Читать книгу ДИКАЯ РОЗА. ВОСКРЕШЕНИЕ ФЕНИКСА - - Страница 1
Глава
ОглавлениеДИКАЯ РОЗА. ВОСКРЕШЕНИЕ ФЕНИКСА
Путь Проводника между мирами: от выжженных хуторов России до вершин познания
ВНИМАНИЕ! Данная книга основана на реальных событиях. В целях защиты частной жизни участников, некоторые имена, даты и биографические детали были изменены, а образы героев могут быть собирательными. Описанные в книге методы, личный опыт и духовные практики являются авторским видением и не заменяют профессиональную медицинскую или психологическую помощь. Автор не несет ответственности за самостоятельную интерпретацию и применение техник, описанных в тексте.
Возрастное ограничение: 18+ (Содержит описание суровых жизненных испытаний и глубоких психоэмоциональных переживаний).
ОФИЦИАЛЬНОЕ ИЗДАНИЕ: Правообладатель и издатель: Seoul Guider (가이드 서울) Бизнес-регистрационный номер (South Korea): 225-77-00542 Официальный сайт: www.seoulguider.com
По вопросам сотрудничества, проведения консультаций или организации авторских туров в Южной Корее, пожалуйста, обращайтесь через официальный сайт.
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме и любыми средствами (электронными, механическими, фотокопировальными, записывающими или иными) без предварительного письменного разрешения владельца авторских прав.
© Анжела Гончарук , 2026
ВСТУПЛЕНИЕ
Меня невозможно сжечь. Меня бесполезно топтать.
Я прошла через ад выживания в выжженных хуторах России, где каждый день меня пытались стереть в пепел. Но я – Дикая Роза. Я найду жизнь в самой сухой земле и прорасту там, где другие засыхают.
Я – Птица Феникс. Когда тьма и холод предательства сжигали меня дотла, я просто собирала себя заново. Кость к кости, перо к перу. Я научилась расправлять крылья тогда, когда земля под ногами превращалась в бездну.
Силу жить у меня не отнять. Быть счастливой – значит быть светом для других. Тьма не вечна, и в самой густой темноте я научилась видеть.
Я – Проводник с муданским даром. Я прошла этот путь, чтобы сегодня сказать тебе: «Дай мне руку. Я знаю тропу. Я выведу».
Я покажу тебе места силы, где душа твоя приобретет что-то новое. Мы вместе пройдем трансформацию.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЬ I: КОРНИ В ПЕПЛЕ
•
Глава 1.
Рождение в огне
•
Глава 2.
Возвращение из тьмы
•
Глава 3.
Горький вкус «сладкой» жизни
ЧАСТЬ II: ДЕРЕВЕНСКИЕ УРОКИ
•
Глава 4.
Деревня Тишина
•
Глава 5.
Мясокомбинат
:
уроки выживания
•
Глава 6.
Крысы и пламя
•
Глава 7.
Новая кожа
ЧАСТЬ III: ТАНЕЦ СО СМЕРТЬЮ
•
Глава 8.
Вторая встреча с бездной
•
Глава 9.
Потеря кормильца
•
Глава 10.
Наследница ритуалов
•
Глава 11.
Хутор – гнездо дьявола
ЧАСТЬ IV: МЕЖДУ МИРАМИ
•
Глава 12.
Москвичи и новые соседи
•
Глава 13.
Тропы между мирами
•
Глава 14.
Вера в невидимое
•
Глава 15.
Москва:
врата будущего
•
Глава 16.
Сорок дней на воде
ЧАСТЬ V: КОРЕЙСКИЙ ПУТЬ
•
Глава 17.
Страна утренней свежести
•
Глава 18.
Первый полёт
•
Глава 19.
Горький хлеб чужбины
•
Глава 20.
На волоске от смерти
•
Глава 21.
Бег босиком
•
Глава 22.
Саджу:
корейское гадание
ЧАСТЬ VI: СЕМЬЯ И КОРНИ
•
Глава 23.
Рождение Иосифа
•
Глава 24.
Дом в подвале
•
Глава 25.
Встреча через десять лет
•
Глава 26.
Ена – зов крови
•
Глава 27.
Помощь из России
•
Глава 28.
Корея не для всех
ЧАСТЬ VII: В ОБЪЕКТИВЕ СУДЬБЫ
•
Глава 29.
Документальный фильм
•
Глава 30.
Жизнь в объективе
•
Глава 31.
Встреча с отцом
•
Глава 32.
Вкус дома
•
Глава 33.
Звезда на
KBS
•
Глава 34.
Горький вкус популярности
ЧАСТЬ VIII: ПРОБУЖДЕНИЕ ДАРА
•
Глава 35.
Пробуждение
•
Глава 36.
«Чаша» – пекарня с душой
•
Глава 37.
Голос природы
ЧАСТЬ IX: ВОЙНА И ВОЗВРАЩЕНИЕ
•
Глава 38.
Война в Украине
•
Глава 39.
Дыхание смерти
•
Глава 40.
Ковид:
мир замер
ЧАСТЬ X: ПУТЬ МУДАН
•
Глава 41.
Цена роста
•
Глава 42.
Признание души
•
Глава 43.
Путь мудан
•
Глава 44.
Управление судьбой
ЭПИЛОГ : ДИКАЯ РОЗА
Она растёт сквозь пепел.Она цветёт в огне.Она соединяет миры.
Глава 1. Рождение в огне
Весна 1978 года. Донецк.
Боль началась в полдень, когда солнце стояло в зените над шахтерским городком.
Наталья Васильевна сжала край казенной простыни так, что побелели костяшки пальцев. Врачи обещали, что второй раз будет легче – организм помнит, тело знает дорогу. Ложь. Каждая схватка разрывала ее изнутри, словно кто-то невидимый пытался вывернуть душу наизнанку.
В палате пахло хлоркой и чужим страхом. Металлические кровати стояли так близко, что можно было дотянуться до соседки и взять ее за руку. Но никто не протягивал руки – каждая была одна со своей болью.
– Тужься! – крикнула акушерка, и в ее голосе не было сочувствия.
Где же ты, Володя? – мелькнуло в голове. Но муж был далеко, где-то в казарме, чистил автомат и не знал, что его дочь уже рвется в этот мир. Или не хочет рваться.
Я цеплялась за темноту.
Три года назад
Владимир увидел Наташу на гастролях в станице Старотитаровской. Он играл на гитаре в ансамбле, она стояла у сцены с подругами и смеялась так, что хотелось играть только для нее. Ей было семнадцать, ему восемнадцать.
После концерта он подошел: – Проводить тебя? Она покраснела и кивнула.
Через полгода – свадьба. Родители качали головами: молодые, ветер в голове, куда торопятся? Но когда любовь стучит в ребра, не спрашивают разрешения.
Они метались между Керчью и Донецком, снимали углы, ночевали у родственников. Пока в колхозе не объявили: молодым семьям – квартиры. Владимир оставил музыку, пошел на завод сварщиком. Семью надо кормить, а не песни петь.
Родилась первая дочь – Оля. Светловолосая, спокойная, похожая на маму. А потом пришла повестка. – Два года, Наташ, – он обнял ее за плечи. – Быстро пролетит.
Она снова была беременна. Оле не исполнилось еще и года.
20 апреля 1978 года
Меня вытащили щипцами.
Акушерка ругалась сквозь зубы – ребенок не шел, застрял, голова слишком большая. Включили вакуум. Железо впилось в мягкий череп, и я, наконец, сдалась.
Первый вдох обжег легкие. Первый крик – слабый, как писк птенца. – Девочка, – бросила акушерка, обрезая пуповину. – Живая.
Мама потеряла сознание.
Меня назвали Ангелиной – в честь маминой подруги, которая ушла из жизни совсем недавно. Красивое, почти столичное имя для шахтерского Донецка, где женщин звали Надями и Валями.
Луна в тот день проходила через Скорпиона – знак смерти и возрождения. Китайский год Лошади, фаза роста. Никто тогда не говорил про астрологию в СССР. Это шептали по углам, прятали под подушки. Но баба Катя знала. Она всегда знала.
Первые месяцы
Из роддома меня забрали бабушка Тома и дед Федя – папины родители. Дома их ждала маленькая Оля – десять месяцев разницы между нами. Почти погодки. Мама еще кормила Олю грудью, когда забеременела мной.
Дед Федя оказался золотым человеком. Стирал пеленки обеим внучкам, качал на руках, пел колыбельные хриплым басом. А вот баба Тома смотрела на маму искоса: – Ничего делать не умеет, – бросала она, громыхая кастрюлями. – Свалилась нам на голову. Одна девка – куда ни шло, а тут вторую нарожала! Как кормить-то будем?
Мама молчала, кусала губы до крови. Оля висла у нее на руке, я – на другой. Две дочери, муж в армии, свекровь с кислым лицом. Но когда приезжала баба Катя, Тома затихала.
Баба Катя приезжала из станицы на автобусе, с большой дорожной сумкой. Она выходила на остановке, и соседки замолкали, провожая ее взглядами. Красивая женщина в возрасте. Высокая, статная, с идеальной осанкой. Волосы убраны в тугой узел, платье строгое, темное, начищенные туфли.
Но стоило посмотреть ей в глаза – и становилось не по себе. Ледяные. Проникающие насквозь, будто она видела не тебя, а что-то внутри тебя, спрятанное глубоко.
Баба Тома шептала за спиной: – Ведьма. Глянь на нее – и сразу понятно.
Баба Катя жила с прабабушкой Дарьей – Буленькой, как её ласково звали в семье. Странная семейка, говорила баба Тома. Дед Вася – влиятельный партийный работник, а жёнка и мать жены – знахарки, ведьмы.
В станице все знали дом деда Васи. Он был влиятельным человеком, выступал на собраниях. А дома бил жену и тещу за заговоры, за травы, за шёпоты на непонятных языках. – Позорите меня! – орал он. – Я – партийный работник!
Баба Катя молчала, подставляя спину. Пока однажды не собрала чемодан и не ушла от него навсегда. Они сняли маленькую хату на краю станицы и зажили вдвоем.
Полтора года
Я росла активным ребёнком. В полтора года уже бегала и болтала без умолку. Но теплоты между мной и сестрой Олей не было. Она ревновала меня к маме. Жадно, беспощадно.
Когда мама брала меня на руки, Оля начинала плакать. Когда я тянулась к игрушке, Оля выхватывала ее первой.
– Моя! – кричала она. – Моя мама!
Я не плакала. Просто смотрела. Молча. Упрямо. Баба Катя заметила это сразу:
– Эта не будет просить. Эта будет брать сама.
А потом пришла санитарка. В советское время прививки делали на дому. Блеснула игла. К вечеру мне стало плохо.
Три недели в аду
Я перестала есть. Рвота, понос, жар. Скорая увезла нас в больницу. Оля осталась с бабушкой Томой. Она перестала есть, сидела у окна и ждала маму.
Три недели мы пролежали в больнице. От меня остались только кости. Дизентерия пожирала меня изнутри. Баба Катя приехала сразу. Ее не пустили в палату. Она села на лавочку под окнами больницы и начала шептать свои молитвы, которые понимали только она и духи. Казалось, что там, на лавочке, она призывала всех святых. Глаза закрыты, тело раскачивается.
А в это время врачи вышли в коридор:
– Она не справилась. Умерла.
Мама упала на колени. Папа Владимир вбежал в коридор – его отпустили из казармы на сутки. Он побежал в палату, где меня уже накрыли простыней.
– В последний раз! Дайте мне ее увидеть! – закричал он.
Врач посмотрел на горем убитого родителя. «Эх, тяжело понимать, что ребенка нет», – подумал он соболезнованно, но препятствовать не стал. Отец наклонился, поцеловал мой холодный лоб – и вдруг моя губа дрогнула.
– Она жива! – снова закричал Вова, отец ребенка.
Санитар отказывался верить:
– Да это спазмы мышц, у покойников такое бывает. Посмертная реакция, – сухо отрезал он.
Но нет. Папа наклонился снова:
– Смотрите, она что-то говорит!
Санитар наклонился и застыл от удивления. Я действительно что-то шептала на непонятном им языке. Меня повезли снова в палату; врачи объясняли, что теперь наступило их время, но баба Катя понимала: доверять им меня нельзя. Ночью они совершили побег.
Выкрав меня из больницы, они вернулись домой. Там за мое спасение принялись баба Катя и Буленька – лечили травами и заговорами, по своим старым обрядам. Баба Катя сидела у моей кроватки всю ночь, положив холодную ладонь мне на лоб. Она шептала, убаюкивая меня.
Оля держалась в стороне, не приближаясь к постели. Она оставалась холодной, как камень, не понимая, почему все вокруг меня так суетятся. Оля не хотела делить маму даже со мной.
Но я выжила. Это было первое воскрешение. Феникс расправил крылья.
Возвращение из тьмы
Ад не закончился. Всё только начиналось.
Я не помню тех дней – только мамины рассказы, пропитанные болью и надеждой. Месяц за месяцем она кормила меня с ложечки, шепча ласковые слова. Мама думала, что я не осознаю происходящего, но я всё понимала, хоть и была не в себе. Словно птенчик, я послушно открывала рот, принимая зелье бабы Кати – так я пыталась помочь и им, и себе. Я всё слышала и отчаянно хотела дать ответ, но слова не выходили.
На удивление всем, я быстро делала первые шаги. Шаг за шагом, падала и поднималась. Мои ноги словно заново учились понимать, что такое земля под ногами, что такое равновесие, что такое жизнь.
Оля по-прежнему смотрела исподлобья, когда мама склонялась надо мной с ложкой отвара. Ей казалось, что мне уделяют слишком много времени, что я отнимаю у неё родителей. Она не понимала тогда, не могла понять – я была на грани, балансируя между жизнью и пустотой.
Моё худое тело не могло удержать голову на плечах. Буквально. Через минуту после того, как меня ставили на ноги, я снова падала на пол – голова перевешивала, шея не держала. Баба Катя и Буленька проводили со мной часами, придерживая, поддерживая, нашептывая древние слова. Зелья с травами делали своё дело – по капле, по глотку возвращая меня в этот мир.
Многие люди, даже врачи, говорили маме прямо в лицо:
– Это овощ. Вы только намучаетесь. Отпустите.
Но никто в нашей семье не опускал руки.
Буленька молилась у своего алтаря. Баба Катя делала массажи, растирала меня маслами, настоянными на травах. Мама кормила меня по ложечке, плача в подушку по ночам. Папа вернулся в казарму на службу – даже воду в дом занести было некому, не говоря уже о стирке пелёнок. Моё тело оставалось непослушным.
Прошёл год. Я уже бегала.
А Оля так и продолжала держаться поодаль – словно между нами выросла невидимая стена.
Пыталась связать слова в предложения, но больше мычала – осознавая, что меня не понимают. Звуки застревали где-то между мозгом и губами, ломались, искажались, выходили кривыми и чужими.
Так, день за днём, семья возвращала меня в этот мир – окружённую их любовью и терпением.
С сестрой отношения не складывались
Она ничего тогда не понимала – только чувство, что её обделили вниманием. Меня любили, да, и я всех любила. Но слов не хватало. Я показывала любовь поступками, действиями. Подбегала к Оле, хотела обнять, хотела так сильно сказать: «Я тебя люблю!» – но вместо этого она либо ударяла, либо кусала.
Я плакала, но не обижалась на неё.
Мама пыталась объяснить Оле, гладила её по голове, говорила: «Сестрёнка болеет, ей нужна помощь». Но Оля только отворачивалась. Слова не доходили – обида была сильнее.
Мне было больно от другого – от того, что у меня заторможенное развитие и речь, что я не могу выразить то, что бурлит внутри. Что я вижу её боль, её обиду, но не могу объяснить, что я не виновата.
Возвращение отца
Мне было почти три года, когда папа вернулся из армии.
Владимир пришёл худым, загорелым, с новыми морщинами у глаз. Работа в колхозе, дом, семья. Всё обустраивалось, становилось на свои места. Папа хотел, чтобы мама была самой красивой, чтобы всё лучшее было в доме. Он работал не покладая рук – сварка, ремонты, подработки.
Он почти не бывал дома, но когда приходил – брал меня на руки, подбрасывал вверх, и я смеялся. Это был один из немногих моментов, когда Оля не отворачивалась – она тоже хотела на руки к папе.
А мы росли под присмотром бабушек – между заговорами и колыбельными, между двумя мирами.
Станица Старотитаровская. Весна 1983 года.
Мне было четыре с половиной года, когда мы решили поехать навестить мамину сестру.
Она укрывалась в мамином доме – том самом, что достался после смерти деда Васи.
Дед умер, пропив свою партийную карьеру и остатки гордости. Когда ушла баба Катя, он запил всерьёз. Из партии его выгнали за пьянство и дебоши. Он буянил по станице, бил посуду, кричал на соседей.
Духи алкоголя сделали своё дело. Гордыня и пьянство открыли двери для нечисти – она медленно, но верно забирала его. Сначала душу. Потом тело. Овладевала им полностью, пока он не превратился в пустую оболочку, управляемую тёмными силами.
Баба Катя знала: когда человек отдаёт себя хмельному дурману, он впускает в себя бесов. Они питаются его волей, его разумом, его жизнью. С каждой выпитой рюмкой он не просто травил тело – он кормил сущностей, которые жаждали его души.
И однажды нечисть взяла своё окончательно. Его нашли мёртвым – тело было пустым, словно из него высосали всё живое. Соседи говорили, что на лице застыл ужас. Баба Катя знала почему: в последний миг он увидел тех, кому отдал себя за бутылку.
Бабушка приехала на похороны, выстояла службу с каменным лицом, а после заявила:
– Дом теперь Наташкин
Никто не посмел спорить. Даже родственники деда Васи.
У маминой сестры, моей тётки, начались проблемы с мужем. Серьёзные проблемы.
Он пил. Бил. Угрожал. И баба Катя спрятала дочь в том самом доме, откуда когда-то сама сбежала.
А самая сильная ведунья, Буленька, отошла в мир иной – энергия пошатнулась, бабушке Кате едва хватало сил справиться одной. Единственное, что она могла – прятать свою дочь, мою тётку, от разъярённого мужа.
Вот папа с мамой и поехали – если её муж решит найти её и насильно вернуть, то они помешают.
Мы находились в станице около недели.
Папа крутил нам диафильмы – волшебные истории на белой простыне, натянутой вместо экрана. Проектор тикал, картинки сменялись одна за другой, и мы сидели на полу, завороженные.
Старшие двоюродные сёстры обо мне заботились, таскали на руках, кормили.
А Оля, моя старшая сестра, как всегда психовала и всем пыталась доказать, что это её папа, её фильмы, и она не готова делиться.
Но прошла неделя. Пора было возвращаться – из станицы Старотитаровской обратно в Донецк, в посёлок Крутая Балка.
Баба Катя сказала, что проводит нас до автобуса, а сама останется с дочерью.
Рано утром мы вышли на остановку.
Автобусы в посёлках ходят не часто, расписание – понятие условное. Это глубинка. Это сейчас есть интернет и телефоны, а тогда надо было просто стоять и ждать. Иногда час, иногда два.
Мама пыталась отговорить:
– Мам, не надо. Мы сами поедем.
А баба Катя своё:
– Посажу вас на автобус – и поеду обратно.
Спорить с ней было бесполезно.
Она быстро натянула чулки, надела юбку с кофтой, закинула кардиган и вылетела за нами. До остановки надо было идти минут тридцать – по пыльной грунтовой дороге, мимо покосившихся заборов и лающих дворовых псов.
Мама с папой – советские люди, курили – отошли за остановку, при бабушке было неудобно.
Оля бегала то туда, то обратно, то сидела в остановке с другими людьми, то снова носилась по обочине, поднимая пыль.
Я и бабушка стояли рядом.
К нам подошла знакомая бабушки, и они увлеклись беседой.
Я, любопытная, стояла и пыталась понять взрослых – о чём они говорят. Взрослые разговоры всегда интереснее детских. Я смотрела на их губы, пыталась уловить слова, запомнить интонации.
Баба Катя стояла спиной к трассе.
Несмотря на свой возраст, она была красивой смуглой женщиной – чёрные волосы классически уложены в ракушку. Пока они разговаривали, я пыталась следить за их речью – ведь мне самой тогда ещё так быстро говорить не удавалось.
И вдруг взгляд бабушки изменился.
Холодный. Острый. Будто она увидела что-то, чего не видели остальные.
Она делом и действием схватила меня – и откинула с силой.
Машина мчалась прямо на нас.
Женщина-знакомая отскочила – она стояла лицом к трассе, видела опасность. А бабушка упала замертво на асфальт. Её откинуло на метр.
Водитель не справился с управлением – лопнуло колесо. Машина пошла юзом, прямо на нас.
Впервые я почувствовала запах смерти.
Металлический. Сладковатый. Тяжёлый.
Я закричала.
Женщина пыталась меня увести, закрыть глаза, увести прочь. А я хотела к ней. Я смотрела на неё – на то, как её юбка задралась, как кровавые чулки сползли до колен. Её ракушка рассыпалась на асфальте – чёрные локоны, перемешанные с кровью и пылью.
Меня оттягивали, говорили:
– Она жива. Сейчас будет скорая. Она вернётся.
Но нет.
Я кричала:
– Нет! Её нет!
Я понимала, что больше её нет с нами рядом. Она больше не сможет танцевать шаманские танцы, петь мне на иных языках. Её душа уже ушла – я чувствовала пустоту на том месте, где она стояла.
Нам пришлось вернуться к маминой сестре.
Вопль. Плач. Крик.
Тётка вышла на порог. Её глаза упали на меня – и я увидела это. Тот взгляд.
– А ты почему здесь?
От её взгляда у меня по телу пробежал холодок. Ледяной, колючий, как иголки.
Ведь я плохо говорила, но человека считывала сразу. Я чувствовала людей – их суть, их правду, их ложь. Слова были не нужны, когда душа кричала так громко.
Я не осуждаю мамину сестру.
Она вправе думать своё. Это её мама. Это человек, который всем протягивал руку помощи.
И вот так: я жива, а её нет.
Может быть, в её глазах я была виновата. Может быть, она думала: почему не ты вместо неё?
Я не знаю. Я была ребёнком. Но я чувствовала каждое незаданное слово, каждую невысказанную мысль. Они впивались в меня, как осколки стекла.
Похороны проходили во дворе.
Она лежала в гробу в своём любимом зелёном костюме – строгом, элегантном. Волосы снова уложены в ракушку. Лицо спокойное, будто спит.
Люди плакали и прощались.
Мне почему-то плакать не хотелось.
Я ушла в сад. Мне было сложно от того, что все на меня смотрели. Я не понимала: остаться в живых или тоже умереть – что лучше?
Я села под старой грушей, прислонилась спиной к шершавой коре. Закрыла глаза.
И вот здесь произошло это.
Я ощутила её присутствие.
Не увидела. Не услышала. Именно ощутила – как тёплую волну, как прикосновение невидимой руки к макушке.
Она шептала: "Теперь ты должна научиться говорить. Говорить не с людьми – а с деревьями, реками, холмами".
И так я стала чувствовать природу.
Дерево за моей спиной дышало. Медленно. Глубоко. Его корни уходили глубоко в землю, его ветви тянулись к небу. Оно было живым. Оно слушало меня.
Я положила ладонь на кору и прошептала:
– Здравствуй.
Дерево ответило. Не словами. Теплом. Вибрацией. Пониманием.
Моя речь стала восстанавливаться.
Я практиковалась на деревьях – и они меня слушали. Я шептала им свои мысли, свои страхи, свои обиды. Они принимали всё без слов, без осуждения.
Я быстро стала приходить в нормальное состояние. Из заторможенного ребёнка – в нормального. Слова начали складываться в предложения. Предложения – в истории.
Баба Катя не ушла.
Она просто перешла в другую форму.
И продолжала учить меня.
Каждый раз, когда я садилась под дерево, я чувствовала её. Каждый раз, когда я разговаривала с ветром, я слышала её голос.
"Говори с миром, Лина. Мир тебя слышит."
Вторая смерть. Второе воскрешение.
Феникс расправил крылья во второй раз.
Глава 3. Горький вкус «сладкой» жизни
Возвращение в Крутую Балку
Мы вернулись после похорон в свой посёлок – Крутая Балка. Это пара часов от Донецка. Сейчас там идёт война, и от посёлка почти ничего не осталось. Остались только мои воспоминания.
После возвращения всё вернулось в своё русло. У родителей – колхозная работа, у нас – детский сад. Людей в посёлке было немного, все активные молодые семьи пытались быть дружелюбными, строить жизнь на этом пустынном месте.
Мама – красавица
Мама, Наталья Васильевна, была ослепительно красивой – хоть на обложку голливудского журнала. Широкая улыбка, большие голубые глаза, высокая, стройная фигура. Она ловила восхищённые мужские взгляды, а женские – полные осуждения и зависти. Но ей хотелось нравиться всем без исключения.
Часто она делала подругам дорогие подарки – а в то время, при Советском Союзе, подарить колготки или французские духи было роскошью. Она отдавала то, что папа так тяжело зарабатывал, не задумываясь о последствиях.
Папа- добытчик
Отец в советское время брался за любую работу – даже спекулировал чёрной икрой. Мамины братья давно занимались браконьерством на Азовском море, а отец сплавлял всё добытое сырьё, пытаясь обеспечить семье жизнь лучше, чем у других. Опасное занятие – за это можно было получить срок. Времена были суровые, и закон карал беспощадно.
Депрессия мамы
Мама постепенно впадала в депрессию. Она была самой младшей, любимой дочерью в семье из шести детей: четыре брата, она и старшая сестра. После смерти бабушки Кати всё покатилось под откос. Мама тосковала, горевала, а потом начала заливать боль алкоголем. Когда отца не было дома – то и её не было рядом с нами. Либо её подруги веселились в нашем доме – мама устраивала шумные вечеринки. Она готова была отдать даже мебель, лишь бы получить внимание и признание окружающих. Но не понимала простой истины: эти люди любили её не просто так, а за то, что она давала им. Корыстная дружба, временное счастье.
Отец гнался за заработком. Мама бежала от одиночества. А мы с сестрой постепенно привыкали к самостоятельности.
Сестра и я
Сестра часто срывалась на мне – без причины, без повода. Просто так. Я в пять лет уже умела готовить омлет. Газовую плиту не боялась – зажигала конфорки уверенно, словно делала это всю жизнь. Готовила себе и старшей сестре. Я так её любила, несмотря ни на что.
До второго класса её мучил ночной энурез. У нас была одна кровать на двоих – и по утрам мы обе просыпались в мокрых простынях. Она часто обвиняла меня перед мамой, говорила, что это я виновата. Мама могла поверить в это только если накануне я ела арбуз. Но я молчала и не оправдывалась. Решила про себя: пусть будет, как она говорит. Главное, чтобы мы обе оставались в хорошем настроении.
У неё была почечная болезнь, и я это знала. Понимала, что ей больно. Я, наверное, с самого рождения знала, что такое боль, и панически боялась причинить её кому-то другому. Ведь только тот, кто сам прошёл через страдания, по-настоящему понимает цену чужой боли.
У бабушки Томы
День за днём родители всё больше отдалялись от нас. Бабушка Тома, папина мама, навещала нас редко – у неё самой на руках была папина младшая сестра, ещё совсем ребёнок. Изредка она брала нас к себе: Ольга укладывала на раскладушку, а я спала с дедом Федей и бабулей посередине, на большой скрипучей кровати.
Деда Федю я очень любила. Он обожал смотреть вечерние новости допоздна, а нам полагалось спать уже в восемь вечера – строго по режиму. Я делала вид, что сплю, но тихонько высовывала голову из-под одеяла и подглядывала. Как это – дед без меня телевизор смотрит? Несправедливо!
Потом приезжали родители и забирали нас обратно домой. Я тогда ещё не знала, что они постоянно ссорились из-за маминых измен.
Измена
Мама закрутила роман с бригадиром из колхоза. Он тоже был женат, у него были дети, семья. Папа в посёлке стал посмешищем – рогоносцем. Над ним смеялись за спиной, а нас, детей, односельчане начали сторониться.
После очередного скандала папа уехал в Донецк к своей матери. Мы остались с мамой одни.
Путешествие в неизвестность
Однажды она подошла к нам и спросила с фальшивой весёлостью: – Девочки, хотите прокатиться на поезде? Далеко-далеко поехать? Это будет очень интересно!
В моём детском понимании это звучало как настоящее приключение – путешествие в неизведанное. Мы наспех собрали чемоданы и уже сидели в поезде. Для меня это было впервые в жизни. Вагон покачивало, словно колыбель: чух-чух-чух-чух. Монотонный стук колёс убаюкивал. Я начала засыпать, совершенно не понимая, что ждёт нас впереди.
Мы ехали в плацкартном вагоне. Один из проводников, добрый дядя с седыми усами, укрыл меня своей тяжёлой курткой, приговаривая заботливо: – Чтоб не надуло девочку. Спи, малая. Я была счастлива. Мне казалось, что мы едем в сказку.
Курск
Утром мы прибыли в Курск. Тогда я ещё не знала названия этого города и не понимала, зачем мы здесь. На перроне нас встретила незнакомая тётя – полная женщина с усталым лицом и платком на голове. Она молча взяла наши чемоданы и повела за собой по пыльным улицам.
Её дом оказался большим и светлым, старой деревянной постройкой. Во дворе лаяли собаки, в доме бродили кошки – настоящее деревенское хозяйство. Нас накормили горячим супом и сладким чаем с вареньем. Мама строго сказала: – Сидите в доме и не выходите никуда. Слушайтесь тётю во всём, поняли? Мы кивнули. А она ушла, даже не попрощавшись толком.
Одиночество в чужом доме
Прошёл один день. Второй. Мамы всё не было. Нам стало невыносимо скучно в чужом доме. Мы с сестрой решили тихонько выйти во двор, пока тётка возилась с курами в сарае. Договорились шёпотом – и выскочили на крыльцо.
Не успели сделать и трёх шагов, как огромная лохматая собака с лаем рванула к нам на цепи. Мы замерли от ужаса. Цепь натянулась, звякнула – собака едва не дотянулась до моей ноги. Тётушка грозно крикнула из-за угла дома: – Цыц, Лайка! Пошла в будку, кому сказала!
Собака, поджав хвост, отступила. А тётушка налетела на нас: – А вы что выскочили, бесстыжие?! Живо обратно в дом! Марш! Ольга, хоть и была старше меня, громко зарыдала: – Я к маме хочу! Где мама?!
Тётушка сурово посмотрела на нас и, быстро бормоча что-то себе под нос, прикрикнула: – В дом, говорю! Быстро! Мать скоро придёт! Я не понимала, почему она так злится. Но чувствовала – что-то было не так.
Возвращение мамы
К вечеру наконец появилась мама. Довольная, раскрасневшаяся, пахнущая незнакомыми духами. Мы с сестрой бросились к ней: – Когда домой? Мы хотим домой! К папе!
Мама присела перед нами на корточки, взяла за руки и тихо сказала: – Домой нескоро, девочки. Возможно, мы теперь будем жить здесь. Мы не успели ничего ответить.
Новая семья
На следующий день в дом вошёл он – наш бригадир, сосед из посёлка. Тот самый, из-за которого родители ссорились. Он зашёл как хозяин, прямо при нас обнял маму и поцеловал её в губную помаду. Потом повернулся к нам и громко заявил: – Ну что, девчонки, теперь мы с вами семья!
Мы с сестрой стояли как громом поражённые. Не понимали до конца, но чувствовали – что-то сломалось навсегда. – А где папа? – прошептала Оля. – Мы хотим к папе!
Мама отвела взгляд и холодно произнесла: – Папа… он вас не любит. Хочет от вас избавиться. Не нужны вы ему. А вот дядя Саша будет теперь о нас заботиться. Помогать. Он хороший.
Сестра сильно обиделась. Молчала целый день, отвернувшись к стене. Но дядя Саша начал приносить подарки – куклы, конфеты, сладкую газировку. Мы быстро стали к нему привыкать. Дети ведь легко прощают, когда им дают сладости и внимание.
Фальшь
Но я чувствовала нутром – это был лишь фальш новой семьи. Красивая обёртка, под которой скрывалось что-то гнилое и неправильное. Я не знала тогда нужных слов, чтобы это выразить. Но моё тело помнило правду. Моё сердце билось тревожно, предупреждая об опасности.
И я была права.
ЧАСТЬ II: ДЕРЕВЕНСКИЕ УРОКИ
Глава 4. Деревня Тишина
Деревня Тишина оправдывала своё название с первого взгляда. Это был край заброшенности, где время остановилось. Дома стояли так далеко друг от друга, что казалось, соседи живут в разных мирах. Между ними – добрых семьсот метров бездорожья, заросшего бурьяном и репейником.
Глубокая осень
После затяжных дождей земля превратилась в липкое месиво, которое засасывало по щиколотку. Мы вышли из автобуса и побрели по этой грязи, каждый со своим чемоданом. Я то и дело спотыкалась и падала. Резиновые сапоги, доставшиеся мне «на вырост», были на два размера больше и постоянно соскальзывали с ног. Меня укутали в тяжёлый женский платок, завязав его на спине крест-накрест, по-деревенски. Было неудобно, душно, но тепло.
Я шла, увязая в грязи, и думала: «Неужели это моя жизнь теперь?»
В воздухе стоял густой аромат сырости, палой листвы и перегноя. Пахло землёй – настоящей, живой. В Донецке даже бельё после стирки пахло пылью и было серым от сажи. А здесь я впервые за долгое время дышала полной грудью.
Мама шла впереди рядом с дядей Сашей. Она выглядела почти счастливой. Улыбалась, оглядывалась по сторонам, будто видела не разруху и грязь, а обетованную землю. Мы с Ольгой плелись следом, стараясь не отставать.
Сестра то и дело бросала на дядю Сашу колючие взгляды – казалось, она вот-вот подбежит и укусит его за руку. Она ненавидела его. Ненавидела тихо, молча, всем своим маленьким существом. Она не хотела принимать эту новую жизнь, в которую нас тащили по грязи против нашей воли.
Встреча с бабушкой
Через час мы подошли к старому деревянному дому. Он был покосившимся, с облупившейся краской и провалившимся крыльцом. Но по деревенским меркам – вполне приличным. Навстречу вышла бабушка.
Она передвигалась тяжело, переваливаясь с ноги на ногу, опираясь на палку. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами, напомнило мне мордочку старого английского бульдога – добродушного, но измученного жизнью. Ей было за восемьдесят.
Мама тут же бросилась к ней с объятиями, как будто знала её всю жизнь. А старушка зашлась в плаче, прижимая к груди сына, которого не видела пятнадцать лет: – Ну наконец-то, сынок! Господи, дожила… А это… это твои детки? – Да, мам, – ответил дядя Саша, не моргнув глазом. – Это моя жена и дети.
Я стояла в стороне и смотрела на эту сцену. Дядя Саша не был дома пятнадцать лет. Когда-то он уехал от матери, стыдясь её дряхлости, её деревенской простоты. А теперь вернулся – и выдал нас за свою семью, как фальшивые купюры.
Мы же, под давлением матери, послушно называли его «папой». Слово застревало в горле, но мы говорили его. Потому что мама сказала: так надо.
Жизнь в новом доме
Мы поселились в этом доме. Внутри пахло затхлостью, старыми половиками и керосиновой лампой. Печка дымила. Полы скрипели. Но было тепло – не физически, а как-то по-человечески. Мама окружила бабушку невероятной заботой.
Мыла её, кормила с ложки, стригла ногти, расчёсывала редкие седые волосы. Ей будто самой не хватало материнского тепла, и она нашла его в этой чужой, изломанной женщине. Бабушка была доброй. Она пекла нам лепёшки на печи, рассказывала сказки страшным, хрипловатым голосом. Гладила по голове узловатыми пальцами.
Но война оставила на ней страшный след. По ночам она кричала, призывая всех бежать в укрытие. Путала реальность с прошлым. Звала по именам давно умерших людей – мужа, сестёр, детей, которые не вернулись с фронта. – В погреб! Быстро в погреб! Бомбят! – кричала она, вскакивая с постели.
Мама бежала к ней, обнимала, укачивала: – Тихо, мамочка, тихо… Война кончилась. Всё хорошо. Но бабушка не слышала. Она видела то, что было сорок лет назад.
Я слушала её рассказы о фронте с открытым ртом, замирая от ужаса и интереса. Она говорила о голоде, о бомбёжках, о том, как ела кору и радовалась гнилой картошке. О том, как хоронила соседских детей, умерших от тифа. Это были не сказки. Это была память, пропитавшая каждую клетку её тела.
С первыми заморозками дядя Саша засобирался в Донецк. Сказал, что нужно оформить развод и документы. Забрать вещи. Закрыть вопросы. – Вернусь через неделю, – пообещал он, целуя маму на прощание. Уехал – и пропал навсегда. Неделя прошла. Две. Месяц. Ни писем, ни денег, ни весточки. Мама сначала ждала. Потом начала нервничать. Потом – плакать по ночам, когда думала, что мы спим. Бабушка целыми днями ворчала, виня себя в том, что вырастила непутёвого сына, который снова её бросил. Снова сбежал, как пятнадцать лет назад. – Я его избаловала, – бормотала она, качая головой. – Я его слишком любила…
Денег не было. Мы жили на крошечную бабушкину пенсию – тридцать рублей в месяц. На эти деньги нужно было кормить четверых. Но мама приняла твёрдое решение: обратной дороги нет. Она понимала, что в родном посёлке её не простят – ни семья, ни соседи. Там она была опозоренной, бросившей мужа ради чужака. Она решила начать всё с чистого листа здесь, в Тишине. И она начала.
Мама в колхозе
Мама устроилась в колхоз в соседнем селе. На фоне местных женщин – измученных, ссутуленных, с натруженными руками – она выглядела как заморская красавица. Статная, с безупречной осанкой, городскими манерами и аттестатом на «отлично». Ей тут же приметил начальник колхоза. Высокий, грузный мужчина лет пятидесяти, с властным голосом и тяжёлым взглядом. Он смотрел на маму не как на работницу – как на добычу. Мама делала вид, что не замечает. Но я видела, как она напрягается, когда он подходит слишком близко. Она работала не покладая рук. В поле, на ферме, где придётся. Приносила домой копейки и продукты – картошку, муку, иногда кусок сала. Мы выживали. Но это была не жизнь – это было медленное умирание в рассрочку.
Местные дети
А мы с Олей нашли себе компанию – местную девочку Таньку. Она была на пять лет старше нас, крепкая, коренастая, с жёсткими тёмными волосами и маленькими хитрыми глазками. Поначалу мы обрадовались. Наконец-то подруга! Наконец-то кто-то, с кем можно играть! Но очень скоро мы поняли: с ней что-то не так. Она была странной, жестокой. В деревне её называли особым прозвищем, от которого становилось не по себе. Мы старались держаться от неё подальше, но она всё равно находила нас. Следила. Подкарауливала у дома. Угрожала. Других детей в деревне почти не было – одни старики да средних лет женщины. Молодёжь уехала в города. Остались только те, кому некуда было деваться. И мы.
Тишина, которая кричала
Здесь не было шума машин, заводских гудков, криков продавцов на рынке. Только ветер в голых ветках. Лай собак вдалеке. Скрип калиток. И эта тишина была громче любого города. Потому что в ней слышалось всё: каждый шёпот, каждый стон, каждая тайна. В этой тишине я училась слушать. Не ушами – чем-то другим. Чем-то глубже. Я начала слышать, как земля дышит под ногами. Как деревья перешёптываются друг с другом. Как духи умерших бродят по старым дворам, не в силах уйти. Я начала видеть. Сначала краем глаза – тени, мелькающие в углах. Потом яснее. Чётче. Бабушка заметила это первой. – Ты видишь их, правда? – спросила она однажды, глядя мне прямо в глаза. Я кивнула, боясь говорить вслух. – Не бойся, – прошептала она. – Это дар. Редкий. Опасный. Но дар. Она взяла мою руку в свои узловатые пальцы: – Только никому не говори. Люди не понимают таких, как мы. Они боятся. А то, чего боятся – уничтожают. Я запомнила эти слова на всю жизнь. Деревня Тишина встретила нас не радостью, не теплом – она встретила нас испытанием. Грязью, голодом, одиночеством, страхом. Но именно здесь, в этой забытой Богом дыре, я начала превращаться в ту, кем стала. Именно здесь я поняла: мир – это не только то, что видят глаза. И выжить можно только научившись видеть больше.
Глава 5. Мясокомбинат : уроки выживания
Деревня Тишина стала нашей школой жизни – жестокой, беспощадной школой, где учителями были не книги, а голод, страх и суровая природа. Где выживали не самые умные, а самые крепкие духом.
Танька- Живодёрка
То, что мы только почувствовали при первой встрече с Танькой, теперь открылось во всей своей жуткой полноте. Танька стала нашей «старшей» – не по выбору, а по праву сильного. Высокая, угловатая, с вечно прищуренными, как у лисицы, глазами, в которых не было детской мягкости. Только холодная расчётливость хищника. В деревне её звали Танька-Живодёрка. Это имя она заслужила своей жуткой, холодной яростью к тем, кто слабее. Всю свою недетскую злость она вымещала на животных – методично, с каким-то страшным наслаждением. То, что раньше казалось странностью, теперь превратилось в настоящий кошмар. Помню картину, которая до сих пор снится мне в кошмарах: Река, в которой мы купались. Танька стоит по колено в воде, держит мешок с котятами. Её лицо – каменное, безжалостное. Она медленно опускает мешок под воду. Держит. Смотрит, как пузыри поднимаются на поверхность. Я ревела навзрыд, задыхаясь от бессилия: – Танька, пожалуйста! Отпусти их! Пожалуйста! Ольга стояла рядом, бледная как мел. Она боялась Таньку до дрожи – боялась так, что не могла даже пошевелиться. Танька всегда носила с собой нож. Маленький, складной, но острый. И смотрела на мир как на добычу. Мы были слишком маленькими, чтобы противостоять ей. Слишком слабыми. Поэтому мы терпели – и ненавидели себя за это. Она ловила лягушек и отрывала им лапки по одной, наблюдая, как они корчатся. Привязывала щенков к забору и била палками, считая их визг забавным. Бабочкам выдергивала крылья, оставляя извиваться на земле. Цыплят загоняла в угол и давила ногами, хохоча при этом. Однажды я не выдержала и закричала: – Зачем ты это делаешь?! Она посмотрела на меня холодным, пустым взглядом: – А что такого? Это же всего лишь животное. В тот момент я поняла: в ней что-то сломано. Что-то важное, что делает людей людьми.
Потоп
Весна в тот год пришла свирепо. Реки вышли из берегов. Вода поднималась с каждым часом, заливая огороды, дворы, подступая к порогам домов. Тишина оправдала своё название – всё замерло перед стихией. Люди молча таскали мешки с песком, перегоняли скот на возвышенности, смотрели на небо с тревогой. Нас с Ольгой отправили в дом к Таньке – он стоял повыше, на холме. Там я впервые увидела её семью полностью. Старшую сестру Лену – красавицу с добрыми усталыми глазами, работавшую на маслозаводе. Она была полной противоположностью Таньки – мягкой, заботливой, почти материнской. И брата с особенностями развития. Он сидел в углу, покачиваясь, что-то бормоча себе под нос. Танька обращалась с ним грубо, как с вещью. Сама же Танька, наглая и властная, мечтала подмять под себя всю округу. Быть главной. Самой сильной. Самой страшной. Игры её были грубыми, жестокими. Помню, как я забилась под их огромный круглый стол с тяжёлой бахромистой скатертью и каймой из «веселок» – мода того времени. Сидела там, сжавшись в комок, дрожа, лишь бы она меня не тронула. Лена нашла меня, вытащила, обняла: – Не бояйся её, малая. Она лаяет, но не кусает. Но я-то знала: Танька кусается. Ещё как. Вода прибывала всю ночь. Мы сидели у окна, глядя, как река пожирает землю. Утром вода стала спадать. Медленно, неохотно, оставляя за собой грязь, мусор и мёртвых животных. Потоп закончился. Но страх остался.
Смерть бабушки и изгнание
А потом пришла беда. Бабушка – мать дяди Саши – умерла. Тихо, во сне. Просто не проснулась однажды утром. Мама плакала над её телом – не показушно, а по-настоящему. Она любила эту старую женщину, как родную мать. Не успели мы оплакать её, как нагрянули родственники. Дальние, которых мы никогда не видели. Они явились как стая воронья – шумные, наглые, жадные. И выставили нас на улицу. – Это наш дом! – кричала одна тётка с красным лицом. – Вы тут вообще кто? Чужие! Приблудные! Мама пыталась объяснить, что мы ухаживали за бабушкой, что она сама нас позвала. Но её никто не слушал. Нам дали час. Один час, чтобы собрать вещи и уйти. Мама была раздавлена. Без дома, с двумя детьми, в чужом краю, без копейки денег. Мы ушли, таща свои узлы по грязи. Снова.
Дядя Коля – «первый парень на деревне»
Какое-то время мы жили у маминой подруги. Ютились в углу, стараясь не мешать. И там мама встретила дядю Колю. Он был «первый парень на деревне» – красивый, наглый нарцисс, знающий силу своей ухмылки. Высокий, широкоплечий, с белозубой улыбкой и самоуверенным взглядом. Мама, ослеплённая нуждой в защите, поймала его в свои сети своей красотой. Она всё ещё была молодой, статной, с огромными глазами и точёными чертами лица. Коля клялся в любви. Обещал заботиться. Звал переехать к нему. Мы переехали. И почти сразу поняли: он нас ненавидит. Как только мама уходила на смену, он превращал дом в притон. Приглашал девиц – крашеных, хохочущих, пахнущих дешёвыми духами. А нас просто выставлял во двор. – Пшли отсюда, – говорил он холодно. – И чтоб духу вашего не было, пока я не позову. Мы сидели во дворе на пустых вёдрах и ждали. Часами. На холоде. Под дождём. Не смели войти, пока он не разрешит. Однажды он пригрозил, наклонившись к моему лицу так близко, что я чувствовала запах его перегара: – Расскажете матери – убью. Понятно? Его глаза были пустыми. Я поверила. Но молчать я не могла.
Взрыв Феникса
Моя натура Феникса взорвалась. Я не стала терпеть. Не стала прятаться. Не стала бояться. Я всё рассказала маме. Она сначала не поверила. Посмотрела на меня с недоверием: – Лина, ты что такое говоришь? Коля не мог… Но я не отступила. Я смотрела ей прямо в глаза и говорила правду – всю, до последнего слова.
Мама разрыдалась. В одночасье собрала вещи – швырнула всё в мешки, не разбирая. Схватила нас за руки и ушла обратно к подруге. Коля даже не попытался остановить её. Только ухмыльнулся вслед: – Ну и катитесь.
Дед Тида Талалай
Маме нужно было где-то зацепиться. И именно её подруга нашла нам жильё – половинку дома на окраине, у деда Тиды Талалая. Дед Тида был человеком-крепостью. Лицо – как старая кора дуба, суровое, заросшее щетиной. Руки – узловатые, сильные, привыкшие к тяжёлому труду. Голос – хриплый, как карканье ворона. Днём он спал после ночных смен сторожа. Спал чутко – любой шорох будил его.
Он казался нам опасным. Мы боялись его больше, чем Таньки. Но именно он стал нашим щитом.
Божественное лето и адская работа
Лето в Тишине было божественным. Запах земляники, который въедался в кожу. Аромат гречишных полей – густой, медовый, до дурноты сладкий. До сих пор этот запах для меня означает «дом». Но за этой красотой скрывался ад.
Мама устроилась на мясокомбинат. Красивая женщина на бойне – это было страшно. Опасно. Но нужно было выживать. Денег не хватало катастрофически. Зарплата уходила на самое необходимое – хлеб, картошку, керосин. И мы стали «живыми контрабандистами».
Мясные пояса
Мама обматывала наши животы кусками сырого мяса. Туго затягивала верёвки под лёгкими куртками. Проверяла, чтобы ничего не вылезало, не выпирало. Даже в жару мы выносили этот груз через проходную. Потные, испуганные, с прилипшим к коже холодным мясом. Оно было скользким, липким, пахло кровью.
Я шла мимо охранника, стараясь дышать ровно, не смотреть ему в глаза. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно снаружи. «Только бы не заметил. Только бы пропустил». Танька тоже помогала выносить. У неё не было страха – только холодный расчёт.
Дома мы ели это мясо. Варили, жарили, тушили. Каждый день – мясо, мясо, мясо. Но я до дурноты мечтала о фруктах. Бананы из прошлого остались лишь в памяти… здесь пределом мечтаний была антоновка из сада деда Тиды.
Урок плавания от Таньки
Танька продолжала «учить» нас выживать. Однажды на речке она с подругой завезли нас на спинах на самую глубину. – Приехали, – сказала Танька. И просто сбросила меня в воду. Я ушла под воду, захлебнулась, вынырнула, закричала: – Танька! Я не умею плавать! – Жить хотите? – хохотала она. – Плывите!
Мы с Олей захлебывались, били руками по воде, кричали, глотали речную муть. Страх вытолкнул нас на поверхность. Инстинкт выживания включился сам. Мы поплыли. Со слезами, с диким криком, неуклюже, захлёбываясь – но поплыли. Добрались до берега, трясясь от обиды и шока. Танька лишь ухмыльнулась: – Не утонули! Теперь сами гребите. Я ненавидела её в тот момент. Всем сердцем. Но она была права: мы научились плавать.
Яблочная война с дедом Тидой
С дедом Тидой у нас тоже была война. Его сад манил нас как запретный рай. Антоновка, наливные яблоки – огромные, сочные, ароматные. Однажды мы решили обнести его, думая, что он на смене. Я попалась первой. Дед стоял за деревом и смотрел на меня тяжёлым взглядом. Я замерла, зажав яблоко в руке.
Он молчал. Я тоже молчала. Потом я решила: хватит врать. – Я яблоки люблю, дедушка, – сказала я честно, глядя ему в глаза. – Мама не может купить, а они так манят… Зачем они вам одному? У вас ни детей, ни семьи.
Дед замер. Посмотрел на меня долго. Потом хрипло выдохнул: – Хотел отпороть. Но за честность – прощаю. Бери. И раздай детям. Но без спроса не смей. Я поняла: люди не злые. Можно просто попросить. Танька же, узнав, только сплюнула: – Жмот он. У таких надо забирать силой!
Месть деда Тиды
Но мы продолжали пакостить деду от скуки. Когда он спал после смены, мы стучали ему в стену, крича: – Тида-Тида Талалай! Оля вылезала в форточку, запирала дверь снаружи. Мы дразнили его, притворяясь привидениями, воя под окнами. Но дед Тида был хитрее. Однажды он незаметно обошёл дом и ворвался через заднюю дверь. С огромным букетом жгучей крапивы. Ох, как он нас отходил!
Мы летели к речке быстрее ветра, ныряли в воду, чтобы унять адский жар в обожжённых ногах и руках.
Перемирие
Позже был серьёзный разговор. Дед сел напротив нас, тяжело дыша. Мы сидели, красные, опухшие от крапивы, понурые. – Я вас не трогаю, – сказал он просто. – И вы меня не трогайте. Ясно? Мы кивнули. Мы всё поняли. Дед Тида оказался настоящим человеком – суровым, но справедливым.
А чуть позже он спас мне жизнь… Но это уже другая история.
Глава 6. Крысы и пламя
Наступила осень, окрасив гречишные поля в медь и золото. Воздух стал прозрачным, острым, пахнущим дымом и яблоками. Деревня Тишина готовилась ко сну – долгому, зимнему, беспробудному.
Оля пошла в школу. И я – следом за ней.
Школа и кукла Катя
Мы были погодками, и в классе нас посадили за разные парты, хотя многие принимали нас за двойняшек. Оля была безупречна: две тугие косы, аккуратная форма, взгляд отличницы. Она уже в пять лет глотала книги, запоем, с утра до ночи. Читала обо всём – о космосе, о животных, о дальних странах. Пока я слушала радио и пела.
Я же в школе чувствовала себя запертой птицей. Пока Ирина Анатольевна выводила на доске буквы, я видела в них живых существ. Буква «О» превращалась в пузатую матрёшку. «А» – в маленькую лошадку, галопирующую по строчкам. «Я» была важной тёткой с тростью.
Я рисовала их в прописях, уходя в свой мир. Разговаривала с ними шёпотом. Рядом со мной на парте всегда сидела кукла Катя – мой оберег, названный в честь покойной бабушки. Я укладывала её спать на пенал, укрывала платочком. – Гончарук! Что ты там делаешь?! – гремел голос учительницы. Я прижимала палец к губам: – Тссс… Ирина Анатольевна, тише. Катя спит.
Класс взрывался хохотом. Учительница багровела. Терпение школы лопнуло быстро. Маме пришло письмо – строгое, с печатью. Меня с позором вернули в детский сад. Оля продолжала приносить пятёрки. А я – охапки осенних листьев, каштаны, жёлуди. Мне нужно было вдоволь наговориться с деревьями, прежде чем они заснут под снегом.
Путь по шпалам
Наше детство пахло не конфетами – сырым мясом. Каждый вечер сестра забирала меня из детского сада, и мы шли к маме на мясокомбинат. Путь лежал по железнодорожным шпалам. Мы, презирая страх, пролазили под вагонами стоящих поездов. Знали, что это опасно. Знали, что если поезд тронется – нас раздавит в лепёшку. Но азарт выживания был сильнее. Мы проскальзывали под металлическим брюхом, задерживая дыхание. Выныривали с другой стороны, довольные собой. – Ты первая! – смеялась Оля. – Нет, ты! Мы играли со смертью, не понимая этого.
Крысиный цех
Мясокомбинат был местом из кошмаров. Горы кишок, скользких, розовых, пахнущих желчью. Туши быков на крюках, раскачивающиеся в пару. Кровь, стекающая по жёлобам. Рёв пил. Матерщина рабочих. Я боялась этого места. Но привыкла.
Однажды я забрела в полутёмный цех, куда обычно не ходила. И замерла. В тени копошились крысы. Огромные, жирные, размером с добрую собаку. Десятки, может быть сотни. Они жрали остатки туш, дрались за куски, пищали, шипели. И смотрели на меня. Не мигая. Сотнями маленьких красных глаз.
Я поняла сразу: бежать нельзя. Догонят и загрызут. – Баба Катя, спаси! – прошептала я, пятясь назад медленно, не отрывая взгляда от этой живой массы. Вдруг чья-то мощная рука подхватила меня, как тряпичную куклу, и вынесла на свет. Мужчина, матерясь так, что уши горели, поставил меня на ноги: – Ты охренела?! Туда даже мы боимся заходить!
Мама стояла неподалёку. Увидев меня, побледнела так, что я испугалась уже за неё. – Лина… Лина, там крысы… там нельзя… Она тряслась. Я впервые видела её такой – беззащитной, испуганной. В тот вечер она держала меня за руку так крепко, что оставила синяки.
Мясные контрабандисты
Вечером мы снова превращались в контрабандистов. Олин портфель был набит мясом до отказа. Учебники перекочевали в авоську. От нас пахло бойней. Но этот запах означал, что завтра у нас будет обед. Мы шли домой в потемках. Двадцать километров. Иногда попутка подвозила. Чаще – шли пешком. Я засыпала на ходу. Оля тащила меня за руку: – Лина, не спи. Ещё чуть-чуть. Эти двадцать километров казались вечностью.
Зима и баня
Зима в Тишине пришла свирепо – с сорокаградусными морозами. Мир превратился в сказку «Снежной королевы»: двухметровые сугробы, замёрзшая река, иней на окнах толщиной в палец. Раз в неделю – святая традиция: баня. Мы шли туда всей семьёй, с вениками и тазами. Дед Тида топил печь заранее, до красна. В парилке было так жарко, что невозможно было дышать. Но мы терпели. Хлестали друг друга вениками до красноты. Выпаривали из себя холод и усталость.
Потом выбегали на улицу – голые, красные – и падали в сугроб. Снег обжигал так же сильно, как пар. Но это было счастье. Чистое, детское, простое. После бани мы спали как убитые.
Зверь на пороге
В один из дней я осталась дома из-за простуды. Оля ушла в школу. Мама – на смену. Дед Тида спал после ночного дежурства. Я разрисовала лицо маминой помадой, нарядила куклу Катю в лучший наряд. Играла, напевала, строила для неё домик из подушек. Вдруг дверь скрипнула. Я подумала – дед Тида с запеканкой. Он иногда приносил мне гостинцы, когда видел, что я одна. – Деда, смотри, я красивая? – обернулась я с улыбкой.
Но на пороге стоял чужой. Высокий, грязный, в рваной телогрейке. Лицо небритое, глаза – пустые, холодные. От него пахло липким страхом и тюрьмой. Зверь в человеческом обличье. Я замерла, прижимая куклу к груди. Он шагнул внутрь. Медленно. Закрыл дверь. – Одна? – спросил он хрипло.
Я забилась в угол, колотя в стенку изо всех сил: – Деда! Помоги! Я кричала на том самом «древнем языке», который проснулся во мне в больнице. Слова рвались сами, не из головы – из живота, из глубины. Мужчина кинулся на меня, пытаясь зажать рот грязной ладонью. Я кусалась, царапалась, орала.
Дверь слетела с петель. Дед Тида с охотничьим ружьём наперевес выглядел как карающий бог. – СУКА, СТОЙ! ОТОЙДИ ОТ НЕЁ!!! – взревел он голосом, от которого задрожали стёкла. Удар прикладом в голову – и чужак рухнул, как подрубленное дерево. Дед перетащил меня на свою половину дома. Запер все засовы. Приволок тяжёлый сундук к двери. Сел рядом, тяжело дыша. Руки тряслись. – Ничего, девонька, – хрипел он. – Ничего. Я тут. Оказалось – беглый зек. Искали его неделю. В тот день дед Тида стал мне роднее отца.
Пожар
Но зима готовила новое испытание. Мама ушла на ночную смену, оставив нам горячую соль под ноги (обёрнутых тряпками) и растопленную докрасна печь. Мы спали крепко, обнявшись. Пока я не почувствовала запах гари. Проснулась я от рёва пламени. Комната горела. Огонь пожирал стену, лизал потолок, подбирался к нашим кроватям. – ОЛЯ! – заорала я, трясясь её за плечо.
Она среагировала мгновенно. Вскочила, оценив ситуацию за секунду: – БЕЖАТЬ! ЗА МНОЙ!
Оля накинула мамину кофту и сапоги. Я потянулась было к валенкам, но путь уже отрезала стена огня. В одних трусах, босиком, я выскочила вслед за сестрой прямо в сорокаградусный мороз.
Снег обжигал ступни больнее пламени. Лёгкие мгновенно сковало ледяным воздухом. Я не могла вдохнуть – только хрипела, задыхаясь от спазма.
– Лина, беги! Не останавливайся! – кричала Оля, мертвой хваткой вцепившись в мою руку и увлекая за собой.
Мы бежали к дому тёти Клавы – медсестры, жившей в пятнадцати минутах от нас. Каждый шаг по насту отдавался невыносимой болью, морозный воздух резал горло, словно бритва. Я спотыкалась и падала в сугробы, но Оля с силой тянула меня вперёд, не позволяя сдаться и замерзнуть заживо в этой белоснежной пустоте.
Тётя Клава и гитарист
Нас приютила тётя Клава. Маленькая, круглая, добрая женщина с мягкими руками. Она растирала мои ледяные ноги спиртом, колдуя над ними, как когда-то баба Катя. – Господи, девоньки… Господи… Могли сгореть… Она плакала, обнимая нас обеих.
Её пятнадцатилетний сын Витя принёс одеяла, чай с мёдом. Потом достал гитару и играл мне – только для меня. Он пел «Алые паруса», «Белые розы», песни, которые я слышала по радио. И рисовал мой портрет углём на газете. – Когда вырастешь, я на тебе женюсь, – сказал он серьёзно.
Я была счастлива. Впервые кто-то пел песни только для меня. Рисовал меня. Смотрел на меня не как на обузу, а как на чудо. Я забыла про обожжённые ноги, про сгоревший дом, про страх. В тот момент я была просто девочкой, которой кто-то подарил внимание.
После пожара
Но мы ещё не знали, какой кошмар ждёт нас, когда утихнет пламя. Когда мама вернётся с ночной смены и увидит обугленные стены. Когда нам снова придётся собирать вещи и идти неизвестно куда. Когда выяснится, что поджёг устроил тот самый беглый зек – в отместку деду Тиде.
Но в ту ночь, укутанная одеялами, слушая гитару Вити, я ещё верила, что всё будет хорошо. Что мы выживем. Что мы всегда выживаем. Потому что мы – Феникс. Мы горим. И возрождаемся из пепла. Снова и снова.
Глава 7. Новая кожа
Золотая тишина
Золотая тишина и первое воскрешение
После пожара мир на время затих. Пока деревня всем миром восстанавливала наш с дедом дом, я жила у тёти Клавы. Это были дни «золотой тишины» – когда не нужно было никуда бежать и не нужно было выживать. Можно было просто дышать.
Дом отстроили быстро. В Тишине люди были простые и отзывчивые – чужую беду принимали как свою. Мужики приходили после смены: пилили, колотили, ругались матом и пили чай из моих рук. Я разносила им кружки, и они гладили меня по голове большими, шершавыми ладонями: – Ты гляди, какая шустрая. Молодец, девонька!
Дед Тида командовал стройкой, как генерал. Стоял с трубкой, щурился, указывал, где класть брёвна. Его уважали. Его слушались. А я каждый вечер засыпала у тёти Клавы под треск печки, укрытая её старым, пахнущим травами одеялом. Впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности.
Дядя Вова
В это время в жизни мамы появился дядя Вова Шумаков. Он пришёл проводить новую проводку – статный электрик из большой, крепкой семьи. Его брат Витя разводил голубей, а сам Вова был воплощением надёжности, которой нам так не хватало. Широкоплечий, с добрым лицом и крепкими руками, он говорил негромко, но уверенно. Смотрел маме прямо в глаза – не как мужики на комбинате, жадно и нагло, а по-человечески. Между ними быстро вспыхнуло чувство.
Я помню, как он впервые пришёл к нам с инструментами. Как развесил провода, подключил лампочки. Как засмеялся, когда я спросила: – Дядя Вова, а вы волшебник? Свет из воздуха делаете? – Не волшебник, – улыбнулся он. – Электрик. Но если хочешь, буду волшебником.
Мама стояла у печки, помешивала кашу. Я видела, как она украдкой смотрит на него, как краснеет и поправляет волосы. Дядя Вова был добрым, но ревнивым. Его злила мамина красота и те взгляды, которые бросали на неё деревенские мужики. О маме в деревне шёл дурной слух – её называли «гулящей», перемывали кости на лавочках. Но Вова видел в ней израненную женщину, которая работала на износ ради дочерей. – Ты сильная, – говорил он ей тихо. – Сильнее любого мужика. Мама плакала, уткнувшись ему в плечо.
Мёртвая кожа
Когда мы вернулись в отремонтированный дом, беда пришла откуда не ждали. Мои ноги, обмороженные во время побега из огня, начали болеть. Сначала я просто прихрамывала, потом перестала вставать на подошвы. Ходила на внешней стороне стоп, как маленький пингвин. Подошвы стали сине-красными, кожа грубела и темнела. Мама растирала их маслами, надеясь, что пройдёт само – в деревне не бегали к врачам по каждой ссадине.
Сельский врач, тётя Валя, осмотрела меня поверхностно: – Да вроде не обморожение. Ну ничего страшного, детский организм крепкий, само пройдёт.
Но через неделю я вообще перестала ходить. Почти месяц мама таскала меня на спине и на санках. Я превратилась в обузу. Дед Тида вырезал мне маленькие костыли, а дядя Вова смастерил удобное сиденье на санках. Я плакала по ночам от боли, сжимая куклу Катю. – Мам, почему ножки болят? Почему мне больно ходить? – Потерпи, скоро всё пройдёт, – отвечала мама. – Может, это синяки такие колючие… потерпи. Я понимала, что, кроме терпения, мне ничего не поможет. Я просто умела сдерживать слёзы.
Баня и ужас
Развязка наступила в день, когда мы поехали в баню. Мама усадила меня на сани поверх узлов с бельём. Пока в прачечной крутились центрифуги, она повела нас мыться. В парилке пахло берёзовым веником и мылом, было жарко и уютно. Мама напевала что-то, намыливая нас с Олей.
Но стоило ей коснуться моих стоп горячей водой и начать их тереть, как случилось страшное. Мёртвая почерневшая кожа начала отваливаться целыми пластами, обнажая живое розовое мясо. Подошвы на глазах превращались в кровавое месиво. Лохмотья старой кожи плавали в тазу, как грязные тряпки. Я посмотрела вниз и закричала так, что эхо прокатилось по всей бане: – МАМА! СМОТРИ! ЧТО ЭТО СО МНОЙ?!
Мама побледнела как полотно. Секунду она стояла неподвижно, а потом резко накинула халат: – Одевайся. Быстро.
Поликлиники ночью не работали. В коридоре прачечной стоял узел с чистыми, только что выстиранными простынями. Мама, не раздумывая, начала рвать их на длинные полосы. Её руки дрожали, слёзы текли по лицу. – Мамочка, больно… – шептала я. – Потерпи, солнышко. Немножко осталось.
Она нежно укутала мои ноги этими импровизированными бинтами и уложила меня на сани. Мы ехали домой через ночные сугробы под ярко-серебряной луной. – Мам, а я буду без ножек? – тихо спросила я. – Нет! – отрезала она. – Не смей так говорить. Всё заживёт. Но голос её дрожал так сильно, что мне стало по-настоящему страшно.
Медвежий жир и новая кожа
Тётя Клава встретила нас у порога. Одного взгляда на мамино лицо ей хватило, чтобы всё понять. – Господи, – перекрестилась она. – Веди в дом. Быстро. Она усадила меня на табурет у печки. Сняла бинты. Охнула. Потом достала из чулана большую банку с тёмной, густой, пахнущей дикостью мазью. – Медвежий жир, – пояснила она. – Мне охотники дали. От всего помогает.
Она густо намазала мои раны этой мазью. Запах был резкий, тяжёлый. Но руки у тёти Клавы были мягкие, заботливые. – Заживёт, девонька, – шептала она. – Под старой чешуёй молодая кожа дышит. Вот увидишь.
И она оказалась права. Ещё два месяца я заново училась ходить. Сначала на боковых подушечках стоп, бегая неуклюже, как маленький зверёк. Потом осторожно, понемногу перенося вес на подошвы. Новая кожа была нежной, розовой, чувствительной. Но она была. Я выжила. Снова.
Дядя Вова остаётся
Дядя Вова стал жить с нами. Он напоминал нам папу – добротой, крепостью, надёжностью. Но мы боялись называть его так. Слишком часто в нашей жизни мужчины исчезали. – Дядя Вова, а вы не уйдёте? – спросила я однажды. Он сидел за столом, чинил мой сломанный стульчик. Поднял глаза: – Не уйду. – А если мама будет плохая? – И тогда не уйду. Я поверила.
Но весна принесла ссору. Дядя Вова ревновал. Мама срывалась. Он не выдержал – ударил её. Мама выгнала его, рыдая, швыряя его вещи в снег: – УБИРАЙСЯ! НЕ НУЖЕН МНЕ ТАКОЙ ЗАЩИТНИК! Он ушёл, сгорбившись. А она снова сорвалась в запой.
Кровь на простыне
Но однажды мама уехала в Курск. Вернулась бледной тенью самой себя. Молчаливой. Еле живой. Легла в постель и не вставала. Утром я проснулась от крика Оли: – МАМА! МАМА, ПРОСНИСЬ!
Я вбежала в комнату. Под мамой расплылась лужа крови. Огромная, тёмно-красная, пропитавшая простынь насквозь. Последствия тайного аборта. – Лина, беги за тётей Клавой! – скомандовала Оля, и я сорвалась с места. Бежала босиком по холодной земле, не чувствуя ног. Кричала, колотила в дверь: – ТЁТЯ КЛАВА! МАМА УМИРАЕТ!
Коромысло и вода
Я помню, как бежала с детским коромыслом к колодцу. Как болели ноги, когда я вставала на цыпочки, чтобы зацепить крюк за ведро. Как тяжело было тащить воду обратно. Коромысло врезалось в плечи. Вода расплёскивалась. Но я не остановилась.
Оля ассистировала тёте Клаве, подавая тряпки, кипяток. Дед грел воду на печи, ругаясь матом сквозь слёзы. А прилетевший на всех парах дядя Вова буквально вырывал маму из рук смерти. Он держал её за руку, бледный, трясущийся: – Не смей. Слышишь? Не смей умирать. Он плакал о потере ребёнка, которого даже не знал. Этот ужас снова сплотил их.
Решение матери дяди Вовы
Мать дяди Вовы – мудрая женщина, поднявшая пятерых детей, – не одобряла этот союз. Она пришла к нам однажды. Села за стол. Долго смотрела на маму молча. Потом сказала: – Сынок мой тебя любит. Но я вижу – вы друг друга в могилу сведёте. Слишком много боли. Слишком много крови. Мама молчала, глядя в пол. – Но раз он выбрал – я не буду мешать. Только береги его. Он у меня хороший. Мама кивнула, не поднимая глаз.
Но Вова был непреклонен. Он сам написал письмо маминым родным на юг. Длинное, неровным почерком. Рассказал всё – про пожар, про аборт, про нищету. Через месяц к нам приехала тётка. С двумя огромными сумками винограда и сочувствием в глазах.
Зов юга
– Возвращайся, – сказала она, обнимая маму. – Братья купили тебе дом в Темрюке. Хватит мучиться на этом севере. Темрюк. Станица Курчанская. Азовское море. Лиманы, богатые рыбой. Солнце. Мама плакала, уткнувшись тётке в плечо: – Я не могу больше. Устала. Так устала… – Не надо больше. Поехали домой.
Дядя Вова решил ехать с нами. Он оставил мать. Родную деревню. Братьев. Голубятню Вити. Всё – ради своей любви. Его мать стояла на пороге, когда мы уезжали. Не плакала. Только перекрестила сына: – Береги их, Вова. Бог тебе судья.
Прощание с Тишиной
Я собирала чемоданы с лёгким сердцем. Я мечтала о винограде и тепле. Там не будет Таньки-Живодёрки и вечного запаха мясокомбината. Там ждала чистая страница. Мы прощались с дедом Тидой у калитки. Он стоял, опираясь на палку, старый, седой, с мокрыми глазами. – Уезжаете, значит, – хрипел он. – Деда, – я обняла его за шею. – Я тебя люблю. Он погладил меня по голове большой, шершавой ладонью: – И я тебя, девонька. Расти большая. И помни – ты сильная. Ты всё выдержишь.
Тётя Клава всунула нам в руки узелки с пирогами. Плакала в платок. Мы садились в автобус. Оля смотрела в окно серьёзно, по-взрослому. Дядя Вова обнимала маму за плечи. Мама прижимала к лицу платок.
А я смотрела на уходящую Тишину – на её покосившиеся дома, поля, дымящиеся трубы. Мы уезжали, оставляя позади пепелище пожара и сброшенную, как старая кожа, прошлую боль. Впереди был юг. Тепло. Виноград. Море. Новая жизнь.
ЧАСТЬ III: ТАНЕЦ СО СМЕРТЬЮ
Глава 8. Вторая встреча с бездной
Последний ужин
Перед тем как окончательно собрать чемоданы и покинуть деревню, мы жарили грибы с картошкой. Запах стоял невероятный – масло шипело на сковороде, грибы темнели, картошка покрывалась золотистой корочкой. Мама колдовала у печки, помешивая, подсаливая. Я до сих пор помню этот вкус: хрустящая золотистая корочка, нежная мякоть внутри – истинная пища богов.
Мы сидели за столом – я, Оля, мама, дядя Вова. Ели молча, наслаждаясь моментом тепла перед дорогой. Последний ужин в Тишине. Дед Тида заходил попрощаться. Принёс нам в дорогу сало и хлеб. Стоял у двери, не решаясь войти до конца. – Ну что ж, – сказал он хрипло. – Счастливо вам. Пишите. Мама обняла его. Он похлопал её по спине неловко, по-стариковски.
Мы наслаждались этим моментом – последним островком покоя. Но вдруг мир померкнул.
Вторая смерть
Я сидела за столом, доедая картошку. И вдруг почувствовала – что-то не так. Живот свело судорогой. Резкой, невыносимой. Я схватилась за край стола: – Мама… Лицо моё мгновенно стало белым, как мел. Руки похолодели. – Мама! Мамочка! Мне больно!
Я попыталась встать – и рухнула. Пол ударил меня в лицо. Но я уже не чувствовала боли. Мама в панике бросилась ко мне, переворачивая моё обмякшее тело: – ЛИНА! ЛИНА, СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! Она пыталась вызвать рвоту марганцовкой – засовывала мне в рот пальцы, обёрнутые тряпкой. Тряслась, кричала. Но я не отвечала.
Я рухнула замертво. Это была моя вторая клиническая смерть.
В тот миг я увидела нас всех сверху. Видела собственное неподвижное тело – маленькое, бледное, лежащее на полу в странной позе, как сломанная кукла. Видела суетящуюся маму – как она рыдает, трясёт меня за плечи. Видела Олю, замершую у стены с зажатым ртом. Видела дядю Вову, выбежавшего за врачом.
Мне не было страшно. Там, наверху, было так спокойно. Тихо. Светло. Выходить из тела оказалось легко – как выскользнуть из тесной одежды. Я парила под потолком, смотрела вниз с любопытством. Значит, вот как это – умереть. Я не хотела возвращаться. Но в какой-то момент неведомая сила – мощная, непреодолимая – схватила меня и затолкнула обратно. Как будто кто-то взял меня за шкирку и швырнул внутрь тела. Больно. Резко. Грубо.
Я вдохнула – громко, хрипло, судорожно. – ОНА ЖИВА! ЖИВА! – кричали они. Мама рыдала, обнимая меня так крепко, что я не могла дышать.
Сон матери
Позже, когда я оправилась, мама рассказала свой сон. Той ночью ей приснилась её мама – моя бабушка Катя. Та самая, в честь которой я назвала куклу. Бабушка стояла в белом платье, строгая, с укоризной в глазах: – Раз ты не справляешься с ними, я заберу у тебя младшую. Мама упала перед ней на колени, обливаясь слезами: – Не надо! Не забирай её! Я справлюсь! Дай мне ещё один шанс! Бабушка долго молчала. Смотрела на неё сверху вниз. Потом сказала: – Последний раз, слышишь? Береги её. Она не простая. Ей ещё жить и жить.
Мама проснулась в холодном поту.
Чух-чух-чух
И снова этот звук: чух-чух-чух… Стук колёс по рельсам. Покачивание вагона. Запах постельного белья и чужих людей. Мы ехали на юг. В Краснодарский край. За новой жизнью. Новые лица в плацкарте – тётки с узлами, мужики с гармошкой, дети, бегающие по проходу. Мелькающие пейзажи за окном – поля, леса, деревушки.
Оля читала книгу, свернувшись калачиком на верхней полке. Мама дремала, прислонившись к окну. Дядя Вова курил в тамбуре. А я смотрела в окно, завороженная. Мир менялся за стеклом – зелёными полями. Берёзы – тополями. Юг приближался.
Я всё ещё плохо ходила – после обморожения ноги стаптывали обувь моментально. Мама смотрела на мои ноги с отчаянием – она не успевала покупать новую обувь. – Ничего, – говорил дядя Вова. – На юге всё купим. Там дешевле. Мама кивнула, но я видела тревогу в её глазах.
Станица Курчанская
Станица Курчанская встретила нас душным августовским зноем. Непривычным, густым, пахнущим пылью и виноградом. Здесь не было снега. Не было того пронзительного северного холода. Здесь было тепло – так тепло, что я сняла кофту и осталась в одной майке.
Нас встретили мамины братья – дядя Ваня и дядя Вася. Крепкие, загорелые мужики с грубыми голосами и добрыми глазами. – Приехали, значит, – сказал дядя Ваня, обнимая маму. – Ну и слава богу.
Нас повезли в станицу. Курчанская казалась городом. Асфальт. Тротуары. Суета. Магазины с яркими вывесками. Люди в лёгкой одежде. Базар, где орали продавцы и торговались покупатели. Я ходила с открытым ртом, вертя головой. – Мам, а тут всегда так шумно? – спросила я. – Привыкнешь, – улыбнулась она устало.
Разочарование
Но в станице нас ждало разочарование. Дом, который должен был принадлежать маме, исчез. – Где мой дом? – растерянно спросила мама. Дядя Ваня замешкался: – Люба продала его. – ЧТО?! – Она сказала, что ты сама виновата. Сбежала, а ей нужны были деньги.
Мама побледнела. Стояла молча, сжав кулаки. Дядя Вова положил ей руку на плечо: – Ничего. Мы ютились в квартире у тети Любы – той, что продала мамин дом, пока шёл ремонт в другом домике, купленном братьями специально для нас. Но нам ничего не дарили просто так. – Как деньги будут – отдадите, – сказал дядя Вася. – Мы не богатые, чтобы так раздавать. Мама кивнула, не глядя в глаза. Я видела, как ей больно. Как она чувствует себя нищенкой, просящей милостыню у родных.
Новая школа
Мы пошли в школу. Оля – в третий класс. Я – во второй. Оля плакала. В Тишине она была лучшей ученицей – её ставили в пример, её любили учителя. Она была звездой. А здесь стала чужой. Кубанские дети смотрели на нас с любопытством и недоверием. Говорили на своём диалекте – смешном, певучем. Смеялись над нашим северным выговором. – Ты откуда, москалиха? – спросила меня одна девочка с косами. – Из Курской области, – ответила я.
Я же снова ушла в свой мир, подальше от шума. Рисовала в тетрадях. Разговаривала с куклой Катей. Пела себе под нос. Учительница – Ирина Александровна, молодая и строгая – быстро махнула на меня рукой: – Ну что с ней делать? Витает в облаках. Мама приходила на родительские собрания и слышала одно и то же: «Способная девочка, но невнимательная».
Тайна отца
На новоселье в нашем новом доме собралась вся родня. Столы ломились от еды. Дядя Вова играл на гармошке. Мама смеялась – впервые за долгое время. Я сидела в углу, наблюдая. И вдруг услышала разговор. Дядя Витя говорил с какой-то тёткой: – Да отец их искал. Приезжал сюда. Спрашивал, где они. У него уже другая семья. Куда ему эти двое?
