Читать книгу Я украл у бога сон - - Страница 1

Боль – это первый язык, который учит живое существо. Но была тишина, что оказывалась больнее любой пытки. Тишина, в которой не спали.

Агафон не спал одиннадцать лет, три месяца и четырнадцать дней. Он отсчитывал каждый миг на внутренних часах, чьи шестерёнки были выточены из отчаяния. Сначала это была пытка. Мозг, лишённый сновидений, превращался в скрипящий жернов, перемалывающий одни и те же мысли, одни и те же страхи. Потом наступила адаптация – чудовищная, противоестественная. Его тело научилось существовать в состоянии вечного, хрустального бодрствования. Он не чувствовал усталости, только бесконечную, тягучую ясность, похожую на чистый, безвоздушный лед. Эта ясность проедала душу.

Он стоял у закопчённого окна своей мастерской, втиснутой между двумя гниющими домами на отшибе города Туманов. За окном царствовал вечный сумеречный час – не день, не ночь, а нечто среднее, дарованное миру тем, у кого они отняли сон. Воздух пах влажным камнем, кипарисом и сладковатой гнилью забытых надежд. Город спал. Вернее, его обитатели впадали в иное состояние – неживое забытье, лишённое грёз, просто перерыв в сознании. Они называли это «Тихим часом». Агафон называл это издевательством.

Он отвернулся от окна. Его пристанище было одновременно лавкой цирюльника, аптекой и тайной лабораторией. На полках стояли склянки не с травами, а с субстанциями, собранными в пограничьях реальности: застывшие тени, слёзы русалок, выдох умирающего призрака. Инструменты для кровопускания лежали рядом с инструментами из серебра и чёрного дерева, предназначенными для иного, более тонкого рассечения.

На каменном столе, под светом вечной лампы, питаемой эфирным пламенем, лежала причина его бессонницы. Его дочь. Лина. Ей было семь лет, когда на неё налетела Сонная Немочь – болезнь, пришедшая из истончившихся мест, где реальность граничит с царством Морфея. Она не умерла. Она уснула. Но это был не сон. Это была кома, опутанная узами чужих, кошмарных грёз. Её веки подрагивали, пальцы сжимались в такт невидимой борьбе, по худому лицу струился холодный пот. Она была пленницей в крепости из чужих снов, и её маленькое сознание медленно растворялось в этом хаосе.

Одиннадцать лет он искал ключ. Одиннадцать лет он рылся в запретных гримуарах, беседовал с полудёнными призраками и полночными тварями, торговал с алхимиками Подгорья. И он нашёл ответ. Безумный, кощунственный, единственный ответ.

Чтобы вырвать дочь из плена чужих снов, нужно было дать ей свой собственный, чистый, управляемый сон. Но у него не было сна. Ни у кого в этом мире его не было по-настоящему. Сон, настоящий, живой, наполненный мирами и исцелением, принадлежал только Ему. Морфею. Дремающему Богу. Тому, кто, по преданиям, отвернулся от мира, устав от криков своих творений.

План Агафона был прост, как лезвие ножа, и сложен, как паутина падающей звезды. Он не будет вымаливать. Он не будет искать обходные пути. Он украдёт. Украдет у самого бога.

На столе, рядом с ложем дочери, лежали плоды его одиннадцатилетнего труда. Семь кристаллов, выточенных из слёз ночного сторожа, существа, наблюдающего за границами миров. Они были чисты, как первый мрак, и холодны на ощупь. Склянка с эссенцией Полуночного Солнца – парадоксальная субстанция, светящаяся абсолютной чернотой. И главное – серебряный серп с лезвием из обсидиана, найденного в кратере, где, как гласила легенда, упала последняя мысль Морфея перед его вечной дремотой. На серпе были выгравированы руны Молчания, Предела и Разрыва.

Ритуал должен был состояться в Час Полной Тишины – миг между ударом колокола и его затиханием, который длится вечность для того, кто умеет в него войти. Этот час приближался. Воздух в мастерской сгустился, стал вязким, как масло. Даже вечное пламя лампы замерло, не колеблясь.

Агафон подошёл к ложу, провёл рукой по влажному лбу Лины. Её лицо исказила гримаса ужаса.

– Держись, – прошептал он, и его голос прозвучал грубо, непривычно, после долгих дней молчания. – Отец идёт за тобой. Скоро ты увидишь сны. Настоящие. Тихие.

Он зажёг угли в переносной печи и начал расставлять кристаллы по кругу, ориентируясь на звёзды, которых не было видно за пеленой вечных сумерек. Каждый кристалл он помазал эссенцией Полуночного Солнца, и они начали поглощать свет, становясь чёрными дырами в реальности. Воздух запел. Тонко, едва уловимо, как натягиваемая струна из паутины и холода.

Агафон взял серп. Металл и обсидиан были ледяными в его руке, но эта холодность придавала уверенности. Он начал читать. Слова были не на каком-либо известном языке. Это были звуки разрываемой ткани, шёпот падающего песка в часах вселенной, стон пустоты. Он выговаривал их горлом, которое, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. С каждым слогом кристаллы вибрировали сильнее, и в мастерской стало темнеть. Не от отсутствия света, а от появления иной, более древней тьмы.

И тогда он услышал Его.

Сначала это было как отдалённое дыхание океана в раковине. Потом – как гул гигантского механизма, спящего под миром. Ритмичный, мерный, всепоглощающий. Это был звук сна Морфея. Он проникал в кости, в зубы, в самую сердцевину мысли, требуя покориться, забыться, раствориться в этом покое.

Агафон стиснул зубы. Его собственное нёбо кровоточило от запретных слов. Он поднял серп, и лезвие из обсидиана поймало отблеск несуществующего света.

– Не для себя, – хрипло сказал он в нарастающий гул. – Не для власти. Для неё.

Он вонзил серп не в плоть, ибо у бога её не было, а в сам звук, в сам ритм. Он совершил акт величайшего воровства – рассек тишину внутри грома, нашёл миг абсолютного покоя в самом сердце сна и… вырвал его.

Мир взревел.

Вечная лампа погасла. Кристаллы взорвались с хрустом ломающихся костей вселенной. Невидимая волна ударила Агафона в грудь, отшвырнув его к стене. Он услышал, как треснули его собственные рёбра, почувствовал вкус меди и звёздной пыли на языке. В комнате на мгновение воцарилась абсолютная, немая чернота. А потом, в центре круга, где лежала Лина, вспыхнула капля света. Не яркого, а мягкого, тёплого, как воспоминание о летнем утре. Она пульсировала, как живая.

С трудом поднявшись, Агафон подполз к ложу. На лице Лины не было гримасы ужаса. Мышцы расслабились. Её дыхание, прежде прерывистое и тяжёлое, стало ровным и глубоким. На её ресницах, впервые за одиннадцать лет, заблестела крошечная, настоящая слезинка. Она видела сон. Его сон. Украденный сон.

Наступила тишина. Но теперь это была другая тишина – не кричащая вакуумом, а наполненная отзвуком совершённого. Агафон поднял глаза к потолку своей лачуги, но видел сквозь него. Видел, как над городом Туманов, над всем миром, дрогнула сама ткань ночи. Где-то в непостижимых высях, в своих чертогах из тумана и забвения, Морфей… пошевелился. Не проснулся. Нет. Но его вечный, безмятежный покой был осквернён. В него вкралась заноза. Украдена песчинка из бесконечных песков его царства.

Агафон опустил голову и захохотал. Хохот был беззвучным, истеричным, полным боли и триумфа. Он сделал это. Он, жалкий цирюльник, бессонный тень, украл у бога частицу его сущности.

И тогда он почувствовал взгляд. Не со стороны дочери. Не с улицы. Взгляд шёл из самого воздуха, из темноты углов, из глубины его собственной украденной ясности. Это был взгляд, лишённый гнева. Пока. Это был взгляд пробуждающегося интереса. Холодного, бездонного, нечеловеческого внимания.

Что-то проснулось. И теперь оно знало его имя.

На полу, среди осколков кристаллов, лежала тень. Но тень была не его. Она была неправильной, слишком густой, и в её глубине медленно открывался глаз, смотрящий ниоткуда в никуда.

Кража совершена. Первый акт написан. Расплата только начиналась. Агафон обнял спящую дочь, чувствуя, как в его собственное, лишённое сна существо, начинает просачиваться первая, чужая, божественная усталость. И за ней – первобытный, вселенский ужас.

Он украл сон. И разбудил кошмар.