьмём тачку и поедем к тебе, надеюсь твои предки ещё не возвратились из-за границы? или сквозанём на дачу, там-то уж точно нас никто не увидит.

– Нет, ни одно, ни другое, ни третье, – Николай продолжил движение, приобняв Марию за талию, – сейчас я провожу тебя до дома, а потом поеду в салон, где самолично проконтролирую ремонт.

Возразить, настоять на своём, или каким-то способом отговорить его Мария не могла, хотя желала этого всем сердцем. По-видимому, и скорее всего, как сокрушалась её мама, ей чего-то не хватало в её безвольном характере: то ли настойчивости, а может капелюшечки наглости в хорошем смысле слова. Однако она могла возразить ему и даже что-то потребовать, нахмурив брови и топнув при этом ногой, но только где-то там, в затерявшихся глубинах своей души, ну а на поверхности… на поверхности выходило как обычно – полное согласие во всём, полное послушание и беспрекословность. Именно такие моменты были самыми тяжёлыми в её жизни и непреодолимыми, так думала Мария, но…, как показали дальнейшие события, – ошибалась.

Она не стала звонить, а открыла дверь своим ключом, стараясь не производить большого шума, но когда дверь открылась, то на пороге опираясь левой рукой на палку-костыль, или как их ещё называют локтевой костыль, её уже встречала мама. Лучше бы она не улыбалась своей такой доброй, лучезарной улыбкой, лучше бы просто помахала рукой из комнаты со своего кресла, так было бы легче, но видя её в данную минуту перед собой Мария чуть не разрыдалась, и ей пришлось проявить не дюжую силу воли, чтобы, подавив не к месту возникшие чувства, изобразить на лице ответную улыбку.

– Ну вот и я, не прошло и пол дня, – Мария обняла маму, – как это ты меня услышала, ведь я так тихо-тихо.

– Сердце чего-то ёкнуло, и я на часы, а там как раз то время, когда ты должна подойти, так я, на всякий случай, двинулась в сторону двери и, как видишь, удачно.

– Ну, и правильно, что твоё сердце ёкнуло в нужный момент и мне приятно вперёд увидеть тебя, а не…

– И чего бы тебе не хотелось увидеть?

– Как чего…, – Мария поняла, что в своих чувствах где-то чуток перемудрила и от этого у неё опять дёрнулось плечо, – например пустую и бездушную прихожку.

– Да, будет тебе умничать, клиентов что ли много было? – мама поняла всё, но мама была мудрой, сильной и тактичной женщиной.

– Как обычно, – Мария сняла туфли и надела домашние тапочки, – поставь, пожалуйста, чайник и, пока я мою руки, торт из холодильничка достань, что-то сладкого захотелось.

– Чайник я поставлю, а вот со сладким я попрошу тебя обождать.

– А что случилось, к нам должен прилететь Карлсон? – Мария, а за ней и мама, прошли на кухню.

– Нет, Карлсон обещался только на следующей неделе, – мама наполнила электрочайник водой, но на подставку не поставила, – с минуты на минуту мастер должен прийти, гардину в зале починить, и если ты ещё не забыла, то у нас один её край лежит на полу. Давай потерпим, дождёмся, когда он починит и после, на радостях, отметим это дело за сладким десертом. Как тебе такой расклад?

– Расклад как расклад, Карлсона жалко, торт до его прилёта не доживёт.

– Ничего страшного, – довольно бодро произнесла мама, – мы ему новый испечём, а ещё вареньем угостим.

– Между прочим, мамулечка, где ты нашла этого мастера?

– В интернете, где же ещё, там есть такая услуга, которая называется – «муж на час», вот я и выбрала самого авторитетного, надёжного, а также профессионального.

– Прикольная услуга, – «муж на час», интересно было бы уточнить, а кроме ремонтных услуг, муж этот, другие услуги оказывает?

– Маша…, ну что за намёки в моём присутствии, а, впрочем, когда он придёт, то ты сама у него эту тему уточни.

– А ты, разве не уточняла?

– Как-то в голову не пришло.

– А зря…, ну да ладно, а теперь вопрос по твою душу: заварка из листового или чай будем пить с одноразовыми пакетиками? – и куда чего девается, ещё минуту назад Мария изнывала от уныния, а тут раз и от этого уныния след простыл, а вместо него какая-то лёгкость на душе, а за ней и во всём теле, – не сочти меня за зануду, но всё же объясни мне один феномен, как ты, только по одному голосу в телефоне, определила надёжность мастера, а более того его профессионализм и авторитетность?

– Эх-х-х…, молода ты ещё и многого не разумеешь…, а чай я перед твоим приходом запарила.

– Ну, конечно, куда уж нам крестьянским дочерям.

Словесную семейную баталию прервал звонок, и как оказалось, того самого мастера по мелкому ремонту. Дверь, по понятным причинам, открыла Мария и увидела то, что и предполагала увидеть: солидного мужчину в годах, но видимо ещё не пенсионер, хотя, на первый взгляд, определить с достоверной точностью было невозможно, одет просто, но не по рабочему, в руках спортивная сумка с инструментами, а с чем же ещё, и самое главное, что не ускользнуло от профессионального взгляда Марии, так это аккуратная стрижка на голове, как будто только что из под машинки парикмахера. Мастер смотрел прямо, не отводя взгляда, слегка улыбаясь, и Мария, в свою очередь, словно позабыв все слова, так же, не отводя взгляда, улыбалась в ответ. Первым это наваждение прервал мастер-ремонтник.

– Я, конечно, извиняюсь, но мне бы зайти, раз уж вы меня вызвали. Вот здесь у меня адрес, – он достал из брючного кармана клочок бумаги и прочёл, ведя пальцем по списку, – первый, значит, у нас адрес по моему списку, – это Чокана Валиханова, следующий на Нейбута, а ваш, вот, последний, – проспект Карла Маркса 49. По вашему отрицательному возражению и многозначительному молчанию мне становится понятно, что я не ошибся. Я тот, кого вы вызывали, – муж на час, – мужчина посмотрел на номер квартиры, затем снова заглянул в свой листок и добавил, – всё точно, как в заявке и номер квартиры совпадает, – теперь его улыбка стала ещё шире, – так вы позволите?

– Ох, что же это я, – словно очнувшись от гипноза, Мария отступила пару шагов назад, – пожалуйста…, пожалуйста проходите вон в ту комнату.

Мужчина переступил через порог, затем снял свои штиблеты и обулся в специальные тапочки, предварительно вынутые из сумки.

– Итак, для начала, – всем здравствуйте, – Мария, и, выглядывавшая из-за её спины, мама ответили тем же, – теперь давайте знакомиться, Я – мастер, просто мастер, без имени и отчества, а что до обращения, то зовите меня так – товарищ мастер, а ещё меня за глаза, по-доброму конечно, называют мастер-ломастер.

– А я, Мария, можно тоже – просто Мария или Маша, а это моя мама – Лариса Георгиевна. Скажите, я может быть и не тактично навязываюсь, у меня с этим кое-какие проблемы, но почему так фамильярно, без имени и отчества, а только – товарищ мастер?

– Да не к чему вам, в данном случае, мои имя и отчество, они для вас без надобности, пустой звук, знакомство наше шапочное, продлится не более часа, потом я уйду, и вы через час, ну может быть через день даже имени моего не вспомните, я уж не говорю об отчестве. Так что оставим всё как есть.

– Ну, в таком случае к нам тоже можно обращаться также фамильярно, например – хозяюшка.

– Конечно, дорогие хозяюшки, правда ваша, однако вы уже назвали свои имена, а слово не воробей…, и поэтому, согласитесь, что в данном случае, я вас опередил, – мужчина прошёл в комнату, где без труда определил свой фронт работы.

Прежде чем приступать к работе, мастер, без надежды на положительный ответ, спросил про стремянку, но, к его удивлению, таковая тут же нашлась, что очень облегчило выполнение и без того довольно простого и лёгкого задания. Просверлив в бетонной панели дырку поглубже, мастер вставил новый пластиковый чопик и прикрутил к нему край гардины на новый более мощный саморез, тоже самое он проделал с другой стороны, хотя острой необходимости в этом не было.

– Всё, хозяюшки, принимайте работу.

Женщины, задрав головы, внимательно рассматривали углы, затем они двигали шторы от одного края до другого, дёргали их, но не сильно, при этом они морщили лоб, чесали за ухом изображая знатоков ремонтного дела.

– Товарищ мастер, а вы надёжно прикрепили? – Ларисе Георгиевне не давал покоя именно этот вопрос, да и вообще, думала она, нельзя же вот так сразу хлопать в ладоши, надо же для приличия хоть к чему-нибудь придраться.

– Навечно, не дальше не ближе, – вот такой был дан ответ.

– Тогда будем рассчитываться, – Лариса Георгиевна достала из кармана халата кошелёк, – сумма такая же как мы обговаривали по телефону?

– Точно такая, как мы с вами и обговаривали, однако денег я с вас не возьму.

– Я не поняла, – никак не ожидая такого поворота событий Лариса Георгиевна так и застыла с кошельком в руках, – денег не возьмёте нисколечко?

– Ни копеечки, – мужчина поспешил успокоить взволнованных хозяюшек, столь неожиданным поворотом, – ну сами посмотрите, за что тут брать деньги. Не знаю, может быть, кто-то и решился бы взять деньги за такую работу, может быть, но только не я, потому что лично мне было бы стыдно разводить, не подкованных в технических делах клиентов, тем более в женском обличии.

– Теперь и я не знаю каким образом мне развести вас, чтобы уговорить взять деньги, – сокрушалась Лариса Георгиевна, – ну согласитесь, ведь работа всё-таки была произведена? Пусть она для вас небольшая и не очень трудозатратная, но для нас-то она настолько важна, что, только одним вашим движением, снимает нам кучу неудобств.

– Вы, как женщина, абсолютно правы, однако я настаиваю, что работа работе рознь и решения своего менять не собираюсь.

В этой патовой ситуации на выручку к маме подоспела Мария.

– Товарищ мастер, здесь у нас возникла внештатная ситуация, так сказать застарелая проблема, и я прошу вас помочь нам поучаствовать в ней вместе с нами.

– А что случилось?

– Пройдёмте на кухню, где я вам всё покажу и объясню, – Мария ловко произвела манёвр и оказалась позади мужчины, это на тот случай, чтобы он не смог дать задний ход.

– Раз такое дело…,

Мария, шедшая за мастером, успела задержать, дёрнувшуюся было, маму, одновременно объясняя ей знаками, чтобы она доверилась своей дочери, не болтала лишнего и, вообще, вела себя тихо.

– Проходите, товарищ-мастер, вон к той табуреточке, которая стоит в углу за столом, так нам будет удобно с вами разговаривать и одновременно показывать, а для вас предоставится хороший обзор всей нашей кухни.

– Обзор действительно не плохой, – усаживаясь в угол, мужчина чувствовал, что где-то кроется подвох, но не мог понять, где именно.

– А теперь, дорогой товарищ-мастер, мы будем обмывать нашу отремонтированную гардину, чтоб висела она, как вы говорите – вечно, не дальше не ближе, вот поэтому-то мы не совсем обычным способом пригласили вас к столу.

– Да что вы, хозяюшки, – у мастера аж пот выступил на лбу, – спасибо за приглашение, но…, я не употребляю спиртного, ни дома, а уж тем более на работе.

– Я уверена, то, что мы вам предложим пьют абсолютно все, и дома и на работе, – Мария обняла маму, которая, конечно же, всё поняла, – мы будем пить чай с тортом, испечённый самолично вот этими самыми рученьками.

– Ох-х-х…! – облегчённо выдохнул мастер, – ну теперь-то мне ваш хитроумный замысел понятен, а тактический ход с посадкой меня в этот дальний угол просто великолепен, – от лёгкого волнения мастер никак не мог вытащить салфетку из подставки, чтобы вытереть пот, – что уж тут говорить, теперь я ваш пленник, и чтобы освободиться из этого заключения нужно принести себя в жертву, – он поднял руки вверх, – я готов обмывать вашу гардину! Дайте мне большую кружку.

Забавно и приятно было смотреть на радостные лица выпивающих, а вкусный торт окончательно раскрепостил всех и уже после первого кусочка у них завязался тёплый дружеский разговор, а между тем хозяюшки наши, сами того не замечая, преспокойненько обходились без имени и отчества мастера.

– Скажите, – поинтересовалась Лариса Георгиевна, – а вот эта работа, – «муж на час», она основная для вас или подработка?

– Не знаю, как классифицировать: с одной стороны, для того, чтобы купить себе хлеб насущный, то ремонт – это основная и вынужденная работа, хотя официально я нигде не числюсь и налоги не плачу; другая же работа, а она есть и вполне осязаема, – это творчество, не приносящее мне ничего кроме морального удовлетворения.

– Творчество…? – Мария не могла скрыть своего любопытства, – почему я задаю такой вопрос? Видите ли, я в некотором смысле тоже творческий работник, хотя работаю руками. Приятно познакомиться с коллегой, но только несколько в другой ипостаси.

– Так-то оно так, но не совсем так, как вы думаете, – мастер задумался, как будто решал: раскрываться ему перед этими совсем для него незнакомыми женщинами или пропустить этот момент, а хозяюшки, в отличие от него, расценили его молчание за конфуз, – когда я работаю над текстом, то руками я только воспроизвожу, то есть отражаю то, что рождается в моём мозгу.

– А я догадалась! – радостно вскрикнула Лариса Георгиевна и глаза её заблестели, – вы журналист или писатель, правильно?

– Если я точно не журналист, то получается, что писатель, хотя и это слишком громко сказано.

– И что же вы пишите? – Лариса Георгиевна прочно взяла в свои руки ход беседы, – я слегка перефразирую вопрос: о чём вы пишите, наверное, детективы? – и добавила со вздохом сожаления, – сейчас на детективах хорошо зарабатывают.

– Детективы я не пишу принципиально, их и так пишут все, кому не лень, в основном я пишу про любовь и немного про историю нашей страны. На своих книжках, изданных за счёт моих средства, я ни коим образом не зарабатываю, просто раздаю их людям, – мастер жестом остановил, рвущуюся в бой, маму, – я предвосхищая ваш вопрос, спешу ответить: не совсем про ту любовь, о которой вы думаете, вспоминая Наташу Ростову и Андрея Болконского или когда юноша встретив девушку всю ночь до утра пишет стихи, а про другую, более разнообразную и более глубокую. Например, про вашу материнскую и дочернюю или любовь Марии к своей профессии, а также про любовь шкодливого ученика к строгому учителю и наоборот. К глубокому сожалению, есть дети, это по счастью является исключением из правил, но они есть, которые бросают своих родителей, не способных ухаживать за собой, перекладывая эту заботу на государство, а то и просто оставляя отягощающий балласт на произвол судьбы. Вот вы, Мария, почему не переедите хотя бы на съёмную квартиру, если ваши финансовые возможности позволяют? Наверное, от того, что это и в голову к вам не может прийти, а от чего же такая простая мысль к вам не приходит? А не приходит она потому, что вы любите свою маму и заботясь о ней вам, конечно же, становится труднее физически, но зато на душе у вас радость необыкновенная. Врачи, поставившие диагноз вашей маме, утверждают, что её болезнь неизлечимая и вы приняли этот приговор как данность, приняли осознано и даже не мыслите продолжать противоборствовать этому. Да, соглашусь, может и не получится, но это только одна сторона медали, а вот на противоположной стороне этой же медали, – выздоровление. Кидать монетку, испытывая судьбу, не нужно, будем верить, что монетка всегда ляжет орлом вверх, ведь лягушка всё-таки взбила сметану в банке.

– Вам легко рассуждать, – поспешила пояснить Мария, – извините меня за резкость, но вы же не знаете всего того, что мы за всё это время испробовали. Куда мы только не ездили и у каких только светил нашей медицины мы не побывали, мы испробовали, кажется всё, всё что возможно, а результата, если мягко сказать, как не было, так и нет.

– Я верю вам, дорогая моя Машенька, и под каждым вашим словом готов подписаться, – всеми своими последующими движениями мастер явно показывал, что собирается уходить, – напоследок хочу сказать, что преклоняюсь пред вашим мужеством и терпением, но всё же, я ни в коем случае не советую вам завершать борьбу и никаких уныний, слышите – никаких, ведь уныние, это страшный грех, приводящий к общей деградации душевных и телесных сил.

– Ну что вы, товарищ мастер, – непреклонный взгляд и жёсткость в голосе Ларисы Георгиевны говорили сами за себя, – а с чего вы вдруг решили, что мы опустили руки? Как раз наоборот, мы в решительном творческом поиске, и сворачивать с этого пути не собираемся.

– Я бесконечно рад за вас, дорогие мои хозяюшки, – мастер встал, оправил брюки и двинулся на выход, где перед дверью, задержавшись на минутку, достал из внутреннего кармана своей куртки маленькую иконку и протянул её Ларисе Георгиевне, – надеюсь, что вы крещёная, а если нет, то стоит покреститься, а это икона Святителя Луки (Войно-Янецкого), я не прошу, я настаиваю, чтобы вы её взяли, а вдобавок сходили в ближайшую церковь и купили акафист святителю Луке, исповеднику, архиепископу Крымскому, это что-то вроде молитвослова, – готовность Марии тут же запомнить заковыристое название, что явно читалось по выражению её лица, мастер пресёк на взлёте, – не надо, Мария, не утруждайте себя запоминанием не знакомых для вас слов, всё равно вот так сходу не получится, я дам вам листочек на котором есть памятка, а вы, после того как я уйду, перепишите это название в свою записную книжку. А теперь лично для Ларисы Георгиевны: один раз в день, этого достаточно, хоть утром, хоть днём, а если удобно, то можно и на ночь, но обязательно читайте книжицу перед этой, стоящей напротив вашего лица, иконой Святителя Луки, – и уже исчезая за дверью, пробросил, как бы между делом, – через шесть месяцев вы забудете о своей болезни.

Дверь давно уж закрылась, а женщины как стояли, не проронив ни слова, так бы и стояли до скончания века, если бы не соседская дверь, громко хлопнувшая на площадке. Лариса Георгиевна смотрела на икону в своей руке, как в афишу коза, а в голове её была звенящая пустота.

– Мама, – выдавила из себя Мария, – а ты крещёная?

– Да, – процедила сквозь зубы мама.

– А почему так получилось, что я не крещёная? – вопрос остался без ответа, и Марии оставалось только гадать о причинах этого молчания.

До вечера в квартире Марии всё шло своим чередом: мама, сидя в своём кресле напротив среднего размера «плазмы», в поте лица работала с пультом, гуляя по программам в поисках чего-нибудь интересного. В основном её интересовали медицинские программы, разбавленные советскими художественными фильмами, а когда шла реклама, то она, с явным пренебрежительным остервенением, выключала звук. В отличие от своей мамы Мария не смотрела, как она выражалась, этот «зомбоящик», для неё было достаточно интернета, в который она входила через свой планшет и выходила из него глубоким вечером или ранней ночью. Листочек с текстом, полученный от мастера, она сунула в свою сумочку, рассудив о непрактичности переписывать текст в блокнот, по причине его скорой ненужности.

Уже лёжа в постели, а Мария стелила себе в большой комнате, считавшейся у них залом, она невольно стала перебирать в памяти прошедший день и сделала, неожиданный для себя, вывод, что день то был боле чем насыщен разнообразными событиями и не всегда мрачными.

С утра этот забавный мальчуган с его потешной бабушкой и эта сценка, ну прямо хоть кино снимай. Она всё прокручивала и прокручивала утренний эпизод, как вдруг неожиданно для себя вспомнила…, она вспомнила облик Вани: взлохмаченная, цвета скошенной соломы шевелюра, курносый нос и веснушки…, ну, конечно же, веснушки, как же я сразу не обратила на них внимание, и как-то враз у неё возникло непреодолимое желание вновь встретиться с этим Ванечкой и обязательно поговорить с ним, правда ещё не зная о чём, но она строго наказала самой себе приложить все усилия, чтобы встреча эта обязательно состоялась.

Следующее, о чём вспомнила Мария, так это о тяжёлом разговоре с Николаем и холодном расставании. Невыносимо тяжким грузом давило это воспоминание и, как следствие, сразу же мелкой дрожью стали подёргиваться плечи. Ах, как ей хотелось, чтобы расставание было не такое жёсткое и сухое, не как на дипломатическом приёме, а совсем другое: хорошее, приятное и чтоб слёзы от переизбытка нежных чувств, чтобы объятья были крепкими, а поцелуи горячими и обещания были такими реальными, что не поверить в них было бы невозможно. Большого труда пришлось приложить ей, чтобы унять эту противную дрожь, а для этого мысли свои нужно было перенести на что-нибудь другое, на что-нибудь приятное или нейтральное, например, на политику. Про политику не думалось, а про работу не хотелось, и вот, перебирая очередные варианты, сама того не замечая, она остановилась на мастере-ремонтнике, а почему именно на нём Мария объяснить себе не могла, ну остановилась и остановилась, главное дрожь в плечах унять. Долго она прокручивала этот сюжет, но ничего интересного в нём не находила, а он, как назло, также, как и эпизод с Николаем, совсем не собирался выходить из головы, хотя по времени ей уже давно пора было смотреть первый сон. И снова Марии пришлось напрягать нервную систему, чтобы побыстрее освободиться от назойливого наваждения и срочно отойти ко сну. Она, с закрытыми глазами, считала до ста, а потом до ста пятидесяти, затем мысленно пела себе колыбельные, а он, зараза, как маячил где-то вдалеке перед её взором, так и продолжал маячить. Тогда Мария, бросив никчёмные потуги, решила не сопротивляться, а, оглядываясь назад, посмотреть всё-таки чуточку повнимательней на случай с этим, как теперь ей казалось, не совсем простым на первый взгляд, рабочим, и взглянуть она решила совсем под другим углом, как бы со стороны, а вдруг она снова упустила что-то очень важное для себя. Шаг за шагом проходила она весь этот отрезок с участием мастера, и так несколько раз, и вот уже вымотавшись изрядно и истратив почти все оставшиеся силы, засыпая, ей в полудрёме послышался голос, звучащий где-то в центре головы, тихий и вкрадчивый он шептал снова и снова только три слова, – Ваня и Святитель Лука, а перед окончательным погружением в сон она вдруг спросила сама себя, – «А откуда, интересно, этот работяга узнал про Ваню?».

Утром Мария встала спозаранку, и не так, чтобы встала, а скорее всего подскочила как ужаленная, как будто диванная пружина, пробурив за ночь толстую обивку сильно впилась в её чувствительное место. По своей привычке, и даже не взглянув на старинные настенные ходики, гордость их семьи, отправилась на кухню, чтобы включить кофемашину, и, пока та напрягается, быстренько ополоснуться холодной водицей. Кофе в чашке, сама за столом, телефон-лопатник, то бишь смартфон, перед глазами, и как-то так, попивая горький напиток маленькими глотками и листая последние сообщения, она вдруг заметила, что будильник в смартфоне не отключён, а это значит, что встала она сегодня гораздо раньше, чем должен был поступить сигнал на подъём. Сокрушаться она не стала, а решила, что пусть так и будет, вспоминая при этом поговорку, – кто рано встаёт, тому Бог даёт, а раз Бог даёт, то, при избытке времени, можно переделать кучу домашних дел, накопившихся за несколько дней, благо, что на работу идти только к обеду. Не откладывая в долгий ящик и засучив рукава Мария ринулась в бой, в бой беспощадный, но не кровавый. Наши предки очень хорошо знали, а Мария помнила это очень хорошо, ей об этом кто-то говорил, чтобы отогнать хандру, скуку, уныние и плохие мысли надо просто заняться физической работой, что Мария и исполняла в данный момент, наводя порядок в отдельно взятой квартире, получая при этом истинное удовольствие от результатов своего труда. Когда всё уже было переделано, за некоторым исключением, Мария присела передохнуть, и не может быть, а выпить с определённой точностью ещё одну чашечку кофе, но уже с тортом, оставшимся после вчерашнего маленького банкета. Отрезая от торта очередной сектор, она неожиданно для себя вспомнила о мастере-ремонтнике. Она отчётливо видела перед собой его образ, но только общий, а вот деталей никак нельзя было различить. Он стоял перед ней в виде дымчатого образования, словно приведение из кинофильма, но зато она снова отчётливо слышала голос, но голос не этого мастера, а совсем не знакомый, настойчиво напоминавший ей теперь уже о молитвослове. – «Ох, ёлки-палки, молитвослов, ну конечно же его нужно срочно купить, если отложить на потом, то можно с уверенностью предположить, что потом уже руки до него не дойдут никогда, а значит по забывчивости придётся распрощаться с этой идеей нам навсегда. До работы ещё есть время, я успею заскочить в церковь, благо рядом с работой как раз такая есть.» – Мария сверилась с часами и поняла, что завтракать она будет уже на работе.

До церкви, если на трамвае, то всего пару остановок, правда ещё пешком придётся пройти с пол километра, но это сущие мелочи, и то правда, не на другой же конец города тащиться, а так, можно сказать, что повезло, всё рядом. Миновав калитку церковной ограды, она остановилась перед высоким крыльцом, ступеньки которого вели на паперть в форме небольшой прямоугольной площадки, где над входными дверями размещался иконописный образ Спасителя, перед которым её рука невольно дрогнула и потянулась, чтобы перекреститься, но тут она с сожалением вспомнила, что никоим образом некрещёная, – «ну что же придётся зайти без соблюдения обряда, и то правда, не возвращаться же в самом деле из-за какой-то ерунды не выполнив задачу», – она уже было шагнула, но ощутила на своём плече чью-то руку. Обернувшись, она увидела перед собой небольшого роста сухонькую старушку в каком-то старомодном одеянии и платке, концы которого были завязанным пионерским узлом под подбородком. Платок был одет таким образом, что из-под него с трудом можно было разглядеть само лицо, заметен был лишь кончик остренького носа.

– Постой милая, – голос звучал с хрипотцой, но ласково, – куда ж ты в храм Божий, да с непокрытой головой. Нельзя милая, покрой голову-то и тогда заходи.

– А я…! а мне…! – Марии совестно было признаться этой тщедушной бабулечке, что она, не то, чтобы забыла, да она просто в мыслях не держала это обязательство, – да…, я поняла вас…, вы знаете…, я бы с радостью, но у меня, – Мария развела руки в стороны, – нет ничего с собой, чем можно было бы покрыть голову. Ну, не беда, я думаю, похожу здесь по округе, может быть и куплю чего-нибудь подходящее, – хотя на самом деле она решила покончить с этим столь неудачным походом, и, из-за катастрофической нехватки времени, отложить всё это дело на другой день

Мария развернулась на выход, но вновь почувствовала на своём плече руку, и она не могла не обернуться, зная при этом, что снова увидит перед собой всё ту же старушенцию.

– На, возьми, – бабушка вынула из-за пазухи косынку, довольно приличную, надо сказать, косынку, – отдашь, когда выйдешь из церкви, – и видя замешательство Марии, она просто вложила косынку ей в руку, – не беспокойся дочка иди к Богу, а я тебя здесь дождусь, – и ещё она добавила, – ты милая крестись, не бойся, даже если некрещёная.

Оказавшись в притворе, Мария внимательно, так как была здесь впервой, осмотрелась, чтобы изучить обстановку, и довольно быстро справа от себя вычислила окошечко, в котором, как она и предполагала, находилась церковная лавка, где продавали всё необходимое для прихожан. Чего тут только не было, глаза разбегались от разнообразия. Мария поведала женщине в окошке о своей нужде, и продавщица мигом решила её проблему, выдав ей небольшую тёмно-бардовую книжицу, а также посоветовала Марии купить две недорогие свечки: одну она должна была поставить за упокой, а вторую поставить за здравие, пояснив при этом на какой стороне что находится. Мария слушала со вниманием, не спорила и обещала в точности выполнить наказ женщины из окошечка.

В огромном пустом зале средней части храма Мария даже подрастерялась, никак не ожидая увидеть то, что она здесь увидела, и крутя головой то вправо, то влево, а потом вверх и вниз совершенно забыла зачем вообще сюда зашла. – «Какая красота, как здесь всё интересно, здесь целый мир неведомый нам и нами не познанный, однако ж кто-то это всё соорудил и наверное знал зачем он это делает и самое главное – для чего, а запах, что это за запах…?» – у неё защекотало в носу и она потёрла его тыльной стороной руки.

– Это запах ладана, – услышала она у себя над головой распевный бас, отражавшийся эхом в замкнутом пространстве, – я наблюдаю за вами уже некоторое время и заметил, как вы потёрли свой носик, видимо он у вас зачесался от здешнего своеобразного запаха.

– Да, знаете ли, зачесался, – Мария почему-то тут же убрала руку за спину, – я здесь в первый раз, – она с жадным интересом рассмотрела подошедшего.

Перед ней возвышался большой, как ростом, так и телом, мужчина, с чёрной бородой, в чёрном длинном облачении и чёрной остроконечной шапочкой на голове и только на груди у него висел изящный золотой крест, поддерживаемый мощной золотой цепью. Она не знала названия отдельных элементов его одежды, но промахнуться в определении принадлежности этого человека к данному сооружению было невозможно. Это точно был служитель церкви, как в последствии и выяснилось.

– Я догадался, что вы здесь впервые, – служитель церкви продолжал мягко басить.

– Интересно узнать, как?

– Вы, в своём изучении нашего внутреннего убранства, не замечая того, забрались на амвон.

– Куда я забралась?

– Вы стоите на амвоне, – эта та возвышенность перед иконостасом, на котором имеют право стоять только священнослужители во время чтения Священного Писания, проповеди или других богослужебных действ.

– Ах…, вон оно что! – бросив мимолётный взгляд себе под ноги, Мария, действительно, увидела себя стоящей на некоторой возвышенности, – прошу прощения, сейчас я спущусь, – подсуетившись, она быстро сбежала на общий пол, – уверяю вас, что я больше никогда не нарушу ваш церковный порядок, это всё не от того, что я вас не уважаю или от каверзности какой, нет, это…, скорее всего от недостатка моего конфессионального воспитания, – а в мыслях подумала, что не слишком ли она переборщила с научными терминами.

– Ничего страшного не случилось, не переживайте, конфессия вас поймёт, а вот свечки в вашей руке, они должно быть для здравия и упокоя принесённые и ещё до сих пор не поставленные?

– Ой…! точно…! что-то я сегодня к обеду не на шутку рассеянная, – не отвечая чаяниям клирика, Мария, наоборот, даже и не торопилась со свечками, потому что у неё возникла совсем другая мысль, совсем неотложная и требующая срочного разрешения. Она ждала, когда большой человек спустится с запрещённой для неё территории и когда он сошёл, то тут же подбежала к нему и даже схватила его за рукав, – товарищ священнослужитель, ой…, наверное, не так…, господин…, ох…, да что же это я…

– Не мучайте себя, говорите просто Святой Отец или Отче.

– Правильно, Святой Отец, – в голосе Марии явно проглядывал оттенок беспокойства, – вы, случаем, не замечали, что возле вашей церкви околачивается очень даже странная бабуля?

– Сколько здесь служу, но ни разу не замечал странных бабуль, в основном обычные прихожане.

– Ну, как же, она в таком приметном платочке расписанным под хохлому, и вообще вид у неё не современный. Вот, видите на мне косынку, это не моя косынка и я её не покупала и из дома не принесла, эту косынку мне дала та бабуля, что во дворе вашем слоняется.

– Давайте сделаем так, – священник кое-как освободился от цепкого хвата Марии, – вы, для начала, совершите малую жертву Богу, поставьте свечки, а пока вы будете заняты Божьим делом, я подумаю о старушке, авось и вспомню чего-нибудь.

– Будь, по-вашему, – семеня ногами Мария прошла в один угол, зажгла свечу от уже горящих тут же свечей и, растопив другой конец, поставила её на подсвечник, то же самое она проделала только уже на противоположной стороне.

Радуясь самой себе Мария пошла к центру, однако там, где до этого стоял священнослужитель, никого не оказалось, да и сам зал был так же абсолютно пуст, как и раньше. – «Отче!» – Прокричала Мария в пустоту, но в ответ полное молчание и только отдалённое эхо. – «Правильно, чего ему тут делать, он всяко уже на улице с бабулей разговаривает.» – Эти мысли и направили Марию прямиком на выход.

Когда Мария заходила в храм день был тих, а небо чистое, но вот когда она снова оказалась на паперти, то погода успела резко поменять свой характер: на небе собирались тучи, как птицы в стаю, да и ветер, было затихарившийся, очнулся и холодными порывами напомнил людям, что на дворе совсем уже не лето.

К её великому удивлению, а она обошла церковь кругом аж два раза, ни бабулечки ни великана-священника нигде не обнаружила, здесь даже ихним духом и не пахло. – «Что же это такое происходит? Пить вчера не пила, галлюциногенных грибов не вкушала, да и по голове меня никто не бил, а чертовщина, реально происходящая со мной, наблюдается со вчерашнего вечера.» – Она бы ещё долго философствовала у храмовой калитки, не имей нехорошей привычки не смотреть на часы, а она как раз и имела такую хорошую привычку, чтобы контролировать себя, а значит, это первое и главное, быть всегда и везде вовремя. Она смотрела на циферблат и не верила своим глазам, часы показывали начало рабочей смены. Мгновенно, не смотря на понижение температуры, её лоб покрылся тёплым липким потом. Раздумывать, где найти старушку и вернуть ей косынку, было некогда, высокий старт, переходящий в спортивную ходьбу с промежуточным лёгким бегом трусцой по направлению к парикмахерской, вот – сверхзадача, к которой Мария тут же приложила свои усилия.

Евдокия Парамоновна встретила Марию точно с таким же выражением лица, как и вчера, однако любопытство всё же преобладало над всеми остальными эмоциями.

– Машенька! – глаза Парамоновны горели в предчувствии очередной трогательно-загадочной истории тем более, что утренняя смена прошла на редкость скучно и обыденно, – опять мальчик или чего покруче?

– Какой мальчик? – Мария ещё даже не отдышалась.

– Вчерашний, какой же ещё, или ты за это время расширила ассортимент?

– Евдокия Парамоновна…! – Мария терялась: то ли ей возмутиться, то ли обидеться.

– А чё тут такого, – заведующая даже и не думала давить на тормоза, не в её это характере, – правильно делаешь, что именно на мальчиков обращаешь внимание, а не на девочек. Ведь вот, что твориться на белом свете в западной его стороне. Боже мой, совсем взбрендили там в своём пиявочном болоте, совесть и стыд напрочь потеряли. Представляешь, чего удумали, бесовское отродье, ладно бы резали себя вдоль и поперёк, так нет, на это же денег надо немерено тратить, а тут на тебе, – нооу и хаау придумали, это если по-ихнему, а если по-нашему, то это просто хитрожопость. А суть вот в чём: проснулся, понимаешь, поутру этот гермафродит, сел на кровать и думает, – «а кем же я сегодня на работу пойду, то ли бабой, то ли мужиком?» – подумал остатками мозга, подумал и решил, – «пойду-ка я», – говорит он сам себе, – «сегодня в образе бабы, вот хочется мне в женском пощеголять», – и всё: денег тратить не нужно, только одежонку из соседнего шкафчика достать. Если женщина решилась, то это ничего, ей не привыкать, а вдруг как мужик? Ох, не знаю, как у него с нижним бельём дела обстоят, но верхнюю точно ведь придется напяливать, а потом макияж и всё такое.... Это же какой-то кочмар, более того – ужасть, и ты думаешь, что это всё? Нет, дорогая моя, это только полбеды, сейчас я тебе всю беду расскажу: у них там новая заморочка, а по-ихнему…, этот…, как же его, а вот, – лай с гаком, язви его в душу. Теперь они называют себя «минотаврами». Да-а-а…! Это когда сверху до пояса ты женщина, а внизу мужчина или наоборот. Я всё стараюсь представить эту хреновину и никак не получается, ну хоть тресни не укладывается всё это в голове моей, фантазии не хватает представить свою нижнюю часть как мужицкую. От этой комбинации у меня уже ум за разум заходит и так заходит, что готова ещё более ужасное извращение из их воспалённого мозга услышать. Делят своё тело на две половинки, ну ладно бы на бабу и мужика, что нам ближе, как человекам, а если вздумается им представлять себя сверху птицей, а снизу, к примеру, насекомым, типа кузнечика. И что…, и как…, и каким боком, и в какую сторону? Ходит, значит, это отмороженное существо перед зеркалом и думает, – «эх, мне бы с утра полетать, да только вот стрекотать и подскакивать придётся». Я спозаранку, ты только представь, аж две таблетки от головы проглотила, а голова всё не на месте, думала, может быть от давления попробовать, да как-то побоялась, но всё же на всякий случай «ношпой» подстраховалась. Была мысль, не скрою, хотела даже с мужем посоветоваться, да только побоялась, вдруг как не поймёт, а рука у него ох и тяжёлая. Вот скажи мне, ты вполне себе современная и продвинутая женщина, разве такое извращение возможно?

– Ну, раз вы читали, значит возможно.

– Мало ли чего я читала, я вижу плохо, буквы пропускаю, слов там у них много непонятных и ещё не совсем вникаю в суть прочитанного, а ты молодая, образованная, авторитетная и ещё, как у вас говорят, ты в теме.

– Правильно, Евдокия Парамоновна, я в теме. – Мария встала, но далось ей это как-то с трудом, – пойду-ка я, пожалуй, переодеваться.

– Да успеешь ты ещё наработаться, клиентов всё равно мало, – Парамоновна тоже привстала, – так это правда про этих…, про «минотавров»?

– Правда, – уставшим голосом ответила Мария.

Однако уйти от Парамоновны тогда, когда та не хочет было проблематично и в девяноста девяти случаев невозможно.

– Погоди, ещё кое чего на ушко шепну тебе, – она силком усадила Марию обратно на стул, – про твоё вчерашнее приключение я долго думала и вот что скажу тебе, – верю…, верю каждому твоему слову, только одно не пойму, чья же это всё-таки была рука: то ли Божье провидение, то ли дьявольская провокация? Надо будет опосля додумать, и ты тоже поднапрягись, ведь всё в нашей жизни неспроста происходит. Теперь о нашем, об обыденном: сегодня смену закроем на пару часов пораньше, – Мария равнодушно смотрела на заведующую, ей отчего-то даже вопросы не хотелось задавать, – слушай, Машуня, смотрю я на тебя, а взгляд-то у тебя какой-то потухший, совсем уж не хороший, ты случаем не больна?

– Наоборот, я совершенно здорова, здоровее не бывает.

– Ну, и добре, а тапереча слухай сюда, – непонятно почему, но Парамоновна перешла на южнорусский акцент, – сегодня вечером Екатерина накрывает поляну, и даже не спрашивай по какому поводу, всё равно никогда не догадаешься, – заведующая, через плечо Марии, глянула в зал на предмет, а не подслушивает ли кто из клиентов, и убедившись, что всё тихо, продолжила, – Катерина отмечает годовщину.

– Какую годовщину?

– В прямом смысле слова – годовщину, – Парамоновна изобразила на своём лице серьёзность, ну, как смогла, так и изобразила, – официально заявлено о дне рождении, убеждает нас, что мол никогда не справляла с коллективом, а вот теперь решилась, да и дата почти круглая. Мы, в ответ, киваем одобрительно, поддакиваем, однако сами-то знаем в чём истинная причина банкета, а причина-то проста, – уже год, как её мужик не пьёт, ни капельки, ни грамулечки, ни вот столечко. Представляешь, наша Екатерина, вот где сильный характер, цельный год от всех скрывала, никому ничего не говорила, видать боялась сглазить, а сегодня всё же решилась отметить и именно на работе, чтобы… значит втихаря, ну ты сама понимаешь, чтобы муж не увидел и не сорвался, – Парамоновна выпрямила спину и изобразила важный вид, – а мы что, мы не против согласиться и поддержать, да и её понять можно, хочется женщине счастьем поделиться, не всё ж одной радоваться, а день рождения у неё, открою тебе маленькую тайну, в октябре, информация проверенная, поверь мне..

– Евдокия Парамоновна, а можно мне, – Мария вдруг почувствовала реальную тяжесть во всём теле, – полежать в подсобке с пол часика, а то что-то мне не по себе.

– Я же тебе говорила, что твой неважнецкий вид сразу бросился мне в глаза, о чём тебе сразу и сказала, а ты решила тут похорохориться передо мной, – заведующая натужно улыбнулась и одобрительно кивнула головой, – иди Машенька, иди восстанавливайся, потом расскажешь, какая лихоманка тебя сегодня с утра подкосила и какова причина опоздания.

К счастью, в подсобке имелся скромненький диванчик, когда-то и кем-то подаренный парикмахерской. Вот на нём, вполне сносно, и устроилась Мария, подобрав под себя ноги и подложив под голову свою сумочку. Она даже и не помнила, как провалилась в сон, в сон глубокий и без сновидений. Проснулась Мария также легко, как и засыпала, открыла глаза, обвела взглядом подсобку и, глубоко вздохнув, поднялась. Как показывали её часы, то проспала она ровно час. Самочувствие её было прямо скажем на удивление хорошее, в теле чувствовался прилив сил, от чего и настроение сразу же поднялось, а насчёт потрудиться, то желание появилось непреодолимое. К работе она приступила энергично и работа, надо сказать, спорилась, а клиенты, словно почувствовав её настрой, валили валом. Однако короткий рабочий день на то и короткий, чтобы пролететь незаметно, как полёт пули, без перекуров и перекусов, да и смысла в них не было никакого, потому что всё равно в конце рабочего дня всех ждал праздничный ужин.

Стол накрывали по обычаю в подсобке, помогали все с игривым настроем и бесконечными шутками да прибаутками и не только в сторону Екатерины, а также не упускали из виду и Марию, но она не обижалась, наоборот нет-нет да и подливала маслица в огонь. Когда всё было готово, и тарелки наполнились салатами, а в фужерах заиграло пузырьками шампанское, настала тихая пауза, и все сотрудницы, как по команде, развернулись в сторону виновницы торжества, замерев в понятном для всех ожидании. Екатерина, уловив взгляды сослуживиц, поняла, что в этом случае ей никак не отвертеться, от слова совсем, и решила сделать заход на первый и главный тост.

– У меня…, здесь…, – начала она сбивчиво, – я вас собрала вот по какому поводу, хотя о чём я говорю, вы уже и так всё знаете. Хочу поделиться с вами своей маленькой радостью, хочу отметить это событие по-нашему по-семейному, и чтобы эти приятные воспоминания подольше задержались в моей в памяти, а вдруг случится такое, что не будет больше повода, так хотя бы воспоминания…, ведь они такие приятные…, так душу греют, такие они…, – Екатерина не смогла дальше совладать со своими эмоциями и разрыдалась.

Такого поворота событий ну уж точно никто не ожидал. Железная Екатерина, как говорили о ней за глаза, никогда не позволявшая себе хотя бы малейшего малодушия, никогда не жаловавшаяся на судьбу, всегда собранная и неутомимая, вдруг дала волю чувствам. Мимолётная растерянность сослуживиц сменилась бурным желанием помочь Екатерине, как-то посодействовать ей, успокоить её, обнадёжить, дать совет не сильно задумываться о будущем, при чём в таком мрачном свете, именно сейчас, когда так всё хорошо, а в результате вышло, как и всегда случается у наших женщин, разревелись все вдрызг, а после бросились обнимать Екатерину и целовать. Когда эмоциональный пар выдохся, женщины, утирая остатки слёз и без продолжения официальных речей, шумно чокнулись, в смысле ударили фужерами о фужеры, а затем осушили их до дна, как и положено после первого тоста. Дальше пошло гораздо веселее, а уже после третьего тоста малый отдельный женский хор заштатной парикмахерской запел русские народные песни вперемежку с советскими народными.

За праздничной суматохой как-то так случилось, а может быть и по предварительному умыслу, но Мария оказалась сидящей рядом с Екатериной и у них, то ли от выпитого вина или просто от хорошего настроения, завязался непринуждённый разговор, сначала на всякие общие темы, ну а потом разговор плавно перешёл на личное, на что-то трогающее за душу.

– Я ведь специально к тебе подсела, – раскрылась Екатерина, развернув стул так, чтобы удобно было разговаривать лицом к лицу, – ждала, пока все расслабятся и ненадолго потеряют меня из виду, – а за столом, тем временем, продолжалось хоровое пение, – мне выговориться надо, а может и совета спросить, – тут Екатерина чуть задумалась, – дома не с кем, а на работе…, – она оглядела поющих, – кроме тебя никому довериться не могу: Парамоновна, – сама понимаешь, у неё возраст, Алиса слишком молода, а остальные вообще для меня как посторонние, родителей у меня нет, подругам я не верю, тем более бывшим, так что только ты и осталась у меня, одна единственная собеседница. Я за тобой не первый день наблюдаю и сделала вывод, что смогу тебе довериться, да и банкет этот я специально под это дело замутила, – Екатерина плеснула в фужеры вина, – давай выпьем и я начну.

– Нет, Екатерина Васильевна, мне уже достаточно, – Мария отставила в сторону свой фужер.

– Мне, пожалуй, тоже уже хватит, а то, чего доброго, напьюсь, а муж заметит, ой что тогда в моём семействе будет…, такой торнадо закрутится, что и представить трудно. Может быть он промолчит, а может быть скандал устроит, или, чего хуже всего, пойдёт и напьётся в отместку, и тогда опять…, всё по новой, а я этого уже не вынесу, не хочу, понимаешь, повторения прошлого не хочу, лучше уж в петлю, чем снова в омут с головой, – Екатерина схватилась рукой за горло, как будто хотела остановить подошедший к горлу комок, а когда ей полегчало, то она продолжила, – а мы с тобой теперь будем только закусывать, – Екатерина наколола кусочек колбасы на вилку, поднесла ко рту, но потом всё же раздумала и вернула вилку обратно на тарелку, – ты же знаешь какая у меня в семье была обстановка ещё не так давно?

– В общих чертах.

– Тогда я конкретизирую. Муж мой, Серёжа…, ах какой был красавец, хотя о чём это я, он и сейчас довольно симпатично выглядит, вот только волос от бывшей шевелюры практически не осталось, работящий, за словом в карман не лез, в компаниях самый первый заводила, со мной был ласков, внимателен и заботлив. Я слыхала о таких, ещё в детстве на бабушкиных посиделках, но никак не предвидела, что мне посчастливиться встретиться с идеалом моих девичьих грёз. Ни дать, ни взять, – принц на белом коне. Ах, какая жизнь у меня тогда началась…, дух захватывало, думала лопну от счастья. Первой у нас родилась девочка, так Сергей с рук её не спускал, всё налюбоваться не мог, иной раз приходилось силой вырывать у него, чтобы покормить. Вторым, как по заказу, родился сын, мечта Сергея, правда к сыну он относился уже более сдержанней чем к дочери. Тут я решила, что вот он, звёздный час настал, теперь с большой радостью и только вперёд. Но, видимо в пылу очарования, что-то я просмотрела, чего-то не доглядела, пропустила очевидное, которое было у меня прямо перед глазами, а я, ослеплённая счастьем, не заметила. Время шло, чувство радости, как ежедневного праздника притупилось, думала, что так будет всегда, чего волноваться. И вдруг, как сейчас это помню, ещё утро не наступило, проснулась я с головной болью, сижу на кровати и думаю, от чего так в висках стучит, и тут меня словно током ударило, и одна только мысль в голове, видать она-то и стучала по вискам. – «Такое убаюкивающее хорошо, как оно идёт сейчас, долго продолжаться не может, нет, гипотетически оно конечно может продолжаться и дольше, но не в моём случае, а со мной произойдёт такое, что потеряю я счастье своё.» – Это, как в карточной игре, сначала тебе всё везёт и везёт, а потом бац и проигрался в пух и прах. Испугалась я, так испугалась, думала вот ещё миг и сердце остановится. Тихо, чтобы никого не разбудить, пошла на кухню, валерьянки себе налила, чаю вскипятила и сижу себе, одна-одинёшенька, смотрю в ночное окно и думки разные думаю, а между делом уже третью чашку выпиваю.

Екатерина прервала своё повествование и, не сводя с Марии глаз, как будто бы застыла. Прошла первая минута, затем вторая, однако движения никакого, а немигающий взгляд так и оставался стеклянным и неосмысленным. Испугалась Мария, да не на шутку, а кто её знает, вдруг, от воспоминаний таких, рассудком тронулась или того хуже, – инфаркт.

– Васильевна, что с тобой? – Мария осторожно дотронулась рукой до плеча Екатерины и тихонечко потрясла его, – Катя, ты в порядке?

– Да, я в порядке, – выйдя из своего мимолётного анабиоза Екатерина изменилась в корне, теперь её лицо выражало суровость, жёсткость и беспощадность, – на рассвете я твёрдо решила, что разрушить своё счастье никому не позволю, а если придётся драться, то буду биться до конца. Бдительность и контроль, – вот залог невмешательства в моё благополучие. Однако, как я не старалась, с периодической регулярностью стали происходить неприятности: сначала с мужем, далее с родственниками, как с теми, так и с другими, с подругами, с соседями по подъезду. Я понимала, что это всё из той же пьесы, а поэтому ещё более усилила бдительность и контроль. Прошло какое-то время и у меня не осталось подруг, соседи перестали здороваться, родственники отгородились и в гости мы друг к другу ходить перестали, ну а муж потихоньку запил. И снова, сидя на кухне после выпитой валерьянки с тремя стаканами крепкого кофе, меня осенило, – это сглаз, самый настоящий сглаз, нашу семью кто-то сглазил и надо срочно от этого избавляться. Разбираться с доброжелателями некогда, их ведь вокруг пруд-пруди, значит остаётся только одно: бабки, гадалки, ясновидящие, экстрасенсы, все они прошли через мои щедрые руки, а на поверку: результат всё хуже и хуже, отношения с мужем подорвались окончательно и назревал неумолимый развод, – Екатерина налила в свободный стакан минеральной воды и залпом его выпила, – что-то во рту пересохло. Однажды, во время уборки квартиры, как-то задержалась я у зеркала и обратила на себя внимание…, и что ты думаешь…, я себя совсем не узнала, там стояла какая-то другая женщина, совсем не похожая на меня: коричневое осунувшееся лицо с безумными глазами, неимоверно худющая и одежда на мне висела хуже, чем на чучеле огородном. И снова я на своём рабочем месте, то бишь на кухне, а в окне всё та же тёмная ночь, а передо мной не выпитая валерьянка и рюмка, доверху наполненная водкой. Бороться, искать, найти и не сдаваться, нет, этот лозунг был уже не для меня, силы мои к тому времени иссякли полностью, желание пропало, зато думки проклюнулись о суициде, правда-правда, я на полном серьёзе говорю, – зачем такая борьба, если результата нет. После третьей рюмки, помню, шальная мысль в голову забежала, – «долго ты боролась, никого не победила, а о себе совсем забыла», – и то правда, а не перекинуть ли мне остаток сил на самою себя? Раз уж так судьба повернулась, что из хорошей доли, да в плохую долю, на то, видимо, Божья воля распорядилась, мы же только предполагаем, а по существу-то, только Бог и располагает. На том сошлись и порешили, – я и моя шальная мысль, – Екатерина снова промочила горло минеральной водицей, – самое необходимое: забота о детях, забота о себе, чтобы дома было чисто и уютно, да чтоб накормлены были все, а остальное…, а остальное осталось где-то там на внешней стороне моего купола. Первое время было, конечно, тяжело, но мало-помалу жизнь шла своим чередом, и как-то тихо и незаметно, без всяких там потрясений, всё стало приходить в норму: отношения в семье, с родственниками, с соседями, Серёжа работать пошёл, пока что простым рабочим, но уже, с его инженерным образованием, ему пророчат повышение по служебной лестнице. По прошествии времени я оглядываюсь назад и никак не могу понять суть происходящего: почему, когда сражаешься за право быть счастливой, то эффект прямо противоположный, может быть другим способом или методом надо было бороться, чтобы миновать эти чёртовы жернова? Ты же, Маша, меня знаешь, я завсегда была атеисткой, да и сейчас не шибко-то верующая, а вот, можешь себе представить, в церковь регулярно хожу и свечки ставлю, молиться не умею, но всё равно молюсь за всех, за их здоровье и благополучие.

– Твой рассказ…, – сконфузившись продолжила Мария, – я слушала с большим вниманием, но, прости меня, какой совет я могу тебе дать, если в конечном итоге у тебя всё наладилось?

– Ах, ты об этом…, да, спрашивала, так это я на всякий случай, – Екатерина мрачно усмехнулась, – понятно, что никакого совета ты дать мне не сможешь, просто хотела, чтоб разговор завязался. Но всё равно спасибо тебе…

– Мне-то за что, – чтобы подавить свою неловкость Мария демонстративно поправила причёску на голове, – в чём моя заслуга?

– В том, что смогла выслушать мою болтовню.

– Ну, ты уж прям…, скажешь тоже, это я тебе благодарна за пример такого жизненного опыта, хотелось бы, конечно, чтобы он не пригодился, но кто его знает, а вдруг…, ведь, как ты говоришь, Бог располагает.

– Лучше, чтобы он тебе не пригодился, – Екатерина встала, – пошли, коллектив заждался.

Песни, все, которые знали, уже были спеты, то, что пилось – выпито, а то, что лезло в горло, – съедено, остатки же отправили в холодильник, с чувством уверенной приятности в завтрашнем продолжении.

Дорога к дому сквозь сумрачные улочки, освещаемые только светом исходившем из окон домов, не очень-то приятная прогулка, и чтобы страх не парализовал волю окончательно надо было по-быстрому выбираться на проспект, где ещё горели фонари, ездили машины и встречались люди. Мария, ещё перед началом банкета, позвонила домой и предупредила, что задержится, а поэтому не торопилась, но скорый шаг не сбавляла до тех пор, пока не вышла на большой свет. Дома, по обыкновению, прямо у порога её встречала мама, и, как всегда, с улыбкой.

– Чайник поставить? – Ларисе Георгиевне не терпелось поскорее расспросить о вечере и ей казалось, что дочь уж очень медленно раздевается.

– Спасибо, мамулечка, я же только что из-за стола, – Мария прошла в тёмный зал, плюхнулась в глубокое мягкое кресло, и только сейчас почувствовала, как сильно она устала.

– Я уже поставила, – донеслось из кухни.

Отвечать не хотелось ни разу, вместо этого она откинула голову на спинку кресла, закрыла глаза и постаралась расслабиться и успеть хоть немного восстановить силы, так как знала, что всё равно через какое-то время ей придётся пить чай вместе с мамой и рассказывать ей о проведённом вечере. Мало ли прошло времени, много ли, то не ведомо если не смотреть на настенные ходики, и только сквозь дрёму слышался требовательный голос матери, бесконечно зовущий её на кухню. Пришлось вставать, потому что она ни при каких обстоятельствах и в любом состоянии не могла отказать матери, не имела такого права, а, значит, потрудившись предварительно над своим обликом, ведь материнское сердце не обманешь, она предстала перед ней в боевом настроении и весьма собранная.

– Мама, я тебе правду говорю, не хочу пить чай.

– А я тебе и не наливаю, просто посиди со мной, поговори о том о сём, расскажи, как прошёл вечер.

Особый тон в голосе и хитрый прищур материнских глаз наводили Марию на размышление, о каком-то непорядке в Датском королевстве, что-то мама хитрит, не договаривает чего-то, смотрит исподлобья, ужимки какие-то не совсем понятные, – в общем всё не так как всегда, затаила что-то и не хочет до поры-до времени засвечивать.

– Мама, если есть что, то выкладывай, а не ходи вокруг да около, – Мария всё же налила себе чаю, – от меня не скроешь, я и так всё вижу.

– Не скрывала и не скрываю, тебе варенья из лесной земляники…? Если да, то я схожу, – Лариса Георгиевна лишь обозначила попытку сходить за вареньем пристав с табуретки, – там, в прихожке на вешалке косынка незнакомая висит, кто-то подарил или купила где?

– Господь с тобой, я в жизни косынок никогда не носила, естественно, что подарили.

– А кто, если не секрет, неужто Николай?

– Нет, это не Николай, – Мария снова вспомнила момент расставания и грусть тут же проникла в её сердце, – одна бабушка подарила.

– Какая бабушка, кто такая и откуда взялась?

– Не знаю, я её в первый раз видела и, по-видимому, в последний.

– Машенька, что ты резину тянешь, мне каждое слово из тебя приходится клещами вытаскивать, ты уж, будь добра, соберись и спокойненько без нервов всё мне по порядку расскажи. Я понимаю, как тебе тяжело после рабочего дня, но и мне не легче ждать и переживать, сидючи совсем одной в бетонированной клетке.

– А может быть завтра, а то время позднее, а мне рано вставать?

– Правильно, ты будешь спать без задних ног, а я мучиться в бессоннице. Ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда я пошла за вареньем, а ты соберись, пожалуйста.

Хочешь не хочешь, а рассказывать пришлось, правда с некоторыми упущениями, чтобы лишний раз не травмировать психику пожилого человека, а более того, чтобы сократить повествование во времени, уж больно Марии спать хотелось. Начала с похода в церковь, никуда от этого не деться, и правильно сделала, потому что в конце своего рассказа, ну конечно же, вспомнила про молитвослов, а что касаемо исповеди Екатерины, то эти сокровенные откровения Мария решила оставить при себе и ни при каких обстоятельствах никому не рассказывать.

– Ох, голова моя садовая, – Мария хлопнула себя ладошкой по лбу, – я же тебе акафист купила.

– Чего купила?

– Чего-чего, ну этот…, как его…, молитвослов, прости Господи.

Подскочив с табуретки, Мария поспешила в большую комнату и тут же вернулась с книжицей в руках.

– На, это тебе, – она протянула книжонку маме, – вот это та самая, о которой говорил мастер.

– Ой, какая тоненькая, да я её за пару дней выучу, – Лариса Георгиевна осторожно, двумя руками взяла книжку, полистала чуток, но положила уже себе на колени, – очень даже хорошо, будет чем ночью заняться.

– Я рада, что смогла тебе угодить, а теперь, настоятельно тебя прошу, – можно мне уже пойти спать, а то сил никаких нет ощущать себя в вертикальном положении.

– Да-да…, вижу, как ты измаялась за целый день, иди отдыхай, посуду я сама помою.

– Спасибо тебе за чай, за приятный вечер и спокойной ночи, – ответа Мария дожидаться не стала, поспешив в свою комнату.

Приятно ощущать себя в своей собственной постели: всё такое родное, близкое и мягкое, и поэтому не нужно считать до ста и даже до трёх, потому что всё равно не успеешь дойти до конца, глаза закроются прежде, чем начнётся этот счёт. Так и случилось, что как только Мария нашла удобную позу, то её глазки тут же закрылись, и сон, глубокий и без сновидений, продлился ровно до перезвона будильника, который она успела-таки завести, поставив на нужное время.

Мама ещё спала, когда Мария закрывала входную дверь, а может быть и не спала, но во всяком случае движения в её комнате не прослушивалось.

Утро в этот раз, а впрочем, как и вчера, да и позавчера тоже, было пречудесное. Прямо на глазах жёлтые листочки, отделяясь от веток, падали на землю, совершая в воздухе замысловатые пируэты, дышалось в это прохладное утро легко и шаг был тоже не тяжёлый. Тишину улицы нарушали редкие автомобили и не так шумом своих моторов, как своеобразным гудением колёс, и ещё, что для Марии стало полным осенним откровением, так это щебетание птичек, которых ещё пару-тройку дней назад, по какой-то причине, она не замечала. Не надо быть продвинутым орнитологом и обладать особой наблюдательностью, чтобы увидеть этих маленьких певунов, коими оказались обыкновенные синички, прилетевшие на зимовку.

Мария заметила его ещё издали и не могла перепутать ни с кем, да, это был он, это был тот самый Ваня. Мальчонка опять никуда не торопился, это можно было разглядеть даже невооружённым глазом, он спокойно сидел на скамейке откинувшись на её спинку, болтал ногами и, закинув голову назад, смотрел на небо. Сердце Марии затрепыхалось, словно птичка, попавшая в охотничий силок, дыхание сбивалось и даже плечо нервно дрыгнулось пару раз. Такой радости от встречи, пусть даже с ребёнком, она раньше не испытывала никогда. Чтобы не спугнуть Ванюшу, Мария приближалась очень осторожно, как бы крадучись, словно охотник, выслеживающий свою добычу. Манёвр прошёл удачно и вот уже Мария сидит рядом с тем, кого так хотела встретить, не ожидая, конечно, что произойдёт сие свидание так быстро.

– Доброе утро, – не громко и чуть растянуто поздоровалась Мария.

Мальчонка, с некоторой неохотой прервал своё изучение бездонной высоты, посмотрел на тётю, зачем-то подсевшую к нему и с явным раздражением ответил.

– Здравствуйте.

– Не смотри на меня так враждебно, я тебя не укушу и похищать тоже не собираюсь.

– А я и не боюсь.

– Молодец, – Мария попыталась было пожурить Ваню по голове, но тот ловко увернулся от такого навязчивого внимания, – а я тебя знаю.

– А я вас не знаю.

– Тебя зовут Иван, правильно?

– Правильно.

– А меня зовут Мария, а для тебя будет лучше если просто Мария Ивановна, – она протянула руку, – будем знакомы, – Ваня не сразу, но протянул свою руку в ответ, – видишь, мы с тобой почти тёзки. Ну, и чего ты насупился?

– Ничего я не супился.

– Ладно-ладно не ершись, – Мария, также как и Иван, откинулась на спинку скамейки, – между прочим я знаю по какой причине ты не торопишься на первый урок.

– Вы наша новая учительница по математике? – Ваня не на шутку встревожился.

– Не угадал, да не пугайся ты так сильно, я не скажу твоей бабушке.

– Не говорите, а то она меня очень сильно накажет, ведь я дал ей честное слово, что буду ходить на первый урок.

– Обманул, значит, бабушку, слово дал, а сам продолжаешь прогуливать?

– Слово я дал лишь для того, чтобы бабушку успокоить, потому что когда она нервничает то сразу начинает пить таблетки.

– Жалко, однако, бабушку? – и видя, как потускнел детский взгляд Мария решила разрядить обстановку на позитив, – не бойся, я же уже сказала, что не скажу ничего твоей бабушке, пока не скажу, а там посмотрим в зависимости от твоего поведения. Но если по большому счёту, то в этом случае ты в корне не прав: раз обещал бабушке ходить на первый урок и даже слово честное дал, то должен выполнять свои обещания, а то получается как-то не по-мужски. Читал рассказ выдающегося советского писателя Леонида Пантелеева про мальчика, приблизительно такого же возраста, как и ты, который однажды дал честное слово и, между прочим, сдержал его?

– Нет, не читал.

– Плохо, надо будет подсказать твоей бабушке, она-то уж точно помнит этот рассказ. Ну, да ладно, к этому мы ещё вернёмся, лучше ответь мне в каком классе ты учишься?

– В третьем.

– Надо же, действительно совсем взрослый человек, ещё, конечно, не мужчина, но уже достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки. Я вот хочу, Ваня, тебя ещё кое о чём спросить… Можно?

– Спрашивайте, – через паузу ответил Иван.

– Ты так внимательно смотрел на небо, – Мария сама посмотрела вверх, да так резко закинула голову, что чуть шею себе не свернула, – ты там что-то увидеть хотел или отыскать чего?

– Да, я так…, просто на облака смотрел, – смущённо ответил Иван, – они такие красивые, необычные и все разные, а когда они двигаются, то меняют свои…, эти…

– Очертания, – подсобила Мария.

– Ага, интересно, как они эти… очертания меняют: сначала одна фигура, потом другая, а за ней вообще другая, а иногда просто ничего разобрать невозможно.

– Мне тоже нравится смотреть на облака, правда времени на это не остаётся совсем. Скажи, а что ты в этот раз разглядел интересного в этих очертаниях: может быть животных каких или чего-нибудь из флоры? – а про себя подумала, – «ну, и зачем ты умничаешь перед парнем, какая ему ещё флора. Если уж задаёшь вопрос, то для начала подумай хорошенько, чтобы не ставить заведомо слабого собеседника в неловкое положение».

– Ай, – Иван махнул рукой, – сегодня ничего интересного не было, вот только если не считать черепахи и человека, и то я не сразу это понял, – тут мальчик быстро поправился, – это черепаху я не сразу разобрал, а вот дяденьку очень хорошо разглядел.

– Какого дяденьку? – что-то неожиданно насторожило Марию.

– Такого большого…, он ещё руки держал вот так, – Иван широко развёл руки в стороны.

– Прямо вот так? – Мария повторила жест мальчика.

– Ну да, и ещё у него, вот только этого я точно утверждать не могу, но мне показалось, что на его лице горели глаза жёлтым цветом.

– Ох, ну ты мне сейчас насочиняешь, – Мария усмехнулась, а получилось, что только исковеркала лицо, – как же могут глаза гореть жёлтым светом?

– Даю честное слово, что не вру! – Ваня аж вскрикнул от возмущения.

– Хорошо, я верю тебе, только не горячись, – Мария, на всякий случай, положила руку на плечо мальчику, – я ещё задам тебе один вопрос насчёт этого дяденьки: кроме горящих глаз ты больше ничего такого особенного не заметил, например у него на груди или его в не совсем обычной одежде?

– Не успел, потому что вы мне помешали.

– Ой, ну извини меня, я всего-навсего невольная виновница. А ты не переживай, Бог даст увидишь ты ещё своего дяденьку.

– Нет, не увижу, – Иван нахмурился, повернулся к собеседнице и каким-тот не детским голосом добавил, – он мне сказал, что мы больше не встретимся.

– Да что ты говоришь, вот так прямо и сказал? – тут Мария, сама не понимая от чего, икнула, и опасаясь повторного приступа, на всякий случай, прикрыла рот рукой.

– Я голос не слышал, но, мне показалось, что он так сказал.

– Вот ты с уверенностью утверждаешь, что больше никогда это облако в виде дяденьки не увидишь, а вдруг такое случиться, – Мария снова не удержалась и икнула, – ведь бывают исключения, что облако это необычное опять проплывёт по небу и именно в тот момент, когда ты будешь смотреть на него?

– Не знаю, увижу я его или нет, но мне бы очень хотелось увидеть его снова.

– С тобой, Иван, ну прям сплошная интрига, я теперь ночами спать не буду, теряясь в догадках: смог ли мой юный друг Ванюша увидеть своё виденье или нет и как я об этом событии узнаю?

– А вы приходите в школу, – Иван указал пальцем на свежеотремонтированное трёхэтажное здание в метрах трёхсот от их места, – третий «А» класс, спросите меня, я там один Иван.

– Интересно, что скажут твои родители, когда ваша классная руководительница передаст им, что к их сыну ходит какая-то взрослая тётя?

– Они не узнают, а если и узнают, то потом.

– Как понять – потом?

– Когда с севера прилетят.

– Вот-те раз. А что они там делают?

– Они там работают: два месяца на севере, потом месяц отдыхают дома.

– Наверное они у тебя нефтяники?

– Ага, мама – инженер, а папа – мастер.

– Теперь я поняла от чего таким тяжким бременем легло воспитание любимого отпрыска на старшее поколение, бабушка у нас и за папу и за маму?

– Тяжело ей приходится, – очень даже не по-детски рассудил Иван.

– Конечно не сладко, если учесть её возраст, – Мария вспомнила свою, не так давно ушедшую из жизни, бабушку по матери и только её, потому что бабушку по отцу она не знала с рождения, и ей взгрустнулось, ведь она так сильно была привязана к этому доброму, всегда улыбающемуся родному человеку, – а славный у нас получился разговор и знакомство такое необычное? Тебе, наверное, уже пора на второй урок?

– Ещё дворник не пришёл.

– Какой ещё дворник?

– Вон тот магазин через дорогу, – Иван указал на отдельно стоящее двухэтажное здание, вклинившееся между двумя высотками, этакий новодел в стиле приземлённого минимализма, – как дворник появится, так значит уже пора, он всегда в одно и тоже время приходит.

– Это во сколько же он должен появиться? – Мария сверила часы и ахнула от положения стрелок, расположенных на циферблате, – Боже мой я же на работу опоздала. Ваня, миленький, давай не будем дожидаться твоего дворника, ведь он может проспать и не вовремя выйти на работу, не будем полагаться на случай, давай сейчас же, сию минуту побежим в школу, – Мария встала со скамейки, – в том смысле, что ты пойдёшь на урок, а я, со спокойной душой, побегу на работу, и, пожалуйста, не возражай мне, а то придётся пожаловаться твоей бабушке, а мне этого делать ну никак не хотелось бы.

По натуре своей упрямый мальчуган поломался для приличия пару минут, но Марии хватило терпения, чтобы проявить откуда-то взявшийся железный характер и найти те слова, которые напрочь сломили внутреннее сопротивление Вани, более того даже заручиться его честным словом, в своём обещании больше нигде до школы не останавливаться.

«А теперь пулей на работу.» – Отдав себе такой приказ, Мария включила все скорости на которые была только способна, при этом мысли её были не о том, как её встретит заведующая и с каким оттенком в голосе выскажет ей всё, что она о ней думает, а о том добрался ли мальчик до школы или, нарушив своё обещание, вернулся на свою скамейку дожидаться дворника.

Евдокия Парамоновна грызла сушки, непонятно чем, а более того непонятно зачем, однако делала она это с упорством, переходящим в отчаяние. Кто угостил её этим «деликатесом» осталось невыясненным, потому что себе она, за всё время работы, никогда их не покупала. Мария вбежала в салон и с разбегу плюхнулась прямо на стул у стола заведующей.

– Здравствуйте, Евдокия Парамоновна…, – она ещё никак не могла отдышаться, – только без нервов, я вам всё сейчас объясню.

– Хочешь сушек? – заведующая вынула из выдвижного ящика стола полный кулёк сушек, – на, возьми, а то мне одной не справиться, уж больно большой пакет.

– А-а-а…, – Мария переводила взгляд то на кулёк то на Парамоновну, – вы же не любите сушки…, – и тут же осеклась, вспомнив о её проблеме с зубами, и, чтобы сгладить возникшую неловкость, обойдя тем самым неудобную тему со вставной челюстью, тут же ляпнула так ляпнула, не придумав ничего лучшего, – они наверное свежие и легко жуются?

– Когда будешь пить чай узнаешь, – принуждённо улыбнувшись, процедила сквозь зубы Парамоновна.

– Ну что же давайте, если это для вас так обременительно, – но подумав, добавила, – я вообще-то не об этом хотела поговорить.

– Потом поговорим, – заведующая пододвинула кулёк ближе к Марии, – бери уже эти чёртовы сушки и марш переодеваться, а я, перед твоим будущим рассказом, хочу основательно подготовить своё внутреннее эго для умопомрачительной, а главное правдивой, исповеди.

В этот день работа не клеилась от слова – совсем. То и дело что-то выпадало из рук, внимание рассеивалось, невозможно было сосредоточиться и отвлечься от навязчивых мыслей, чтобы взять себя в руки. Мария старалась отогнать от себя эти мысли, напрягалась как могла, но они, как на грех, раз за разом возвращались, заполняя всё её мыслительное пространство. Всю смену она думала о мальчике, почему-то вдруг ставшем для неё родным человеком. – «Наверное, в таком сумасшедшем режиме думают все матери о своих детях, – от такого умозаключения ей становилось не по себе, – это же умопомешательство какое-то, от которого могут случиться большие проблемы с психикой. Интересно, когда же они эти матери думают о работе или о чём-нибудь ещё?»

Когда ушёл последний клиент, Мария просто в изнеможении рухнула в своё рабочее кресло и минут пять, не меньше, сидела не двигаясь. Дольше сидеть ей не пришлось, так как сообщили о том, что к ней пришли, в смысле пришёл тот самый, который в течении последнего года встречал её после работы регулярно и, по единому мнению, сотрудниц считался женихом для Марии.

В этот раз её сердце не забилось учащённо и плечи не дёргались от волнения, вместо этого внутри неё разразилось противоборство из двух чувств, это она почувствовала сразу, как услышала о приходе Николая: первое, – это как можно скорее увидеть его, но второе, – совсем непонятное, проявившееся впервые и совсем противоположное первому. Переодеваясь в подсобке, она, не то, чтобы боролась с этими противоположностями, просто не могла отдать кому-то из них предпочтение. Однако гадай-не гадай, а выходить, в конечном итоге, пришлось, и она вышла, даже скорее всего не вышла, а выплыла.

Николай, как всегда, сидел на лавке и чертил прутиком что-то на земле, но после того, как Мария окрикнула его, он довольно резво поднялся и быстрым шагом подошёл.

– Привет, Маша, – начал было Николай.

– Здравствуй Коля, – сухо ответила Мария.

– Что-то у тебя голос какой-то простуженный, да и вид, надо сказать, неважнецкий. Случилось что?

– Всё в порядке, просто устала на работе, – Мария сама взяла Николая под руку и повела по дороге в сторону дома.

– Постой, – Николай остановился, – я сегодня на машине.

– Нет, мы пойдём пешком, – Мария возобновила ход, – кислорода на работе не хватает, хочется прогуляться на свежем воздухе, чтобы продышаться.

– Ну, хорошо, тебе продышаться, а мне-то потом как…, обратно за машиной возвращаться?

– С машиной ничего не случится, после заберёшь.

– Что-то я тебя не понимаю, для чего такие финты, – Николай оглянулся в сторону машины, – и в чём их целесообразность?

– Ни в чём и целесообразности никакой, просто воздух свежий и рука твоя крепка, приятно, знаешь ли, на такую опереться.

– Надо сказать мне сегодня как-то не до лирики и воздух сегодня совсем не свежий, а как раз наоборот…, в интернете сообщили о том, что нефтезавод опять произвёл химические выбросы, так что давай, – Николай высвободил свою руку, затем подхватил Марию за локоть и, можно сказать, что силком, потянул в обратную сторону, – поехали, у меня для тебя серьёзный разговор.

– Очень серьёзный? – равнодушно поинтересовалась Мария.

– Достаточно серьёзный, чтобы откладывать его на потом.

– Ну, хорошо, а куда мы поедем?

– Никуда мы не поедем, то есть нет, мы поедем, но только до твоего дома, а затем поговорим прямо в машине.

– Очень романтично, всегда мечтала провести серьёзный разговор прямо в машине, – Мария посмотрела в глаза Николаю и снова не увидела того, о чём мечтала во всех прошлых встречах, – что ни говори, а заманчиво, в коем веке, выслушать из твоих уст серьёзные слова.

– Не надо ёрничать, – Николай больше ни слова не произнёс пока шёл до машины.

Мария по привычке повиновалась напору Николая, и они вернулись к машине. Ехали при полном молчании и не заезжая, как обычно, во двор, остановились за пару домов до него. Вот уже прошло примерно минут пять, а разговор так и не начался.

– Твоё красноречие меня поражает, – не выдержав гнетущего молчания, первой заговорила Мария, – сколько ещё минут дать тебе чтобы настроиться или отложим разговор на потом?

– Ты действительно права, мне надо было заранее привести себя в нужное состояние, хотя…, я, в принципе, готов говорить и без него.

– Так смелее Коля, ты же не на скалу лезешь и не с неё же прыгаешь, вперёд мой рыцарь, который без страха и упрёка, смелость, как говорится, города берёт.

– Ну, хорошо, – Николай шумно выдохнул, – нам надо будет на некоторое время расстаться.

– Расстаться? – услышав это Мария даже не удивилась, она как будто знала заранее суть предполагаемого разговора, – а с чего это вдруг такое нестандартное решение тебя посетило?

– Пойми, мне сейчас не до шуток, совсем не до шуток, – Николай нервничал, что до этого с ним никогда не случалось. Выдавали руки, которыми он пытался достать сигарету из пачки, однако не найдя зажигалку он положил её в пепельницу на прикладной консоли.

– Да какие уж тут шутки после такого признания, молодец, не кури в салоне, лучше стекло опусти, а то дышать нечем.

– Так вот…, – продолжил было Николай.

– Коля, – Мария не дала ему закончить фразу, – купи, пожалуйста, мне мороженного.

– Мороженного!?

– Ну да, мороженного.

– Какого ещё мороженного? – у Николая явно начали сдавать нервы.

– Обыкновенного, хотелось бы эскимо на палочке, политое тёмным шоколадом.

– Подожди ты со своим эскимо, давай сначала договорим, а потом я куплю тебе целую коробку этого эскимо.

– Потом мне не нужно, я хочу именно сейчас.

– У меня нет при себе мороженного, и сусеков у меня нет, где бы я мог его наскрести.

– Зачем сусеки, не надо сусеков, оглянись, через дорогу магазин, вон там, – она показала направление, – рядом с аптекой, сходи и купи, всё не так сложно, а я даю тебе честное благородное слово, что никуда не убегу и тебя дождусь.

Николай пристально посмотрел на Марию, прикинул в голове что к чему, и, решив, что ничего другого ему не остаётся, как исполнить просьбу, вышел из машины и направился через дорогу в магазин, над которым красовалась вывеска с вражеским словом – «минимаркет», но написанным почему-то глаголицей. Ожидание продлилось недолго и буквально через пару минут Николай вышел из магазина, как и заказывали, с одним эскимо в руке. Сказав Николаю спасибо, Мария разорвала обёртку и с наслаждением приступила к поглощению своего любимого лакомства.

– А я и не знал, что ты так любишь мороженное.

– Ты ещё многое чего не знаешь про меня, – Мария сладострастно причмокнула, – а теперь задай себе вопрос, – почему?

– Понятия не имею

– Я тебе помогу: тебе было безразлично, ты никогда не интересовался, что мне нравится, а что нет, чего я хочу и чего терпеть не могу.

– К чему всё это?

– Да так, к слову пришлось, вкусное мороженное навеяло крамольные мыслишки, – Мария доела эскимо, а обёртку скрутила в длинную колбаску, которую и засунула в пепельницу, присоединив к сигарете, – ты что-то говорил о расставании, а я тебя наглым образом перебила, так ты уж извини, это всё мороженное, а ты продолжай, мне очень интересно тебя послушать.

– Да, мы должны расстаться, – Николай снова вытащил из пачки сигарету, но вспомнив про зажигалку, которую не нашёл, положил сигарету обратно, – но, по моим прикидкам, ненадолго…

– Ненадолго, это на сколько: неделя, месяц, год или немного больше?

– Пока не закончится частичная мобилизация, – Николай опасливо посмотрел по сторонам.

– Поправь меня если я не поняла: ты про ту мобилизацию, которую собирают для войны на Украине?

– Именно так.

– И что ты намереваешься делать, чтобы избежать этой мобилизации?

– Я уеду в Казахстан к своему приятелю и пробуду там до тех пор, пока не закончится призыв.

– Ты…, – Мария вдруг залилась весёлым смехом, – ты, как в том мультике про Маугли, – «а мы пойдём на север», – кстати, а почему бы тебе, например, не поехать прямо в древний русский город Лондон, там-то тебя уже точно никто не достанет, англичане имеют особую привычку перебежчиков не выдавать. Значит, ты свалишь в Казахстан, другой переметнётся в Грузию, третий к чёрту на кулички, – вспышка ярости вспыхнула в глазах Марии, – а кто Родину будет защищать!?

– В красной армии бойцы чай найдутся, без меня большевики обойдутся, – ехидненьким голоском пропел Николай, – героев и без меня хватит и не кричи, пожалуйста, как ошпаренная кипятком.

– Николай, дорогой мой, да ведь ты только что, громко и по-русски, признался мне в своей трусости.

– Трусость тут ни при чём, а ты так смело говоришь лишь только потому, что являешься женщиной и на вас, как известно, призыв ещё не объявляли.

– Какая же ты, оказывается, скотина, – Мария ну никак не ожидала от себя такой прыти, – да, скотина, потому что обвиняешь меня в том, что я, не по воле своей, имела наглость родиться женщиной? Между прочим, то, что я ещё не на передовой ничего не значит, мы в тылу стараемся по силам своим обеспечивать наших ребят всем чем можем, ну а если бы я родилась мужчиной, то есть настоящим мужиком, то, поверь мне, не дожидаясь мобилизации, первая бы записалась в добровольцы.

– Шутить изволите, все вы мастера на громкие заявления, а как до дела доходит, так сразу же кто куда, по норам забьётесь, на кухне окна зашторите, свечку запалите и айда теории всякие разные к носу подводить, а здесь, между прочим, – Николай несколько раз ткнул указательным пальцем себе в грудь, – здесь вам не кухня, туточки судьба человеческая решается.

– Судьба, говоришь, человеческая, говоришь, да ты, Коля, по ходу дела взбрендил, ей Богу, крышей тронулся.

– А если даже и взбрендил, то, что из этого следует, разве я не имею на это право?

– Наверное, имеешь, – у Марии дёрнулось плечо и она поняла от чего, – я, Коля, не юрист и диссертации по правам человека не защищала, однако скажу тебе, как простая русская женщина: а как же другие наши парни, наши добровольцы, они, выходит, о своей судьбе не беспокоятся, им на свою судьбу, стало быть, наплевать, а может быть ты считаешь их конченными лохами? Ты, здоровый бугай, с некоторым количеством мозгов в голове, решил отсидеться за болотом и оттуда наблюдать, как наши мальчишки, проявляя чудеса храбрости и героизма, уничтожают фашистов. Я даже боюсь дальше говорить, но если следовать твоей логике, то получается, что ты предполагаешь возможность нашего поражения? Хорошо, ну а дальше твоя логика разве не предполагает, что, предположим, в результате нашего поражения в стране установится бандеровский режим и тебе, по возвращению оттуда, придётся накалывать на своём могучем пузе нацистскую свастику, а на широкой спине портреты Бандеры плюс Шухевича, ну а дальше, где ни попадя, взахлёб кричать их нацистские лозунги на бандеровской мове, а в конечном итоге всё равно придётся идти и умирать, только теперь уже за фашистов. Но ты, Коля, не переживай, мы тебе такой участи не предоставим, потому что мы победим фашизм, другого выхода у нас нет, так же, как и до этого побеждали, только ты в этом празднике победы участия принимать уже не сможешь, совесть, если, конечно, она у тебя ещё осталась, тебе не позволит. Так что, Коленька, у тебя как ни крути безвыходное положение, при любом раскладе тебе возврата на Родину нет.

– Машенька, дорогая, мне кажется, что ты уж сильно сгущаешь краски. С такими речами тебе бы на площадях выступать.

– Не сметь ко мне так обращаться! – хорошо, что они находились в машине, а то её, звенящий гневом голос, услышав в соседнем квартале, восприняли бы как крик о помощи, – никакая я тебе не дорогая, и не называй меня Машенькой, я теперь для тебя только Мария Ивановна, повторяю, – гражданка России Мария Ивановна.

– Дура ты, Мария Ивановна, я-то как раз и думал о нас, о тебе и о наших будущих детях, только ради нашего будущего благополучия и затеял я этот трюк.

– Какой же ты ловкий трюкач, вот никогда бы не подумала. Однако трюк, надо сказать, неплохой, глубоко психологический, вот только как с ним жить после всего этого. Ты мечтаешь о детях, а я, в ответ, спрошу – зачем…, дети тебе зачем? На каких примерах ты будешь их воспитывать, что ты вложишь в их чистые головки? У Владимира Маяковского есть гениальное стихотворение, – «Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха: – Что такое хорошо и что такое плохо?», помнишь? Как же в таком случае ты, глядя в ясные детские глаза, будешь разъяснять им, что же такое, на самом деле, хорошо, а что, по-твоему, будет плохо? Что-то сильно туманно я представляю себе этот момент. А я…, какую роль ты отвёл мне? Видимо, укладывая малышей спать, я буду рассказывать им сказку на ночь: хорошую, добрую, правильную, ну а потом, когда они подрастут, также буду рассказывать сказку, но только другую, слегка подправленную: об их отце герое, об отце защитнике и как он любил свою Родину.

– Понятно, – Николай всё же нашёл зажигалку и закурил, – ты хочешь отправить меня на войну. С некоторых пор я заметил с твоей стороны холодность в наших отношениях, вот только мужества признаться в этом у тебя не хватало, вот ты и решила: а вдруг меня призовут, и я пойду воевать, а там, в очередной атаке, меня благополучно прихлопнут, вот тогда всё и решиться само собой, – ты будешь свободна и обязательств никаких, более того, будешь всем рассказывать с каким героем ты когда-то встречалась.

– Знаешь что…, – Мария выхватила у Николая сигарету и вышвырнула её в окно, хотя потом об этом своём поступке пожалела, но, забегая вперёд, скажем, что окурок она подобрала, после того как Николай уехал, и выбросила его в урну, стоящую у входа в магазин, где уже потом Мария купила мороженного для себя и для мамы, – я же тебя просила не курить в автомобиле, здесь и так дышать нечем, кроме того я вообще не переношу табачный дым и мужиков, которые, после того как накурятся, поливают себя всяким вонючим зельем, под модным названием, – «парфюм», а потом благоухают таким ароматом, как будто в табачной лавке на них пролили весь одеколон. Ты голословно обвинил меня в том, о чём я, не то, чтобы не говорила, у меня даже в мыслях такого не было. Ты, на голубом глазу, перекладываешь свою вину на меня, как говорится, – с больной головы на здоровую, убеждая в правоте себя и заставляешь меня тоже поверить в этот бред. Тебе не стыдно, Николай Аверьянович, обвинять меня во всех своих смертных грехах? Меня, которая, только при одном твоём появлении, вела себя тише воды и ниже травы, которая ни при каких обстоятельствах не прекословила тебе, исполняла все твои прихоти. А почему…, от чего я вела себя так, ты никогда не отягощался таким вопросом к самому себе? Так напрягись на досуге, когда будешь издалече наблюдать за нами в подзорную трубу, как мы копошимся в своём муравейнике. Правильно ты надумал о том, что нам надо расстаться, не знаю на сколько, и как это повлияет на последующие наши отношения, но уверена, что это нам необходимо и пойдёт только на пользу. Теперь я сама желаю этого, пусть сие любование между нами будет на приличном расстоянии.

– Вот смотрю я на тебя, Мария Ивановна, и только сейчас понял, какие мы с тобой всё-таки разные, видимо только поэтому я и не смог убедить тебя, а ты не смогла меня понять. Жаль, конечно, ведь я хотел, как лучше.

– А получилось, как всегда, – и Мария улыбнулась, почувствовав при этом, что улыбка далась ей очень даже легко и без натуги, – и мне жаль, честное слово очень жаль.

– Нелепо сейчас об этом говорить, однако наш разговор я представлял себе совсем по-другому.

– Скажи мне Коля, – Мария взяла руку Николая, сжала её по-девичьи крепко, затем прижала её к своей груди и тихо, с последней надеждой в голосе, спросила, – разве ты не рассматривал другие варианты, ведь можно как-то по-другому отдать долг Родине?

– Рассматривал, конечно, и не один и не два, – Николай высвободил свою руку, – этот вариант самый реальный, простой и не очень затратный.

– И самый подлый, – Мария достала из бардачка тряпочку, она знала, что у Николая там лежит тряпочка для протирки стёкол, тщательно вытерла свои руки и положила её обратно, – езжайте, Николай Аверьянович, скатертью вам дорога, надеюсь в южных широтах ваши мозги проветрятся, да совесть, возможно, к вам вернётся.

– Вот и поговорили… – Николай завёл машину.

– Поговорить всегда лучше, чем биться смертным боем.

– Ну… до этого я думаю не дошло бы.

– Как знать, как знать, – Мария вышла из машины.

– До свиданья! – прокричал Николай в открытое окно, в след удаляющейся Марии.

– Даже теряюсь, как тебе ответить, – полушёпотом, бормоча себе под нос, отвечала Мария, всё дальше и дальше уходя от машины, и как ни напрягал Николай свои перепонки, он так и не смог разобрать её слова, – «до скорого свидания пообещать не могу, может быть прощай или лучше всего пока», – последнюю фразу она додумывала уже мысленно.

Николай, в свою очередь, не дождавшись внятного ответа, ударил по газам и был таков, оставив после себя только пыль из-под колёс, а Мария, вспомнив про окурок, вернулась и сделала так, как было описано выше.

После такого мощного и многообещающего диалога у Марии на душе, нельзя сказать, чтобы скребли кошки, однако тяжело было неимоверно, но, почему-то думая об этом, она тем не менее улыбалась, сама не понимая причину этого эмоционального выражения, а когда, за открывшейся входной дверью, вновь увидела приветливое лицо своей мамы, то чуть не разрыдалась от радости. Она бросилась к Ларисе Георгиевне в объятья и, не разжимая их, беспрестанно целовала её приговаривая, – «Боже, как я рада тебя видеть, кабы ты только знала.» – Ошарашенная Лариса Георгиевна умом понимала, что здесь что-то не так, ведь явно произошло экстраординарное событие, и надо бы поскорей освободиться от родственных антимоний, что сделать было не так уж просто, но если ненавязчиво, всё усиливая и усиливая нажим, то, в какой-то момент, это может и получиться и, к маминой радости, ей это удалось.

– Маша, Машунечка, – Лариса Георгиевна, после таких жарких объятий, спешно приводила себя в порядок, – ну всё, полобызались в удовольствие и хватит. Раздевайся, руки, личико умой и марш к столу, я как раз, к твоему приходу, всё подогрела.

– Конечно, мамулечка, – Мария передала Ларисе Георгиевне мороженное, – засунь в морозилку, потом, после обеда, подесертничаем.

– Вот здорово, а у нас сегодня снова праздник какой вскрылся?

– Вскрыться может только чирей на глазу, а у нас, мамочка моя любимая, каждый Божий день как праздник.

– Ой, чувствую я, не договариваешь ты чего-то, как всегда, надеюсь, что ничего худого, – Лариса Георгиевна засуетилась на кухне, – сейчас я тебя накормлю и тогда, когда твой желудок насытится до отвала, ты и подобреешь, а пытать тебя я буду потом, во время…, как ты там сказала, десерта, причём пытать основательно и с подобострастием, так что уж потерпи.

– Потерпим, куда нам деваться, Бог терпел и нам велел, а засим я отдаюсь во власть всем твоим пыткам на какие только способна твоя фантазия. Пошли к столу, а то, по правде говоря, проголодалась я основательно.

Обед был не замысловатый, но сытный, приготовленный по-домашнему, а значит не из полуфабрикатов. Десерт же решили уничтожить в зале, присовокупив к нему по чашечке кофе.

– Маша, а теперь прошу – не томи душу мою, – Лариса Георгиевна наконец-то дождалась того момента, когда от обязательной трапезы можно уже было переходить к важному разговору, – расскажи, что опять у тебя приключилось? Я же вижу, а ты знаешь, что я вижу, и я, не по своей воли, просто характер у меня такой, а поэтому не отстану от тебя пока всё не выведаю. Скажи, это, твоё недвусмысленное молчание, что-нибудь плохое или не совсем?

– Нет, плохого ничего нет.

– Ох…! – Лариса Георгиевна, до этого сидевшая вытянувшись в струнку, тут же обмякла и расплылась по всему креслу, – ну и слава Богу.

– Всё просто ужасно.

– Ты смерти моей хочешь, – пришлось маме снова вытягиваться в струнку, – как же можно вот сразу и без подготовки.

– Ты сама на этом настаивала, и потом, чего волынку-то тянуть, – Мария подошла к маме и обняла её за плечи, – не стоит волноваться, всё не так плохо, как кажется на первый взгляд, – собрав с журнального столика обёртки от мороженного, Мария отнесла их на кухню, а вернулась с недопитым кофейником, они заваривали кофе в керамическом кофейнике, – давай я тебе добавлю.

– Нет, спасибо, мне уже достаточно возбуждающего, жуть как сердце колотится, того и гляди выпрыгнет из груди.

– Мама, если откровенно и по большому счёту, то ответь: зачем тебе слушать про мои проблемы, отягощая свой мозг отрицательной энергией, какой для тебя в этом смысл, тебе станет как-то легче, он поправит твоё здоровье или омолодит твой организм? Всё, что происходит за этими стенами, это всё, за некоторым исключением, такое не важное, не заслуживающее внимания, если проще, то суета-сует, чтобы вот так из-за него портились нервы и разрушался организм. Зачем нам, выйдя из квартиры, вовлекать себя в этот водоворот, куда-то бежать, что-то доказывать, с чем-то бороться и чего-то преодолевать? Я, конечно, понимаю, что от него никуда не деться и участвовать приходится, но пусть это будет там, а здесь: даже телевизор включать не стоит, интернет только по необходимости, ведь у нас так мало времени для себя и для близких. Смотри, я пришла домой, жива и здорова, слегка уставшая, неужели тебе этого недостаточно?

– Ты абсолютно не права, – Лариса Георгиевна сама добавила кофе в свою чашку, – я скажу коротко, так как не владею ораторским искусством: если я не могу жить своей жизнью, значит я должна жить твоей жизнью, интересоваться ею и участвовать в ней.

– Скажи мне мама, а почему так получилось, что у меня нет ни братика, ни сестрёнки? Хотелось бы мне, очень хотелось иметь хоть одного их них, а лучше обоих, представляешь, как бы сейчас было весело.

– Вчетвером веселее, спору нет, – Лариса Георгиевна обвела комнату взглядом, – только вот квартирка маловата, да и одной поднимать троих…, как-то тяжеловато, я тебя-то еле-еле вырастила, а ты ещё о двоих размечталась.

– Но, разве тебе не хотелось иметь ещё детей.

– По правде сказать хотелось и даже очень…, – Лариса Георгиевна, не торопясь, отхлебнула из чашки.

– А почему не получилось?

– Тебе ли задавать этот вопрос, когда ты сама своими глазами видела своего отца. Я тоже, когда была молода, много думала об этом, хотела рискнуть, сыграть в орлянку, думала, а вдруг всё каким-то магическим образом вырулит, обретёт смысл и тогда нормализуется жизнь моя, но в последний момент испугалась, ох, как испугалась, решила, что не выдюжу и надорвусь в самую неподходящую минуту, а потом всё: кончен бал и свечи гаснут, всё пойдёт прахом и никто в целом мире больше не позаботится о моих сиротах, – Лариса Георгиевна смахнула слезу, упрямо стекавшую по её щеке, – представляешь, как бы сейчас здесь бегали мои, уже подросшие, внуки.

– Мама, не кручинься, будут у тебя внуки, и заметь, я произношу это слово во множественном лице…

– Ой ли…, и в правду ли?

– Мама, ты о чём?

– Не уж-то беременна?

– Ну, что ты, конечно же нет, но подумываю над этой проблемой.

– Жаль, а я-то с дуру возомнила не весть чего, – Лариса Георгиевна резко ощутила в себе потребность в смене обстановки, а значит нужно было срочно чем-нибудь озадачиться, чтобы снять с себя тяжесть грустных мыслей и поэтому она кинулась собирать пустые чашки со столика, – пойду, пожалуй, посуду помою.

– Брось, мама, не колготись, – Мария жёстко пресекла мамин порыв, не дав ей даже притронуться к посуде, – я сама потом всё уберу, давай лучше споём, я очень люблю слушать, как ты поёшь.

Наших женщин уговаривать на то, чтобы спеть нет никакой необходимости. На подсознательном уровне они знают, что песня, ушедшая в народ, это самая лучшая терапия от уныния и хандры.

– А почему бы и нет, – мамины глаза повеселели, – какую песню затянем?

– Давай нашу, любимую, – «То не ветер ветку клонит.»

И они запели, да так задушевно и с таким пронзительным чувством, словно истосковавшиеся по Родине мигранты.

Мы тоже вместе с ними пропоём эту песню, уж больно она хороша.

«То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит –

То моё, моё сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит,

Извела меня кручина,

Подколодная змея!

Догорай, моя лучина,

Догорю с тобой и я!

Не житьё мне здесь без милой:

С кем теперь идти к венцу?

Знать судил мне рок с могилой

Обручиться молодцу.

Расступись, земля сырая,

Дай мне, молодцу, покой,

Приюти, меня родная,

В тесной келье, гробовой.

Мне постыла жизнь такая,

Съела грусть меня, тоска…

Скоро ль, скоро ль, гробовая

Скроет грудь мою доска?»

Всякая песня кончается и наши девушки, допев до конца, ещё несколько минут сидели молча, думая и мечтая, естественно, каждая о своём: мама с закрытыми глазами, откинувшись назад головой на спинку кресла, а Мария смотрела на неё и на стоящий рядом с ней костыль, от чего сердце её наполнялось тихой грустью.

– Мама…, – тихо обратилась Мария, – петь мы больше не будем, так что открой свои глазки и послушай, чего я скажу тебе.

– Ой, так хорошо сижу, что никакого желания открывать глаза, так бы сидела и сидела… и ждала…, а вдруг ты предложишь ещё чего-нибудь этакого спеть.

– Я решила взять пару-тройку дней в счёт отпуска и поехать в Муромцево.

– Куда…?! – Лариса Георгиевна мгновенно открыла глаза и очень даже широко, – с какого перепугу ты решила податься в деревню?

– Я соскучилась по своей малой родине, сейчас там осень в самом разгаре, представляешь какое буйство красок?

– Ну и перепады в твоих желаниях, не успели песню пропеть, ещё, можно сказать, звон в ушах не утих, а у тебя… вон что, уж больно ты скорая на подъём, а с работой как?

– С работой договорюсь, это не проблема, я за последние три года не ходила в отпуск, думаю не откажут.

– И всё-таки, Маша, объясни мне твоё такое скоропалительное решение, с чего это вдруг тебя потянуло в такую даль светлую?

– Столько лет не была на могилке бабушки, надо бы цветочки положить, да порядок навести на могилке, там поди заросло всё бурьяном, памятник, если требует ремонта, подправить да покрасить, а дом…, вот где работы невпроворот и в этом я больше, чем уверена.

– Как же ты за три дня успеешь всё сделать?

– Естественно, что за три дня я ничего не успею, но, хотя бы, посмотреть, прикинуть на месте, определить фронт работы, может быть кое-что удастся порешать с местным населением, живут же там люди, в конце концов, не все же поуезжали.

– Как я тебе завидую, ведь там и вправду сейчас чудесно: природа, воздух, а рыбалка какая…, – Лариса Георгиевна покачала головой, – щука по осени жирует только успевай забрасывать, сама себя на блесну цепляет, хотя о чём это я…, тебе меня не понять, ты ведь не привязана к этому увлечению.

– А ты разве увлекаешься рыбной ловлей?

– Раньше, в молодости, очень мне это занятие доставляло удовольствие и, представь, у меня неплохо получалось с уловом. Деревенские парни всё секрет хотели выведать, а какой тут секрет может быть, да никакого секрета и в помине не было, просто везло мне больше, чем остальным.

– Ой, мамулечка…, – Мария даже привстала на кресле, – у меня тут идея такая великолепная возникла…, ты только не волнуйся.

– Опять не волнуйся…, да что же это за напасть-то такая сегодня на меня навалилась, а в прочем я и не волнуюсь, – Лариса Георгиевна предусмотрительно приложила руку к сердцу, – к твоим выкрутасам я давно привыкшая, вот только за корвалолом схожу и после выслушаю тебя.

– Корвалол не нужен, нужны походные сумки для тебя и для меня, – Мария скользнула взглядом по костылю, – или одна на двоих, но большая.

– Ты намекаешь на то, что я поеду вместе с тобой?

– Какие могут быть намёки между нами, я говорю прямо в лоб – ты и я, мы вместе поедем в деревню.

– Боже, как приятно это слышать, моё сознание сейчас лопнет, – Лариса Георгиевна убрала руку с того места куда только что прикладывала, – надо же, и сердце чего-то не колыхается и как-то жить снова хочется. Ты здесь уж без меня порядочек наведи, а я побегу к себе, это ж надо такое событие случилось, ведь не простое же это дело в поход собираться, туточки надо с научной тщательностью, да память всю непременно встряхнуть: сколько, чего и в какой надобности.

– Мама…! – окликнула Мария, успев остановить её на пороге комнаты, – ты свой костылик позабыла захватить.

– Ох ты, Боже ж ты мой! – Лариса Георгиевна хлопнула себя по бёдрам, – да как же это я так смогла сама-то? – и всё бы было грандиозно, вернись она за костылями своими ногами, однако испугалась, а засим и ножки у неё подкосились, и пришлось тогда Марии выручать свою маму.

Времени не тратя даром, после кофейного застолья, когда чашки, блюдца, кофейник и ложки заняли свои законные места в сушке, Мария набрала личный номер заведующей и, в скоротечной беседе, узаконила для себя неделю отпуска, правда за свой счёт, о чём немедленно было доложено Ларисе Георгиевне.

Что тут началось, не опишешь в словах, – весёлая суматоха, в которой забывают каждую прошедшую минуту, но с радостной надеждой встречают последующую.

«Были сборы недолги, от Кубани до Волги мы коней поднимали в поход», – так и в нашем случае: в чемодан, который один на двоих, всё аккуратно уложено, а походная для таких случаев одёжка вывешена на двери шкафа, билеты на завтрашний утренний автобус, а также такси заранее заказаны, всё продумано до мелочей. Им так казалось. И правильно, надо сказать, казалось. А теперь самое неотвратимое – это ждать завтрашнего рассвета, что было одинаково невыносимо для двух энергичных женщин. Куда себя девать и чем заняться в оставшееся время из них двоих не знал никто, да и на ум ничего толкового не приходило, вот если бы они умели вязать и не важно на спицах или крючком тогда другое дело, а так оставалось только одно – снова достать из сушки кофейные чашки и, «сидя на чемоданах», загружать свой кишечник горячим кофе. У Ларисы Георгиевны сон в руку не шёл, да она и не шибко-то боролась с этой напастью, так и не сомкнув глаз до самого рассвета, что, тоже самое нельзя было сказать о Марии, которая уснула мгновенно, только приложив голову к подушке, и спала как младенец прямо до подъёма, о котором сообщил будильник.

Такси прибыло вовремя, пробки в этот утренний час на дороге отсутствовали и автобус без задержки выехал из города на трассу.

Путь неблизкий, дорога оказалась долгая, утомительная и длиннее, чем предполагалось изначально, а дело в том, что по пути к своему конечному пункту автобус заезжал практически в каждую деревню.

Лариса Георгиевна, устроившись у окна, сладко дремала после бессонной ночи, но каждый раз просыпалась, когда автобус съезжал с трассы на грунтовую дорогу, а Мария, наоборот, не сомкнув ни разу глаз, прибывала вся в возбуждённом состоянии.

На предпоследнем завороте автобус подъехал к нужной для наших женщин деревне, название не принципиально, остановившись в самом её начале, где Лариса Георгиевна и Мария благополучно сошли. Дом же их стоял как раз на другом конце деревни, куда они и направили свои стопы, держась ближе к обочине и подальше от изрытой ямами дороги.

Шли, как и положено, медленно: тяжёлый чемодан, хоть и на колёсиках, но по такой грунтовке не очень-то и облегчал движение, Лариса Георгиевна с костылём, тоже, знаете ли, не разгонишься, вот так и ковыляли они в своих туфельках, созерцая местный ландшафт, восклицая на каждом передыхе, – «какая красота, а дышится-то как легко!»

Постепенно наловчившись шагать по неровной просёлочной дороге и преодолев почти половину пути, они вдруг, независимо друг от друга, обратили внимание на то, что дорога, как вначале, так и в данной точке их продвижения оставалась совсем безлюдной. Испугаться, они, конечно, не испугались, но холодок по спинке пробежал, дав толчок нехорошему предчувствию. Это ж надо, но ведь им, за всё время движения, так никто навстречу и не повстречался, а также никто их ни разу не обогнал. Как-то пустынно было вокруг, как в фильмах про апокалипсис. Деревня словно вымерла или на то была другая причина? Испугались видать насельники чего-то да по домам все попрятались, а теперь и нос наружу не кажут, а может быть всё гораздо проще, просто в своём хозяйстве «зарылись по самые уши» и пашут, пашут, и пашут, и то правильно, не могут же все колдовать.

– Где народ? – не выдержав гнетущей обстановки, у Марии непроизвольно вырвался вопрос, только не совсем понятно к кому, – ты тоже обратила на это внимание или только я? – теперь определённо обращение предназначалось маме, так как кроме неё никого рядом больше не было.

– Некогда мне по сторонам смотреть, мне бы не оступиться на такой дороге, ведь мои три ноги, это не то, что две твоих, тут того и гляди на рытвину налетишь, растянешься во всю свою длину и придётся тогда нести меня на руках, а вот на кого эта обязанность возложится и кто её будет выполнять я ума не приложу.

На их счастье, до слуха ихнего донёсся, знакомый из детства, звук работающего трактора, – «дыр-дыр-дыр», – и чем дольше они прислушивались, тем громче он звучал. Они не ошиблись, их действительно догонял трактор, но не тот трактор, который всплывает в нашем обычном понимании, а самая, что ни на есть, настоящая самоделка, правда без кабины, но зато с небольшим кузовом.

За рулём сидел парень лет тридцати пяти – сорока, в прогрессивной спецовке, демисезонной куртке нараспашку и вьющимися тёмными локонами из-под кепки фасона пятидесятых годов прошлого века.

Притормозив возле городских гостей, парень великодушно предложил их подвести. Радости женщин не было предела, их даже не испугал жёсткий дощатый настил кузова, а просто потому, что выбирать не приходилось, да и ехать-то осталось совсем ничего, так что женщины однозначно решили потерпеть.

– Я уже издалека заметил, что к нам гости пожаловали, – стараясь перекричать урчание мотора, парень завёл разговор, – раньше, что-то я вас в нашей деревне не замечал. К кому в гости пожаловали?

– А мы вовсе и не в гости, мы к себе домой приехали, – поддержала разговор Мария, – наша изба предпоследняя по этой улице, слева по ходу движения.

– Это та изба, где крыша железом покрыта и ставни на окнах заколочены?

– Про крышу, честно говоря, не помню, а что касаемо ставень, то сама лично заколачивала.

– Выходит, что мы с вами соседи, – парень оглянулся с широкой улыбкой на лице, – мой дом, следующий за вашим. Вот нежданно-негаданная встреча. Дом у вас добротный, я, всякий раз проходя мимо него, сокрушался думая, что жаль если бесхозным останется и сгниёт в прах, там делов-то всего ничего – пару венцов снизу заменить да малость по мелочи подшаманить и можно жить не тужить в своё удовольствие.

Так за разговором и дорога в два раза короче. Трактор притормозил прямо напротив калитки. Спрыгнув с кузова, Мария в первую очередь помогла маме и когда та уверено, если так можно сказать, дошла до калитки, обратилась к молодому человеку.

– Спасибо вам, соседушка, за помощь.

– Меня Иваном зовут, а отчество – Мефодьевич, – парень смотрел на девушку с нескрываемым деревенским лукавством.

Сначала Мария решила, что ослышалась и это повергло её в состояние некоторого лёгкого оцепенения, ну просто потому, что никак не ожидала услышать именно такое имя, какое угодно другое, но только не это. – «Так не может быть, это какое-то наваждение, или всё-таки, – успокаивала она себя, – случайное совпадение?» – Теперь она смотрела на Ивана уже другими глазами, и ей на минуточку показалось, что молодой человек, с Ленинским прищуром в глазах, заметил её перемену и в этот самый момент, в ожидании ответа, с интересом изучал образ новоявленной соседки. Пауза, довольно неприлично, затягивалась и надо было срочно, включив какие-нибудь внутренние резервы, выходить из щекотливой ситуации.

– Спасибо вам, Иван…

– В нашей деревне, – он как будто ждал этого момента, чтобы сразу и окончательно исключить ненавистную ему форму обращения, – не говорю за остальные поселения, но у нас это точно не принято обращаться к землякам на «вы», вот по имени и отчеству можно, по отчеству также практикуется, а то и просто по имени, а вот иного обращения туточки практиковать не можно. Раскрою маленький секрет этого феномена: у нас все друг друга знают, мы как одна большая семья, – и улыбнувшись добавил, – ты уж извини меня за такую прямоту, но деревня есть деревня и у неё свои укоренившиеся устои, – Иван поднял указательный палец вверх, – патриархальные, знаете ли.

– Хорошо, я принимаю здешний образ взаимоотношений и заметь, я не сказала ваш образ, надеюсь твой монастырский устав останется непоколебимым. А теперь я закончу свою фразу, которую вы…, ой, то есть конечно же ты не позволил мне договорить: твоя помощь, о которой я тебя благодарила, подоспела как нельзя вовремя, – Мария, словно сбросив с себя оковы забвения, встряхнула головой, – также я имею обязательство раскрыть для тебя имя новой соседки, – её зовут Мария, то бишь меня, а та женщина, возле крыльца, как ты, наверное, уже догадался – моя мама, Лариса Георгиевна.

– Ну, что же, был очень рад познакомиться с тобою и с мамой твоей, – и тут же философски заметил, надвинув кепку на лоб, – женщина в дом – очаг оживает.

– Извините меня, Иван, но я хотела, раз уж судьба так распорядилась, и ты так удачно попался нам под руку, да ещё и соседом оказался, попросить тебя ещё кое о чём… – Мария замялась в нерешительности, как и положено женщине.

– Проси, не стесняйся.

– Не поможешь ли ты отодрать доски от окон? Я-то, в принципе, понимаю, как это делается, но боюсь в нашем доме не найдётся специального инструмента для этого. Нет, теоретически он, наверное, где-то завалялся в каком-нибудь дальнем и тёмном углу, но, чтобы его отыскать, а наскоро явно не получится, на это потребуется время, которого у нас в обрез, потому что ещё пару часов и начнёт смеркаться.

– Да я и сам хотел предложить, да вот как-то застеснялся задать вопрос.

– Будем считать, что эта мысль пришла к нам одновременно.

– Ты и мама твоя заходите покамест в дом, а я только аппарат под навес застолблю, возьму гвоздодёр и сразу к вам.

– Я рада, что наше новое знакомство состоялось в позитивном ключе, – Мария протянула руку для пожатия и Иван охотно принял предложение, протянув свою руку в ответ, – надо же, мы ещё не разошлись, а я уже вся в ожидании.

– Напоследок ещё кое о чём спрошу и тут же побегу, – голос у Ивана, после рукопожатия, стал вдруг чуточку тише и как-то мягче.

– Я слушаю.

– Твоя мама, вот там на крыльце, что-то всё высматривает вокруг себя, никак забыла куда ключ от дома схоронила?

– Как это ты, Иван, успеваешь и со мной разговаривать и за другими присматривать? – Мария хотела было оглянуться, да передумала, она знала почему, только боялась себе в этом признаться, – мама ключ не теряла, так как знает, что он у меня, вот здесь в сумочке.

– Тогда это меняет дело, – теперь Иван замялся, как будто почувствовал себя не в своей тарелке, – я только это и хотел уточнить, поэтому и задержался, чтобы потом, значит, два раза за инструментом не бегать.

Мария, как в замедленной съёмке, медленно развернулась, плавно открыла калитку и мелкими шажками дошла до крыльца, а Иван, проводив взглядом соседку, быстро вскочил на трактор и… тихой сапой покатил к своей усадьбе. Он давил на педаль акселератора, а тракторишко, как будто надсмехаясь над ним, продолжал двигаться с той же малой крейсерской скоростью. Иван даже запсиховал, что не случалось с ним вот уже довольно долго, а шальная мысль, вдруг посетившая его голову, которую он конечно же тут же и отшил, посоветовала ему слезть с трактора и помочь своему железному коню подтолкнуть его сзади.

Большой старинный амбарный замок, висевший на входной двери, поддался легко и без скрежета, как будто его в течении всего этого времени кто-то, втихаря от хозяев, периодически смазывал, а вот дверь оправдала себя, разом застонав всеми своими шарнирами. Миновав холодные сени, женщины зашли в не менее прохладное помещение, проверили наличие электричества и пока ставни были закрыты включили большой свет.

Деревенское хозяйство…, это вам не городская квартира, почивать на цивилизационных лаврах уюта и комфорта тут не приходится, а следует, не откладывая в долгий ящик, засучив рукава, приступить к бытовым обязанностям: растопить печку, проверить есть ли газ в болоне, сходить на колонку за водой, а если нет колонки или она не работает, то тогда воспользоваться колодцем, наколоть дров, избавить посуду от вековой пыли, да и просто прибраться в доме.

Работа, что и следовало ожидать, закипела, в основном у Марии, но и Лариса Георгиевна, отдать ей должное, энтузиазмом не обделённая, не подкачала и помогала как могла, в результате чего, буквально через короткое время, благодаря двум парам нежных женских ручек, внутреннее помещение дома преобразилось и возникла потребность в воде, чтобы довести внутреннее убранство до некоторого совершенства. Сорокалитровый бидон и приспособление для его транспортировки отыскали там же в сенях. Не успела Мария сделать и пару шагов от крыльца, как увидела входящего в палисадник Ивана с гвоздодёром в одной руке, пятилитровой бутылью в другой и с электрочайником за пазухой.

– Вот вам не много воды и чайник, можете, пока суть да дело, чай вскипятить, – Иван просто-таки всучил Марии бутыль и электрочайник, а из широкого кармана куртки достал баночку с мёдом, – вы там начинайте потихоньку со сладкого, а я покудова с окнами разберусь да воды принесу, – и, прежде чем приступить к делу, картинно кашлянув в кулак, добавил, – я более чем уверен, что сахар вы с собой не привезли и правильно сделали, потому что он, в простом употреблении, вреден, а мёд наоборот и как раз вам с чаем присластиться.

Лихо орудуя гвоздодёром, Иван в момент отодрал горбыль от окон, загнул гвозди, чтобы ненароком не напоролся кто-нибудь и аккуратно сложил его за поленницу дров, отворил ставни, а после стремглав слётал на колонку, а по возвращению бидон с водой оставил там же в сенях, где его до этого нашли.

Когда же Иван зашёл в горницу, чтобы доложить о выполнении, возложенного самим на себя, задания и одновременно осведомиться о положении дел у старых-новых хозяев, то был не мало удивлён, как за такое короткое время может преобразиться обстановка.

– Печка не дымит…? – как бы мимоходом, но совсем непраздный вопрос задал Иван, а также никакого рисованного любопытства, а с самым, что ни на есть прямым умыслом, так как в своём доме, стоящим на земле всё пляшет от печки, и если печь топит исправно, то и жить в доме будет спокойно и надёжно, – да у вас уже и чай на столе…, не плохо быт налаживается.

– Прошу к столу, – с надеждой в голосе предложила Мария, – составьте женскому коллективу компанию, – и тут же с сожалением поправилась, – пока что, кроме пустого чая, но зато крепкого и с вашим мёдом, мы ничего предложить не можем, так как не обзавелись ещё всем необходимым для стола, но уж поверьте не пройдёт и часа, как мы исправим это маленькое недоразумение и тогда уже отметим наше знакомство присовокупив его к новоселью по-настоящему.

– Я бы с удовольствием…, – отвечал Иван, блуждая взглядом то в окно, то в пол, а тут вдруг на Ларисе Георгиевне остановится, но при этом ни разу в его поле зрения не попала Мария, – но у меня подсобное хозяйство, там…, – он показал большим пальцем за спину, – на плечах моих, и оно требует внимания, не желая при этом слушать никаких отговорок, – наконец-то он решился поднять на неё глаза, и, надо же такому случиться, но голос его тут же оживился, никак увидел в её ясных глазах чего-то такое, что заставило его сердце биться чуть-чуть учащённей, – давайте сделаем таким образом – вы здесь пока втягивайтесь в процесс, а если что понадобится, то магазин – «хозпродмаг» в центре деревни, мы его, если вы заметили, как раз проезжали, а я после вечерней дойки сразу к вам на новоселье и наведаюсь.

– А что, большая у вас ферма? – наконец сорвалось с языка Ларисы Георгиевны, а ведь он, её язык, так чесался, так чесался в последние полчаса, что спасу не было.

– У меня нет фермы, только подсобное хозяйство, – прокричал Иван уже в сенях, – вечером расскажу.

Лариса Георгиевна продолжала хлопотать по дому, что было в её силах, а Мария в магазин через половину деревни и причём прошагала она туда и сюда аж два раза, так как за один раз унести всё, что было записано на листочке, даже в двух руках, не получилось. О такого силового марафона Мария, с непривычки, жутко притомилась, а поэтому решила опробовать приглянувшийся ей старинный диванчик, стоящий за печкой в дальнем углу напротив центральных окон, оставив Ларису Георгиевну одну разбираться с проблемой вечернего стола, с которой та, в коем веке почувствовав себя особо незаменимой, справилась блестяще.

Разоспавшись в тепле, Мария и не помышляла просыпаться, напрочь забыв о том, где находится, а о праздничном ужине и подавно, если бы не бдительная мама, настойчиво толкавшая её в плечо, приговаривая, – «вставай лежебока, хватит щёки давить, уже вечер на дворе, скоро гости пожалуют, не удобно будет если застанут тебя спящую».

– Никогда так сладко не спалось, – Мария потянулась, разводя руки в стороны, – и долго я продремала?

– Смеркается уже.

– Боже ж мой! А я-то думала, как Штирлиц, всего каких-нибудь двадцать минут… – откинув плед Мария подскочила на диване, – какая же я всё-таки негодница, оставила тебя один на один с кухней, а ты тоже хороша, не могла меня разбудить пораньше, говори давай, чем я могу тебе ещё помочь, я всё быстро сделаю.

– Мусор вынеси, – Лариса Георгиевна показала на два чёрных мешка стоявших у входной двери, – я просто не в курсе, как тут у них с вывозом.

– И я пока не вкуриваю, – не добрым взглядом Мария сверлила мешки, мысленно пытаясь разрешить проблему, – давай пока не будем суетиться, а когда придёт Иван, то у него и спросим, и ещё, совсем забыла тебя просветить, отчество у нашего соседушки – Мефодьевич, смотри, не запутайся впопыхах, – сунув ноги в тапки, Мария вышла в центр комнаты и ахнула, увидев накрытый стол, – как ты смогла это всё одна и за такое короткое время?

– Вспомнила жизнь деревенскую, вот и пригодилось.

– Ну ты прям…

– Вместо того, чтобы дифирамбы мне тут всякие напевать, поспешила бы ты к рукомойничку, да личико своё помятое ополоснула, а там глядишь и волосы в порядок приведёшь, а то, не ровен час, зайдёт кто, а ты как пугало огородное.

А времени, действительно, осталось совсем ничего, только и успела Мария, по совету своей мамы, ополоснуть лицо из рукомойника, висевшего возле входной двери, под которым стояло большое цинковое ведро для сбора воды, да наспех прибрать волосы на макушке, как заметила в окне мелькнувший силуэт вечернего гостя, и пришлось ей встречать Ивана как есть – натурально, без макияжа, укладки и всему тому подобному.

«Ну и пусть видит меня в естественном образе, зато потом будет узнавать при встрече» – завершила Мария свою мысль стоя возле стола.

В дверь тихонько постучали и хозяйки, все как на иголках от ожидания, в один голос прокричали, – «входите, открыто».

Иван зашёл с корзиной в руках, но без верхней одежды и ботинок, которые оставил в сенях.

– Ещё раз здравствуйте, – оглядевшись вокруг себя и не найдя тапочек, он проследовал по плетёным матерчатым дорожкам к столу прямо в носках, – вот…, я тут захватил на ваше новоселье всего понемножку.

Из корзины, как из волшебного горшочка изобилия, вынимались всякие деревенские вкусности: сала шмат, ну это как положено, копчёный свиной окорок молодого поросёнка, куль с картошкой, два десятка яиц, масло жёлтое-прежёлтое, сыр в большую дырочку, малость солёных огурчиков с помидорчиками и литр варенья из крыжовника.

– Боже мой, Иван Мефодьевич, куда же ты нам столько…, – всплеснула руками Лариса Георгиевна, – нам с Машей и во век всё это не употребить, вот если только на откорм себя пустить.

– Это только кажется, что много, – Иван отставил корзину в сторону и присел на табурет, – поверьте мне, на земле, да на свежем воздухе такой аппетит просыпается, что диву даёшься. Поживёте здесь, сами увидите, а потом ещё не раз слова мои вспомните, а на счёт откорма скажу так, что при деревенской движухе переживания ваши очень даже напрасны.

– Посмотрим, посмотрим, – продолжала поддерживать диалог Лариса Георгиевна, – а потом, чего уж там, у нас это не задержится, так и скажем как есть.

– А вы надолго к нам? – при этом он смотрел на маму и ей, как она рассудила, пришлось отвечать.

– Недельку погостим.

– Всего недельку, – с огорчением отметил Иван, – ведь это же так мало, можно сказать, что совсем ничего.

– Важно отметить, – вступила в разговор Мария, – а может быть и пояснить, что мы сюда не насовсем приехали, просто в какой-то момент захотелось сменить городскую суету на деревенскую умиротворённость. И потом, – она поймала взгляд Ивана на себе, – неделя не такой уж и маленький срок, за который может произойти всякое, иногда даже жизнь переворачивается наизнанку.

– Машенька у меня философ, – Лариса Георгиевна решила, что пора бы уже и приступить, собственно, к самому ужину, а поэтому взяв в руки бутылку вина и приготовленный для неё старый, совсем простой в исполнении, советский, но всегда надёжный штопор, она по-простому всё это протянула Ивану, – разговоры…, они, конечно, хорошо, только вот кушать чего-то жутко захотелось. Я вас попрошу, Иван Мефодьевич, на правах мужчины, откройте эту бутылочку вина Крымского разлива. Мы здесь вроде как по-походному, бокалов не имеем, так что пить будем по-нашему, по-деревенски из гранёных стаканов.

– Лариса Георгиевна, вы как-то всё официально в мою сторону, а меня это несколько напрягает, давайте уж без этой фамильярности и по-простому…, как в вашей, а значит и в нашей деревне принято, – Иван подмигнул Марии, – обращение старших к младшим по имени.

А далее, единственный мужчина, никак не имеющий права в отказе женскому коллективу, ловко вскрыл бутылку и разлил вино по стаканам, наполнив их до середины.

– По праву старшего или старшей, – Лариса Георгиевна по забывчивости или от нахлынувших чувств даже сподобилась было встать, но испытав знакомую боль сразу же одумалась, отказавшись от этой идеи, – если позволите, то я уж сидя скажу первый тост, потому что первый тост, как и положено, должен быть к столу произнесённым, а там уж как пойдёт. Давайте выпьем за наш удачный приезд, что все живы и здоровы, что автобус не подкачал и никто в пути не пострадал, за особо удачное знакомство с нашим соседом Иваном Мефодьевичем, за наш дом, терпеливо ждавший и дождавшийся своих нерадивых хозяев, за нашу деревню в которой, к нашей радости, оказывается ещё теплится жизнь и за нашу родную землю, которая даёт нам всё и ничего не требует взамен.

Все дружно выпили: женщины по половинке от налитого, Иван же до дна, а после стали дружно закусывать, не комплексуя и ухаживая каждый сам за собой. Утолив первичный голод все, как это у нас всегда и происходит, почувствовали неудержимую потребность в беседе, и она не заставила себя ждать, начавшись не спеша и без натяга, в не громких тонах и приятная во всех отношениях, ну в общем, как и принято на Руси.

– Между прочим, нам кто-то обещал рассказать про своё подсобное хозяйство, а мы, – Лариса Георгиевна отхлебнула из стакана, – испытываем ну просто непреодолимое желание узнать про это самое хозяйство и если соизволите, то как можно поподробнее. Правда Машенька? – и дочка, еле заметным кивком головы, подтвердила слова своей матери.

– Рассказать можно, почему бы и не рассказать, просто не знаю с чего начать.

– А вы начните с глубокого вдоха и мощного выдоха, и я вас уверяю, что дальше пойдёт легче.

Иван улыбнулся на предложение Ларисы Георгиевны, но всё же выполнил совет, правда не столь ярко и артистично, однако факт зафиксировал.

– Хозяйство, как хозяйство ничем не отличается от другого такого же в нашей деревне. У кого-то есть хозяйство и побольше, как ни странно это прозвучит, да, поверьте мне есть у нас и такие, а у иных поменьше, но вот совсем без хозяйства в деревне нельзя никак, потому что банально не выживешь, – Иван взял бутылку и долил всем в стаканы, не забыв при этом и себя, – держу курей, забавные они, знаете ли, создания: всегда, когда захожу в курятник, меня встречает Петя – главный по курятнику, чтобы значит заценить повод моего вторжения, предугадать зачем и с чем я пришёл: водички ли я принёс, может за яичками заявился, а то ли хавчик принёс, – по выражению лиц слушавших Иван предположил, что определение – хавчик по-видимому не легло на ум и тут же поправился, – хавчик – это корм для несушек. Так вот, после моих объяснений с Петей и курицы, получив распоряжения от вожака, ведут себя соответственно поступившему приказу, а эти яички, как вы уже поняли, из того самого курятника и прибыли. Петя благословил их к нашему праздничному столу. Поросят откармливаю, которых сам и развожу. С ними полегче, чем с курями, без всяких там разговоров и антимоний, только чтоб еды побольше да сушняк бы не замучил, и ещё, по правде сказать, чистоту предпочитают, что есть, то есть. Пару бурёнок имею, Звёздочка и Зорька, держу для продажи молочка, вот к ним только индивидуальный подход, потому что эти воображули очень знают себе цену от того и планку никогда не опускают, ласку любят и всегда чувствуют с каким настроением ты зашёл на дойку. Если хочешь, чтобы молоко было вкусным, то оставь за дверью негатив всяк сюда входящий. Козочки есть, вот где обжоры я вам скажу, ну просто троглодиты какие-то, так от них молоко только для сыра и масла. Их у меня не так уж и много, всего пару десятков. Об огороде, само-собой, не забываю, а как же без него, однако он в большей степени для кормов, на продажу в основном картошка, ну и трошки для себя, сад у меня шикарный и в нём есть всё чего только душа сибиряка пожелает.

– А виноград есть? сейчас в наших широтах модно стало виноград выращивать.

– От чего же и виноград есть, очень приличные сорта, в сладости ничем не уступают южным, а некоторые даже превосходят. Я вас обязательно угощю своим вином, как из винограда, так и из черноплодки, это лучшее, что можно получить из нашего местного плодового разнообразия.

– Куда же ты такой урожай деваешь? – иронично заметила Лариса Георгиевна, – даже если и большая семья, то всё равно съесть всё это невозможно, замораживать смысла нет, только и остаётся предположить, что урожай свой на базар вывозишь на продажу, оправдывая таким образом затраты.

– Вы правы только в том, что я вывожу, но только не на рынок, а в детский дом. Отдаю всё без остатка, потому что на семью мне оставлять ничего не нужно, так как в холостяках покамест прибываю.

– Опля, конфуз какой, но ты уж меня прости, ведь я ни сном ни духом…, – Лариса Георгиевна по запарке даже чуть не перекрестилась, но не забыла при этом, превозмогая неудобства больной ноги, слегка лягнуть сидящую рядом дочку, – никогда бы не подумала, что у такого…, во всех отношениях…, а что, красавицы в округе перевелись?

– Все красавицы давно поразъехались, богатых женихов ищут.

– Ну и как – получается?

– А вы у дочери своей спросите, я уверен, она в этой теме лучше нас разбирается.

– А я не знаю с какой стороны мне заходить, чтобы задать ей этот вопрос?

– Вы, Лариса Георгиевна, сначала задайте вопрос своей дочери, а она уж решит с какой стороны ей ответ держать.

– Машенька, не будет к столу это сказано, но позволь мне потом задать тебе этот вопрос?

– Не понятно мне причём тут стол? Ну да ладно уж, однако ты, мама, правильно рассудила, и я тоже считаю, что так будет лучше для всех, а то выложу чего-нибудь такого-эдакого интересного, а всем враз и понравится, заслушаются, а потом ведь на смерть вопросами забросают, что и не отбиться мне во век.

– Вот такая она, нет, не ты Маша, а наша деревня, и для меня все эти проблемы очень даже знакомы и вот смотрю я на них смотрю и удивление меня не отпускает, прямо как в детстве и ничего со временем не меняется, – со вздохом проговорила Лариса Георгиевна, – так же сознаюсь, что в детские дома мы ничего не вывозили, для этого у нас существовала кооперация, а вот для Маши, я так думаю, будет интересно обо всём этом услышать, а может быть и познакомиться поближе, – мама прервалась и выжидающе посмотрела на дочку, но дочка даже бровью не повела, – а вот скажи Иван Мефодьевич, а чем досуг свой заполняешь?

– Пчёлами увлекаюсь, правда ульев у меня всего ничего, но мне хватает, и ещё, как я ранее уже говорил, детский дом не забываю, землякам вот моим тоже достаётся, я им так же не продаю, а просто раздаю, на вроде лекарства. Однако самое моё главное увлечение – это конечно кони, – при этих словах Иван оживился и как-то воспрял, а глаза его загорелись каким-то особым светом, – у меня их четвёрка, – Карамелька, Барыня, жеребёнок Аргамак и конь-красавец Шы. Об этих…, даже не поворачивается язык назвать их животными, только как о членах семьи, так вот про них я могу рассказывать часами. Кабардинская порода, наидревнейшая на Кавказе, уникальнейшее создание, приспособленное к суровым условиям жизни в горах, единственная порода, которую не нужно подковывать.

– Позвольте мне…, – погружённая в деревенскую тему и вдохновлённая рассказом, Лариса Георгиевна не замечала, да и не могла заметить, как у неё тоже загорелись глаза, – я вас в некотором роде перебью, – кличка Аргамак, лично для меня, ещё как-то на слуху, а вот с отцом Аргамака не всё так прозрачно.

– Вам не понятно имя – Шы?

– Всё правильно, но не только имя коня, а также откуда эта чудесная порода появилось в наших глухих совсем не горных сибирских краях?

– А давайте выпьем за нас, – вот так, в разрез темы, или как у нас говорят – с бухты-барахты, предложил Иван, – и чтобы всё в нашей жизни было хорошо и даже замечательно, – он поднял стакан и женщины, повинуясь желанию тостующего, даже не успев, не то чтобы ему воспротивиться, но и помыслить о чём-то другом, выпили, но каждый по своей индивидуальной дозе: кто-то пригубил, а кто-то на глоток решился, а то и на пару.

– И всё же я позволю вернуться к своему вопросу, – вежливо, но настойчиво требовала Лариса Георгиевна, что соответствовало её характеру, – что это за загадочное имя – Шы и, опять же, каким образом в нашей, забытой Богом, деревне появилась эта порода? Извините меня, дорогой мой Иван Мефодьевич, уж позволь мне так тебя называть, но пока я не получу ответ на свой вопрос я от тебя не отстану. Вот уж такая я старомодная и въедливая женщина.

Иван даже закусывать не стал, словно враз потерял аппетит, взгляд его посуровел, а губы плотно прижались в тонкую линию. Без переводчика было понятно, что эта тема для него не та о которой он хотел бы говорить, видать тяжким грузом давили на него какие-то прошлые воспоминания, задевая за живое.

– Мама! – поспешила на выручку Мария, – что ты прицепилась к человеку со своими дурацкими вопросами, у тебя что других тем нет, спроси лучше про клёв в местной речке и про рыбные места не забудь осведомиться.

– Никто не задавал мне таких вопросов, вы первые, кто застал меня врасплох. Дайте мне собраться с мыслями и не торопите, – Иван вновь разлил вино по стаканам, – давайте выпьем… молча и не чокаясь, а потом я закушу вашими вкусностями, пока мои мысли соберутся воедино и выстроятся по ранжиру, то есть правильно, – все снова выпили, как и просил Иван, молча и в этом же состоянии закусили, – те, недалёкие события, – продолжил Иван, – когда я вспоминаю о них, сжимают моё сердце до размеров грецкого ореха от чего боль в нём становится крайне невыносима, но вам я расскажу, не знаю почему, но расскажу. Кто его знает, то ли вино взыграло в голове моей, а может расположили вы себя ко мне каким-то особым образом, или накипело в душе моей, да и наружу просится. Не хочу анализировать, а просто начну свой рассказ. И так, сначала про имя: на языке адыгабзэ слова конь и друг звучат одинаково – Шы. Об этом мне поведал мой брат – адыг, мы вместе в одном окопе с самого начала войны на Украине службу тянули. Там на войне в редкие минуты отдыха всегда вспоминается дом, родня и близкие тебе люди. Я, в отличие от него, не словоохотлив, а он, как раз наоборот, восполнял этот пробел бесконечными рассказами про свою малую родину, про то, какая там уникальная природа, про красоту гор и долин, водопадов и рек, про добрых и чутких людей и конечно же про его любимых лошадей, от которых он был просто без ума. Вот бы кого нам послушать он бы многое рассказал про этих уникальных коняшках. Мы, сидя в блиндаже возле раскрасневшейся буржуйки мечтали, что после окончания войны, когда последний нацист отправится к своему идолу – Бандере, поедем к нему домой в его горное селение, где он познакомит меня с его большой семьёй и не отпустит меня до тех пор, пока я не найду там невесту для себя и не пущу корни, так как на моей малой родине, к тому времени, никого из моих родственников уже не осталось. На что я ему отвечал, тыкая казённой частью «калаша» в его колено, что обзаведись я семьёй, то и держать меня возле себя смысла никакого нет, потому что никуда от своей новой родни я не уеду, да и у жены, я надеюсь, руки будут крепкие. Нам было весело, и мы смеялись, от чего становилось легче коротать выпавшее на отдых время. Но случилось то, что случилось и в одном из боёв, это было под Соледаром, я наступил на противопехотную мину, есть такая под названием «лепесток», и это было конечно случайностью. Взрывом мне оторвало нижнюю часть ноги вместе с коленом и если бы не мой брат, который вовремя наложил мне кровоостанавливающий турникет, остановив тем самым кровотечение, а потом на своих руках вынес меня из-под огня, рискуя самому нарваться на пулю снайпера, то не сидел бы я здесь с вами и не пили бы мы это вкусное, как вы говорите Лариса Георгиевна, вино крымского разлива.