Реклама. ООО «ЛитРес», ИНН: 7719571260.
Загадки лермонтовского романа
Герой нашего времени
Часть первая
I. Бэла
II. Максим Максимыч
Журнал Печорина
Предисловие
I. Тамань
Часть вторая (Окончание журнала Печорина)
II. Княжна Мери
III. Фаталист
Комментарий[35]
В 1840 году Михаил Лермонтов, уже известный в ту пору поэт, опубликовал роман, странный во многих отношениях. Странное впечатление производил его герой, сразу приковавший к себе внимание читателей. «Необъятные силы» Печорина (так звали героя) проявлялись в деятельности ничтожной и пустой (главным образом в любовных интрижках и недобрых шутках над приятелями). Но это почему-то не лишало его ореола исключительности. Точно так же творимое им зло не лишало его обаяния, доходящего до гипнотической власти над душами людей. Впрочем, и его собственная душевная жизнь была полна труднообъяснимых (т. е. опять-таки странных) противоречий. Печорин способен на добрые чувства и благородные поступки, он может любить, испытывать жалость и сострадание, может уверовать в счастье и устремиться к нему. Но в других ситуациях он может испытывать зависть, злобу, вызванную тем, что задето его самолюбие, может быть равнодушным, жестоким, мстительным, чуть ли не мелочным. А в конечном итоге получается так, что ни те ни другие мотивы не имеют в жизни Печорина решающего значения. Увлечение и надежда не мешают разлюбить Бэлу, жалость и сострадание не препятствуют жестокому разрыву с княжной Мери, порыв, казалось бы свидетельствующий о великодушной готовности к прощению («откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все»), не исключает возможности через минуту убить Грушницкого, причем убить без колебаний. То же самое можно сказать и о мотивах противоположных: например, при всей очевидности злобных чувств, бушующих в Печорине во время дуэли с Грушницким, не менее очевидно то, что Печорин убивает вчерашнего приятеля отнюдь не в порыве злобы. Почему так получается, остается неясным. И при всем том этот странный человек назван «героем нашего времени» – еще один повод для недоуменных вопросов.
Странным было и положение главного субъекта повествования в структуре рассказа о герое. В первом издании романа повествователь мог отождествляться с подлинным его создателем: начальной фразе («Я ехал на перекладных из Тифлиса») предшествовали только заглавие романа и заглавие его первой части, а также подзаголовок «Сочинение М. Лермонтова», с которым эта фраза непосредственно соотносилась. Во втором издании (1841) появилось специальное авторское «Предисловие». Оно отделило реального автора (открыто рекомендовавшегося творцом портрета, «составленного из пороков всего нашего поколения») от условной фигуры «путешествующего офицера», для которого Печорин как бы действительно существующий конкретный человек. Но осязаемая связь между условным повествователем и подлинным творцом романа сохранилась и в этом варианте: стиль авторского «Предисловия» к роману неотличимо дублируется стилем «Предисловия» к «Журналу» Печорина, которое принадлежит «путешествующему офицеру». Стилистика двух «Предисловий» настолько однородна, что в непосредственном читательском восприятии оба они могут звучать как тексты одного автора. А стиль «Тамани», первой части печоринского «Журнала», в свою очередь, часто неотличим от стиля «основного» повествователя. Читатель, например, может заметить сходство приемов описания девушки-контрабандистки в «Тамани» с манерой описания Печорина в рассказе «Максим Максимыч». Порой (особенно в пейзажных интродукциях) читатель сможет забыть о том, что перед ним не авторский рассказ. В иные моменты (более всего в точках переходов от описаний к действию) Печорин напомнит о себе, и мы заметим, что рассказ ведет он. Но отрезки, производящие тот или иной эффект, сменяют друг друга столь быстро и непринужденно, что получается своеобразная интерференция набегающих друг на друга впечатлений. Нечто подобное возникает и в «Княжне Мери», тоже составляющей часть «Журнала», и даже в «Фаталисте», где монолог Печорина о «людях премудрых» дублирует стиль размышлений «путешествующего офицера», звучавших за пределами печоринского дневника. Так образуется сложная система «сообщающихся» субъектных сфер, в которой реальный автор, повествователь и вымышленный герой одновременно разграничены и нераздельны, а читатель, пытающийся найти надежные ориентиры для оценки изображаемого, оказывается в трудном положении.
.....
Тот же эффект может возникнуть иначе. Как уже было отмечено выше, наблюдательным, фиксирующим объяснениям в романе Лермонтова сопутствуют ссылки на общие законы человеческой психики. Эти ссылки – необходимый элемент объяснений, ограниченных рамками регистрирующего наблюдения. Именно опора на законы, известные каждому читателю по собственному опыту, дает повествующему возможность продвинуться за границу очевидного и легко угадываемого: при этом условии даже глубинной психологической интроспекции обеспечено читательское доверие. Такой принцип неоднократно используется в «Журнале» Печорина, но иногда он здесь внезапно и необъяснимо не «срабатывает».
«С тех пор как мы знаем друг друга, – говорит Печорину Вера, – ты ничего мне не дал, кроме страданий». И в то же время не без удивления сознает, что она никогда не могла его забыть. «Может быть, – мысленно отвечает ей Печорин, – ты оттого-то именно меня любила: радости забываются, а печали – никогда!..» Закон, о котором ведет речь герой, явно универсальный, логика его понятна. Тем удивительнее признание самого Печорина, прозвучавшее немного раньше: «Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, – ничего». Выходит, что в отношении самого Печорина всеобщий закон человеческой природы почему-то не действует.
.....