Читать книгу Правила соблазнения леди - Группа авторов - Страница 1

Лондон, ноябрь 1809 года.

Туман, рожденный в низовьях Темзы, окутал город плотным, молочным саваном. Он просачивался в щели старых домов на Беркли – сквер, глушил стук колес по булыжнику и превращал огни фонарей в расплывчатые, призрачные нимбы. В этой тишине, нарушаемой лишь далеким криком ночного сторожа, леди Элеонора Уитни чувствовала себя как нельзя более уместно. Она была частью этого тумана – невидимой, неосязаемой, тенью на краю собственной жизни.

Стоя у высокого окна гостиной, она наблюдала, как последний гость – какой – то настойчивый виконт – усаживался в карету. Бал, устроенный ее матерью, графиней Уитни, отгрохотал, оставив после себя лишь призрачное эхо скрипок, запах пудры, пота и увядших цветов, да гору пустых бокалов. Пол в бальном зале, натертый до блеска, теперь был исполосован следами сотен пар башмаков – немой свидетель суеты, в которой Элеонора играла свою извечную роль: неприметный фон, бдительный страж, живое предостережение.

«Двадцать пять лет, – беззвучно прошептали ее губы, и пар от дыхания растекался по холодному стеклу. – Двадцать пять лет, и я – старая дева, дуэнья, синий чулок. И все эти ярлыки, казалось, намертво приросли к платью из серебристо – серого муара, которое она ненавидела всеми фибрами души».

Она отодвинулась от окна, и ее отражение мелькнуло в темном стекле: темно – русые волосы, собранные в строгую, но небрежную шиньон, от которой упрямо выбивались несколько прядей; глаза цвета лесного ореха – слишком умные и проницательные для того, чтобы считаться красивыми; губы, сжатые в тонкую, ироничную линию. Кожа – не модная алебастровая бледность, а теплый, золотистый оттенок, унаследованный от бабушки – испанки, – еще один штрих к картине ее «инаковости». Она не была красавицей, и давно смирилась с этим. Ее красота была иного рода – острый, как бритва, ум и язык, способный разить наповал. Но эти дары были подобны дорогой шпаге, запертой в чулане: на светских раутах им не было места.

Дверь в гостиную скрипнула. Вошел ее старший брат, Чарльз, скинув с плеч расшитый камзол. Его лицо, обычно оживленное, сейчас выражало усталость.

– Ну что, Нора, – хрипло произнес он, плюхаясь в кресло у камина, где тлели последние угольки. – Сколько сердец разбила сегодня? Или, вернее, сколько надежд похоронила своим ледяным взглядом?

– Я просто охраняла Лили от стаи волков в шелковых чулках, – парировала Элеонора, подходя к камину. Пламя выхватывало из полумрака ее профиль, длинные ресницы отбрасывали тень на щеки. – Тот рыжий баронет… у него руки, как щупальца осьминога.

– Его состояние равно размеру его долгов, – мрачно констатировал Чарльз. – А герцог Девонширский? Он же подходил.

– Пятьдесят лет, трижды вдовец и запах камфоры от него за версту. Лили заслуживает большего.

– А ты? – вдруг спросил брат, пристально глядя на нее. – Что заслуживаешь ты, Нора?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Элеонора отвернулась, делая вид, что поправляет канделябр.

– Покой. Книгу. И чтобы все перестали меня дергать.

– Врешь, – тихо сказал Чарльз. – Я тебя знаю. Дома ты – ураган. Ты можешь переспорить меня по любому поводу, от политики Пила до методов ведения сельского хозяйства. Ты закатываешь такие истерики из – за испорченного платья, что матери приходится нюхать соли. А на людях… ты просто исчезаешь. Становишься этой холодной, безупречной статуей.

Элеонора сжала кулаки, чувствуя, как под тонким слоем льда закипает знакомая ярость – ярость на себя, на правила, на эту дурацкую клетку из условностей.

– А что мне остается, Чарльз? – ее голос прозвучал резко, словно удар хлыста. – Врываться в разговоры мужчин? Высказывать свое мнение о войне с Бонапартом? Танцевать до упаду и хохотать так, чтобы было видно все коренные зубы? Меня сочтут сумасшедшей. Или того хуже – опасной. Я должна сдерживаться. Все время.

– До конца жизни? – пробормотал брат.

Она не ответила. Ответ был очевиден. Да. До конца жизни. Она обрекла себя на роль немой, разумной тени, которая будет наблюдать, как выходит замуж ее младшая сестра, как женится брат, как увядает их мать… а потом станет эксцентричной тетушкой, которую терпят из вежливости за ее умение вести хозяйские книги.

Мысль о браке вызывала в ней лишь скуку и легкое отвращение. Брак – это сделка, аукцион, где девушку выставляют на торги, как породистую кобылу. Любовь? Этого чувства она опасалась пуще чумы. Оно делало людей глупыми, уязвимыми, неспособными здраво мыслить. Она видела это на примере своих подруг, превратившихся из живых, остроумных созданий в скучающих, занятых только сплетнями и нарядами кукол. Нет, уж лучше холодный, ясный рассудок.

«Я так думала», – вдруг пронеслось в голове ироничное, не ее собственное замечание. Она отогнала его прочь.

В эту самую минуту, где– то в другом конце Лондона, в приватном клубе на Сент – Джеймс – стрит, герцог Себастьян Дэлмари поднимал бокал с бренди за успешное завершение сложной сделки по покупке нового участка земли. Его смех – низкий, бархатный, полный неподдельного удовольствия – гремел под сводами курительной комнаты, заглушая тихую беседу двух пожилых лордов. Он был центром притяжения, солнцем в этой вселенной красного дерева, кожи и мужского самодовольства. Его иссиня – черные волосы, отброшенные со лба, серые, как лондонское небо перед грозой, глаза, безупречный покрой темно – синего сюртука – все в нем кричало о власти, деньгах и неоспоримой привлекательности. Он ловил на себе восхищенные и завистливые взгляды и отвечал на них легкой, снисходительной улыбкой. Он знал себе цену. И мир вокруг, казалось, с этим соглашался.

Он был мастером игры, а светское общество – его шахматной доской. Женщины были приятным времяпрепровождением, вдовы и актрисы – увлекательными противницами в флирте. Но сердце его оставалось неприступной крепостью, а душа – слегка скучающей. Он искал вызов, что – то, что могло бы разбудить в нем искру настоящего, не наигранного азарта.

Он еще не знал, что вызов уже ждет его. Что его имя уже звучало сегодня в гостиной дома Уитни – вскользь, с пренебрежением. И что судьба, ироничная и неизбежная, уже точила перо, чтобы свести их пути в одну точку на карте лондонского сезона. Точку, где столкнутся лед сарказма и пламя самомнения, где словесные дуэли перерастут в битву сердец, а маски, так тщательно выстроенные, начнут давать трещины, обнажая то, что они оба так яростно скрывали: ранимую, страстную, живую душу.

Игру начинала ненависть. Но финалом должно было стать нечто иное. Нечто, перед чем падут все барьеры и будут забыты все правила.