Читать книгу Темными тропами - Ника Созонова - Страница 1

Раз, два, три, четыре, пять,

В прятки нынче нам играть.

Под луною снег блестит,

Зверь голодный к нам спешит.

Путь от леса не далёк.

Прячься ты скорей, дружок.

За амбаром я сижу

И от страха весь дрожу.

Слышу я его шаги.

Господи, мне помоги!

Пять, четыре, три, два, раз -

Зверь начнет обед сейчас.

Тинку разбудил холод. Промозглая осень заполнила за ночь избу, скалилась из углов. Печь, растопленная вечером, давно остыла. Младшие зябко жались друг к дружке, жалобно постанывая во сне. Им снилось что-то дурное, страшное. Спали все вместе: Тинка с краю, заслоняя малышей собой от сквозняков, посередине семилетняя Янека, согреваемая с двух сторон, и девятилетний Донко у стены. Раньше их было больше, и вместе даже тесновато. Но то до прошлой зимы, нынче гораздо просторнее.

Тинка вздохнула. Покидать нагретое лежбище не хотелось, но если не встать сейчас и не растопить печь, малыши продрогнут и простудятся.

Девочка тихонько спрыгнула вниз. Босые ступни коснулись ледяного липкого пола, заставив вздрогнуть. Быстро обмотав ветхими тряпками ноги, она всунула их в рассохшиеся лапти, накинула на плечи драный овечий тулуп.

В свои пятнадцать Тинка была рослой и страшно костлявой, из-за чего отчаянно мёрзла. В деревне говорили, что сложением она пошла в отца, тоже рослого и худого. Сама она папашу помнила плохо. Он умер, замерзнув пьяным в сугробе, когда ей ещё не исполнилось пяти лет. С ним жить было проще, спокойнее. После его смерти мать очень быстро начала скатываться. Сначала говорила, что горькой заливает горе по мужу, потом и причины придумывать перестала, просто пила. Сперва соседям помогала, по хозяйству или в поле на работах, на то и жили. Потом пошли просто запои за запоями. Тинка тянула скудное хозяйство, за копеечку или еду какую за любые работы в деревне бралась. А ещё мамка рожала от каких-то мужиков, таких же пропойц, как она, и забота о малышах, тех, что в младенчестве не померли, тоже ложилась на Тинкины плечи. Прошлой же осенью мать вообще пропала. То ли сгинула где-то, то ли в город подалась за лучшей жизнью. Особых перемен после ее исчезновения дети и не заметили.

Сходив за дровами в сарай, Тинка отметила, что их осталось совсем мало – на пару растопок, не больше. Пока натаскала воды из колодца, растопила печь, очистила подмороженную репу и закинула ее в горшок париться, младшие запросыпались. Шустрыми котятами соскользнули с полатей, тут же присоединились к делам. Есть не просили, хотя и бросали голодные взгляды на дымящийся горшок.

Закончив с необходимым, накормив малышей и сама перекусив, Тинка засобиралась в лес. Дрова сами себя не заготовят, да и ловушки надо проверить: вдруг какой бедолага-заяц им на радость попался.

Для походов за дровами была приспособлена тачка. Два колеса от большой телеги, в которую давным давно впрягали лошаденку. Отец возил овощи на продажу в город. Лошадь издохла практически сразу после бати, телега долго стояла во дворе, пока не сгнила, а колеса оказались прочными. За помощь в хозяйстве старый одинокий бобыль приколотил к ним несколько досок да оглоблю. Толкать было тяжеловато, но все же проще, чем когда к спине привязываешь.

Закинув в тачку моток веревки и топорик и раздав малышам поручения, Тинка вышла со двора. И тут же повстречала тётку Аглашу. У той месяц назад второй ребенок родился, как говорили, беспокойный и крикливый, да и роды тяжёлые были. Она до сих пор оправиться не могла, ковыляла еле-еле, как утка переваливаясь. Аглая была сестрой Тинкиного отца и одной из немногих в деревне, кто относился к Тинке хорошо. Она даже предлагала взять ее к себе в избу, за помощь по хозяйству кормить и одевать. Отказалась Тинка: как можно самой брюхо в сытости держать, пока младшие в соседнем доме с голоду пухнут? Тем не менее, она часто помогала тётке, когда за гостинцы, а когда и просто так.

Вот и сейчас, нажаловавшись племяннице на усталость, хворобу и крикливого младенца, ни днём ни ночью покоя ей не дающего, Аглая упросила за миску муки ночь ляльку прокачать, пока она со старшеньким в бане отоспится.

– Ты токмо приходь позднее, когда мой муженёк уснёт – я двери запирать не буду, и уходи потом с первыми петухами. Неча знать ему, что силушка закончилась у меня совсем. Решит ещё, что совсем худая жена досталась ему, раз от дитя родного устала.

Аглая вышла замуж поздно, мужа своего боялась и почитала. Был он сильно старше и нрава сурового, и она все тихой мышкой перед ним шмыгала, разгневать лишний раз страшилась.

На том и сговорились.

На краю деревни за Тинкой чуть не увязался Евко, Сындычихи сын. Парень был старше на год, прыщав и туповат. А ещё слыл большим трусом. Пару месяцев назад, разглядев что-то в вечно насупленной и несуразной Тинке, принялся то и дело зажимать ее где-то, лапать или за бок щипать. Иногда, правда, и еды мог притащить или помочь в чем. Позови он ее замуж, Тинка не раздумывая согласилась бы. Пусть и неказист и глуповат, но не все ли равно? Изба у них большая, скотины много. Но ведь не позовет. Мать его, Сандычиха, костьми ляжет, а такую невестку не примет. Лютой ненавистью всю их семью ненавидит. Шептались, что по молодости не раз мужа своего из постели Тинкиной матери вытаскивала, когда та посвежее была, да и Донко подозрительно лицом на Евко смахивал, будто из одного семени два побега. Мать свою Евко дюже боялся, вот и сейчас, услышав сердитый оклик со двора, враз отлип от девчонки, к которой набивался в попутчики.

Леса Тинка не любила. Пусть кормил он их, выручал, а все одно чужое в нем, злое и сумрачное. А после прошлой зимы, помимо отторжения, стоило ей переступить его очерченную вековыми елями границу, сердце затапливала грусть, и слезы сами собой на глаза наворачивались.

Оставив тачку у ельника, пошла Тинка ловушки проверить и сухостоя порубить. Заодно внимательно по сторонам поглядывала: мало ли что ещё лес-кормилец подкинуть может.

Зайцев не попалось. Другой живности тоже. Досадно это было и грустно. Удалось набрать, правда, последних в этом году грибков. Ночами стояли заморозки, и росли они все медленнее и неохотнее. Всего с десяток маслят присоединись к вязанкам дров. Ну, чай, на вечернюю похлёбку хватит. Еще ободрала пару кустиков померзшей и водянистой черники.

Сама не заметила, как вышла на ту самую полянку. Вот как в лес ни зайди, все равно рано или поздно на ней оказываешься – давно уже и удивляться этому перестала. Впервые очутилась здесь, когда, спасаясь от материнского гнева за разбитый кувшин с молоком, в лес убежала. Лет восемь ей тогда было. Сидела под кустом, плакала от жалости к себе и заснула, нарыдавшись. Лето ещё было, тепло, солнышко. Проснулась под вечер, и страх напал: откуда пришла, уже не вспомнишь, куда идти обратно, непонятно. И вдруг услышала голос, такой ласковый и мягкий, какого до того ни разу не слыхивала: дома-то все криком да матерком, да и односельчанам к чему перед девкой посторонней медом разливаться.

– Здравствуй, девонька. Заблудилась, штоль?

Смотрит Тинка, а на полянке бабушка – сухонькая, маленькая, в аккуратной косынке. Лукошко с грибами на локотке. Стояла она, на палку сучкковатую опираясь, возле двух ёлок, меж которыми кусты особо густо росли. Откуда взялась? Должна же была девочка услышать, как она сквозь бурелом пробирается.

Улыбнулась старушка, и такая она была милая и сказочная, что Тинка тут же все горести свои забыла, заулыбалась в ответ доверчиво, сверкая дыркой от недавно выпавшего зуба.

– Заблудилась бабушка. Не знаю, как теперича обратно в деревню попасть.

Старушка подошла к ней, вгляделась внимательно, а потом протянула яблоко. И откуда только достала, не из лукошка с грибами же?

– На, детонька, скушай. Проголодалась, небось.

Тинка отказываться не стала. Вмиг захрустела яблоком. И до того оно было сладкое и ароматное, что прямо дивно.

Бабушка с умилением смотрела, как она ест. Порасспрашивала немного про дом, мамку и брата годовалого. Затем показала, как обратно к деревне выйти, а напоследок сказала:

– Понравилась ты мне. И лесу понравилась. Приходи на эту полянку почаще: всегда тут грибы и ягоды будут – для тебя вырастут. А коль какая беда приключится, меж тех двух ёлок тропка появится. Никто ее кроме тебя видеть не будет, ступай по ней, и к дому моему выйдешь, а я уж всегда помогу чем.

***

Вернулась Тинка в деревню, и закрутили ее дела, завертели, опомнилась уже на закате. Уложила младших, сама с ними полежала, сказку рассказала. Они всегда одну и ту же просили: про волка волшебного, хранителя лесного. Который был шкурой бел, а глазами, как янтарь, и мог быть, как гора, большим, а мог крошечным, как мышка. Хорошим людям он помогал, а плохих и злых проглатывал, да выплевывал потом в болото, потому как были они горькие и невкусные. Пригревшись с братишкой и сестренкой под боком, сама чуть не уснула. С трудом заставила себя встать и делами заняться.

К тётке Аглашке пришла уже совсем к ночи, как и договаривались. Ещё из сеней доносился оглушающий храп ее мужа, ор младенца и плач трехлетки. Замученная женщина с такой надеждой кинулась к девочке, что та даже растерялась. Сунув ей тряпицу с хлебным мякишем и козье молоко в бутылочке и прихватив старшую, тётка убежала спать в загодя протопленную баню.

Приготовившись к бессонной ночи, Тинка взялась за край люльки. Малыши почему ее любили и тянулись к ней, вот и этот чужой младенец вдруг затих и заулыбался, стоило ей склониться к нему и затянуть монотонную колыбельную. Она же вгляделась в его насупленный лобик и светлый локон на макушке, и сердце сжали острые тиски.

У Милки волосики даже в два годика были лёгкими и белыми, как лебяжий пух, а трехлетний Званко, так похожий на сестру лицом, мастью был рыжий и солнечный. В прошлую ледяную и голодную зиму после неурожайного лета они входили впятером – мамка как раз пропала накануне. Подросший Донко, Тинкина правая рука, был уже и заступник, и помощник. И Янека, которой в ту зиму пришлось враз из младенчества вырасти в малыши, старалась во всем помочь, угодить, а если не получалось, то хотя бы приласкаться.

Уж до чего они были светлые и любимые… В других семьях родители так детей не любят, как Тинка своих младших братьев и сестер. Как надеялась она, что всех сумеет сохранить и сберечь. Глупая. С голодом они тогда худо-бедно совладали. Двое старших за любую работу в деревне хватались, лишь бы лишний ломоть хлеба домой притащить. Были и те, кто им просто так помогал из, жалости: то капусту со своего огорода принесут, то ведерко картошки мелкой.

Но зима в тот год очень ранняя нагрянула. Не успела Тинка дровами как следует запастись, топили скудно. По избе, где без мужских рук щелей было множество, сквозняки гуляли. Вот и свалились все пятеро разом. Лихорадка, лающий кашель, бред ночной. Делать что-то по дому сил нет. Тут и вспомнила Тинка старуху ту странную из детства, полянку, на которую ее теперь каждый раз лес выводил, да слова о тропинке меж двух ёлок.

Дождалась, пока морозы сменятся какой-никакой оттепелью. Побрела в лес, с трудом ноги переставляя. Дышать было тяжело и больно, кашель грудь разрывал, но дошла как-то. Надежда слабой была, но не удивилась Тинка отчего-то, увидев протоптанную тропинку там, где прежде непролазные сугробы были. Недолго идти пришлось – вскоре вышла к запорошенному снегом болоту, на краю которого избушка примостилась. Резная, кружевная вся, из окон мягким светом сочащаяся.

Поскреблась тихонько в дверь. Не дождавшись ответа, робея, толкнула ее, оказавшуюся не запертой. Внутри было тепло и уютно. Потрескивала печь, пахло травами, пучки которых свешивались с потолка. Возле стен стояли смешные пузатые фигурки из дерева, изображающие зверей с человеческими лицами и других, совсем уж непонятных, существ.

– Здравствуй, детонька, проходи. Заждалась я уж тебя.

Тинка вздрогнула. Старушка возникла перед ней будто из воздуха: вот только не было ее, и вдруг стоит. Другой она была, не такой, как девочка запомнила. Лицо скорее суровое, чем благостное, да и шире, покрепче стала. Тогда ей казалась, что она лишь слегка выше ее, восьмилетней, теперь же на голову возвышалась над пятнадцатилетней.

– Здравствуйте, бабушка, – Тинка отвесила ей земной поклон и тут же зашлась от приступа кашля.

Продираясь сквозь него, мучительно выдавила:

– Вы говорили, что, коль помощь мне понадобится, могу к вам прийти.

– Что ж стоишь на пороге? Проходи, за стол садись. Поешь, а после о бедах своих расскажешь.

Тинка, как завороженная, молча уселась на лавку перед дубовым столом. Откуда- то, казалось, прямо из воздуха, появились крынка с молоком, горячая, исходящая паром картошка, пирог, испускавший пьянящий яблочный дух. От такого богатства у Тинки глаза разбежались и горло перехватило. Накинулась она на еду, как голодный зверь. Лишь наевшись, ощутила стыд, что она тут объедается, а младшие ее в холодной избе хворью страшной маются.

Она начала рассказывать, сбиваясь на кашель и слезы.

Выслушав, старуха, покивала головой:

– А может, лучше мне их приведешь? Со мной в лесу им хорошо будет. Расчеловеченными век вековать будут в радости и лёгкости.

Жутко это прозвучало, и лицо у бабушки в тот момент страшным стало – отстранённым, застывшим.

Подскочила на ноги Тинка, хотела бежать без оглядки, но старушка вновь изменилась: широко улыбнулась и захихикала добродушно.

– Погодь ты, шалая. Куда уже навострилась? Пошутила я, дам я тебе лекарство. Воду кипяти и по две капли на кувшин разводи. Младшим давай и сама до весны пей. Сразу легче будет, а как весна придет, совсем недуг ваш сгинет.

Она зашаркала к печке, отсыпала что-то в мешочек и отдала девочке. Тинка тут же сунула его под полушубок и прижала рукой к груди.

Уж как благодарила она, ноги готова была бабушке целовать. Та лишь рукой махнула.

– Ступай себе, детонька.

Когда Тинка уже собиралась переступить порог, в спину ей донеслось тихое:

– Ты беги, спеши, но если вдруг не успеешь, ты приводи своих все равно сюда. Со мной лучше им будет, чем в ледяной земле в гробиках лежать.

Снова жутью от этих слов повеяло. Оборачиваться Тинка не стала, побыстрее наружу выскользнула и побежала домой. Побежала, несмотря на слабость и кашель.

Вернулась домой, бережно достала из-за пазухи мешочек, пахнущий полынью и еще чем-то пряным и горьким. Такая счастливая вошла, надеялась на чудодейственный напиток. Но встретили ее трое, а не четверо. Званко не дождался, отдал Богу душу, пока она у старой колдуньи ела и беседы вела. Милку тоже не удалось отпоить, отвоевать у смерти. Всё головой мотала, кашляла и выплевывала настойку горькую, что сестра в нее влить старалась, а ранним утром вслед за братиком ушла.

Остальные двое, Донко и Янека, выпили, не противились. И сама Тинка, от горя плохо соображавшая, что делает, настойки хлебнула. И на следующий день лихорадка спала у всех и кашель потише стал.

Едва Тинка немного оправилась, погрузила закоченелые тела Званко и Милки на санки, повезла их к знакомой полянке в лесу. Тропинка между ёлок ждала ее на прежнем месте, как и избушка на краю болота. Уютным жёлтым светом горели окна, из дверей лилась тихая журчащая песня. И так это было контрастно и жутко в сравнении с ледяным лесом, белыми лицами брата с сестрой, припорошенными снегом, и их открытыми застывшими глазами, что Тинка не смогла даже коснуться двери, чтобы постучать. Застыла между двумя мирами с вытянутой рукой, сжатой в кулак. Но тут скрипнули несмазанные петли, и сгорбленная фигура появилась на крыльце.

– Детонька моя сладкая пришла. Малышей с собой привела. Девочку-беляночку и мальчика-солнышко.

– Не привела, бабушка. Привезла мертвыми. – Тинка сжала челюсти, чтобы совсем уж позорно не разреветься. – Как ты и сказала. Знаю, что не в силах мертвое живым снова сделать, но если возможно…

Старуха соскочила с крыльца и засеменила к санкам. Склонилась к детским макушкам, поводила крючковатым носом над ними. Ноздри ее раздувались.

– Какие они мертвые, глупая. Расчеловечились только слегка. Ничего: детёнышами человечьими мало прожили, зато волчатами снежными долго землю лесную топтать будут.

Тинка плохо понимала, что бормотала себе под нос старая ведьма. То, что она ведьма, давно уже для себя решила. Но зажглась в ее сердце надежда: вдруг и правда каким-то чудом оживут младшенькие, пусть и не с ней рядом, пусть и не человеческую, но какую-то другую жизнь проживут.

А старуха сделала что-то совсем уж немыслимое: склонилась ещё ниже и начала вылизывать лоб Милки. Потом, будто вспомнив, что не одна, зыркнула на Тинку острым глазом.

– В дом ступай покамест. Обогрейся. Неча тебе тут высматривать.

И опять не смогла девочка противиться ее воле. Шагнула в пахнущее душистыми травами нутро избенки и дверь за собой затворила.

Долго не было бабки. Тинка успела и поплакать, и послушать, прижавшись ухом к двери. Показалось, или вправду щенячье тявканье из-за нее раздаваться стало? Недолго, правда – потом опять тишина тягучая повисла.

Заскучала Тинка. Начала уже бродить по комнате, к связкам трав развешанных принюхиваться, диковинных деревянных фигурок касаться. Усмотрела закуток, занавеской плотной прикрытый. Отдернула и тут же отшатнулась: человек перед ней стоял, тоже девочка ее годков, и внимательно ее разглядывала.

Дернулась от испуга Тинка, и девочка напротив тоже. Тут же скумекала, что зеркало это огромное. Она таких и не видела никогда. У Сандычихиной дочки было маленькое, размером с ладошку, та хвастаться им любила, и Тинке удалось разочек в это диво заглянуть. Но такое большое, верно, только в баронском замке стоять может или даже в королевском дворце, но никак не в бедной хижине в лесу. Ведомая любопытством, Тинка коснулась пальцами гладкой поверхности и тут же отдернула руку: неестественно горячим показалось ей зеркало.

– Кого, девонька, видишь перед собой?

Скрипучий голос за спиной заставил вздрогнуть от неожиданности, но взгляда от своего отражения Тинка отвести не смогла. Всмотрелась ещё внимательнее. Щеки впалые, до сих пор от слез чумазая и худая, как щепка – батин тулуп на ней, как на жерди, висит.

– Себя вижу. Девку деревенскую. А должно другого кого?

– Не должно, девонька.

Старуха, обойдя ее сбоку, накинула на зеркало занавесь. Дурман рассеялся, и девочка отступила на шаг.

– Ступай домой. Я тебе на санки гостинцев положила. Помни, что, коль нужда будет, тропинка моя всегда для тебя открыта, а без нужды не ищи меня.

Слегка ошарашенная и оглушенная, Тинка вышла в ночь. На санках лежала пара убитых зайцев. Шеи у них были перегрызены и ещё сочились жарким и алым, топя снег вокруг, а рядом с ними стояла корзинка, полная красных ароматных яблок. Двор перед избушкой был покрыт то ли волчьими, то ли собачьими следами, и чьи-то горящие глаза, казалось, пристально наблюдали за ней из кустов.

Ночь прошла незаметно – в полудрёме и воспоминаниях. Младенец почти не плакал. Даже муж Аглаи под утро почти перестал храпеть. Заслышав первых петухов, Тинка, как уговорено было, пошла будить тётку. Выйдя во двор, увидела, что за ночь похолодало, а с неба падали пушистые и влажные комья первого снега. Значит, на носу Волчий день. Праздник это большой – самый главный в их краях. С огромным костром, вокруг которого вся деревня плясать должна, чтобы зима была мягкой и не длинной. По прошлому году Тинка и не запомнила его вовсе, не до того было. Но в этот раз точно решила плясать до упаду, чтобы зима легче прошла, чтобы небесные покровители деревни ее старание разглядели и милостивы были.

Волчий день назначили через неделю. Подморозило сильнее, да и снег все шел и шел, и очень быстро обернул темную мокрую осень студёной и чистой зимой. По деревне шепоток пошёл, что в этом году семья барона у них справлять праздник будет. Их очередь, а посему готовиться нужно особо тщательно. Зато и телег со всяким хмелем да угощениями из замка ждать можно.

У барона деревень было множество, замок находился далече, почти у самого города. Так что в этих краях его и не видывали, считай. Лишь пару раз в год от него поверенный с группой солдат приезжал – оброк собрать овощами, пшеницей да шкурами пушных зверей, что во множестве добывали здешние охотники.

Про семью барона разные слухи ходили, и больше всё нехорошие. Жена его всего одного сына родить сумела, и отец баловал отпрыска с детства. Ни в чем наследник запрета не знал, был неумерен ни в еде, ни в иных удовольствиях, да и жесток был изрядно.

Ранним утром накануне праздника стали площадь в центре деревни готовить. Дров натаскали, костер огромный сложили. Столы и лавки поставили. Каждый двор старался угощение выставить. Появились на столах пироги мясные и рыбные, бутыли с яблочным и сливовым молодым вином. Деревенский староста молодого борова торжественно заколол и прямо на площади, в самодельной жаровне запекать начал.

Тинке стыдно было с пустыми руками являться. Пришлось запасы неприкосновенные открывать: целую кадку соленых груздей они вдвоем с Донко притащили. Покосились на нее односельчане презрительно, но не побрезговали, водрузили-таки на один из столов.

Ближе к вечеру из замка гости пожаловали. Барон с баронессой и наследником в карете, пяток солдат-охранников верхом. Гостинцев, правда, привезли немного, пожлобились. Несколько копчёных рябчиков, да бочонок груш в меду. Зато как во главе стола уселись, уплетать деревенское угощение каждый принялся за пятерых.

Тинка далёко от них сидела, с самого краюшка последнего стола, с братом и сестрой по бокам. Но все одно не открывала любопытного взгляда от гостей. Не понравились они ей. Думала, лица у них будут благородные – все ж голубая кровь, – а нет. Барон рожу имел простетскую, да ещё и нос красный, распухший. Видать, выпить любитель, уж она на таких насмотрелась. Баронесса не лучше: ликом скорбная, губы брезгливо поджаты. На ворону, серую и нахохлившуюся, похожа. Но хуже всех сыночек. Таких толстых да рыхлых людей Тинка ещё не видывала. А глаза, маленькие и заплывшие, так и бегали по сторонам с каким-то алчным любопытством. А вот солдатик один из баронский свиты ничего был и смотрел приветливо, и даже, кажется, подмигнул ей пару раз.

Когда все накушались, а бутыли значительно подопустели (даже Тинка целую кружку сливового выпила, таким оно ароматным и сладким было), барон грузно поднялся. Произнес небольшую речь о грядущей зиме и торжественно поджёг костёр. Благим знаменьем все сочли, что тут же опять повалил снег, с утра было прекратившийся.

Пришло время плясок. Донко с Янекой, осоловевшие от непривычно сытной трапезы, упрашивали сестру домой пойти и спать укладываться, но она одних их отправила, пообещав вскоре прийти. В голове приятно шумело, вино, смешавшись с молодой кровью, радостно и быстро мчалось по венам, хотелось глотнуть сполна праздника, напитаться им перед долгой и трудной зимой.

Как водится, вокруг костра сформировалось два круга. Во внутреннем медленно двигались бабы и мужики постарше. Они больше пели, чем танцевали, возносили хвалы небесным волкам, просили морозов помягче, а оттепелей побольше. Во внешнем же быстро и жарко плясала молодежь. Тинка тоже была там, иногда только отбегала к столам отдышаться и вина глотнуть.

В этой пляске буйной и стихийной не замечала она, как время летело. Очнулась разом, когда очередной виток хоровода толкнул ее прямо на баронского сына. Он стоял, не двигаясь, у потухающего костра. Вперился в нее своими глазами-иголками и не отрывал взгляд.

Не понравилось Тинке столь пристальное внимание. Хмель мигом из головы выветрился. Огляделась она и увидела, что девок молодых не осталось, всех по домам мамки разогнали. Парни одни вокруг, да мужики совсем уж пьяные. Тихой мышкой нырнула она из хоровода к костру, а от него в проулочек. Не успела далеко уйти, чувствует – жёсткой хваткой за локоть ее держат. Баронский сынок, вцепился больно, смотрит в упор и улыбается гаденько. Вспомнились тут Тинке все слухи, что по деревням ходили. Про то, как девок красивых в замок забирают, и не возвращаются они оттуда, пропадают без следа. Про то, как в прошлом году на глазах толпы наследник лошадь свою, разгневавшись, насмерть нагайкой забил. И много чего другого страшного.

От места, где он ухватил ее, костер ещё хорошо видать было и остатки народа у него. И кто-то смотрел в их сторону, кажется, тот симпатичный солдат. Евко так просто пожирал глазами, подпирая плетень. Но когда она дернулась и закричала, отвернулись все, и не со стыдом даже, а будто так должно.

Тинка думала, баронский сынок потащит ее в поле, а там сбежать можно будет. Но он пинком распахнул ближайшую калитку, ведущую во двор Аглаи. Она успела ещё увидеть метнувшуюся в сени тень, суетливо захлопнувшую входную дверь. Испугалась, значит, тетка, не придет к ней на помощь.

Оглядевшись, мучитель потащил ее, вопящую и упирающуюся, к ближайшему сараю. Там у тетки склад инструментов и хлама ненужного. Зайдя, накинул засов и повалил ее навзничь, больно придавив своей плотной тушей. Тинка дернулась и со всей силы боднула его в подбородок.

– У, дрянь, – он досадливо поморщился.

Обмотав толстую косу девочки вокруг кулака, он прижал ее голову к земляному полу и второй рукой неторопливо и будто с ленцой ударил по лицу. Раз, другой, третий. Рот тут же наполнился густой кровавой слюной с осколками зубов. После очередного удара Тинка провалилась в вязкое небытие. Она качалась на волнах боли и черноты, то выплывая и окунаясь в пульсирующее марево, пропитанное запахом пота и мерзкими хрюкающими звуками, то погружаясь вновь в преддверие вечной тьмы.

Вынырнув в очередной раз, она ощутила, что его руки сомкнулись у нее на шее, перекрывая приток воздуха. Тинка инстинктивно, в попытке выжить, зашарила по земле вокруг, и в ладонь уперлось что-то острое, ещё более холодное, чем земля, на которой ее распинали. В последнем порыве она рванула руку с зажатым в ней острием и ударила вперед и вверх, в белесое раскачивающееся пятно. Хватка на шее мгновенно ослабла.

Не сразу и с большим трудом она выбралась из-под массивного безжизненного тела. Зачем-то внимательно рассмотрела ржавый гвоздь торчащий из глазницы. Удачно попала? Как сказать. Их скоро хватятся, тетка Аглая укажет сарай, и, найдя здесь не труп девчонки-оборвыша, а хладное тело наследника барона, ее тотчас сожгут на том же костре, вкруг которого накануне плясали.

В голове было пусто и вязко. Тинка провела языком по осколкам зубов. Попыталась подняться, и с третьей попытки ей это удалось. С трудом отодвинув тяжёлый засов, вывалилась в морозную зимнюю ночь.

Тинка брела бездумно, порой проваливаясь и падая в пушистые мягкие сугробы, но каждый раз вставала. Она перестала чувствовать боль и холод, она сама стала одной сплошной болью и льдистым холодом. Упрямо переставляла босые ступни, не запахивала рваный тулуп, не вытирала подсохшей крови с ресниц, хотя почти ничего не видела. Ее вело нечто более древнее и глубинное, чем разум и воля.

Дойдя до кромки леса, Тинка услышала доносящиеся из деревни крики. Значит, нашли труп. Сейчас кинутся ее ловить – след за собой четкий оставила. Ничего, лес не выдаст. Ей бы только добраться до полянки заветной, а уж за спиной у нее кусты сомкнутся колючей стеной, не пройдут сквозь нее чужие, не сыщут.

Вот и знакомые места. Совсем близко крики мужицкие и собачий лай. Но стоило шагнуть на тропку меж ёлок, всё стихло.

Избушка на этот раз совсем иной стала. Вместо дверей и окон зияли черные провалы. Крыши не было, один остов из четырех стен. Внутри ни стола, ни печки, лишь яблоки замёрзшие по полу рассыпаны, груда тряпья в углу и зеркало посередине комнаты, ничем уже не прикрытое.

Тинка лишь только вошла, легче ей стало. Лунный свет, отразившись от поверхности зеркала, коснулся ее лица, будто ласковой прохладной ладонью провёл. Зашевелились тряпки в углу, собрались в высокую худую старуху. Не узнать в ней совсем ту добрую бабушку, что угощала наливным яблочком теплым июльским вечером в другой жизни. Седые космы волос свисали до торчащих из под ветоши бугристых ступней, и в них шевелилось и ползало что-то. Узловатые пальцы с длинными желтыми ногтями мелко тряслись. Но голос не изменился, был все таким же приветливым и ласковым.

– Посмотри в зеркало, детонька. Кого ты видишь?

Девочка вгляделась в отражение. В лунном свете что-то большое и косматое смотрело на нее с той стороны стекла. Жёлтые глаза, густая белая шерсть. Такая мягкая, что так и потянуло коснуться, зарыться в неё пальцами.

– Зверя лесного вижу, бабушка. Волчицу снежную.

– Хочешь волчицей быть?

Старуха стояла теперь за ее спиной. Такая высокая, что Тинка, как дите малое, по пояс лишь ей была. Морщинистые ладони легли ей на лоб, и жар от них шел, как из печи.

– Хочу, бабушка. Нажилась человеком, не понравилось. Может, зверем приятнее оно окажется.

– Потерпи тогда, милая. Больно будет.

Жёлтые ногти вонзились ей в кромку волос и потянули назад. И трескалась, и рвалась человечья кожа, и проступала под ней звериная шерсть. Как одежду плотную, стаскивала с нее старуха тесную людскую оболочку. И было это мучительно больно, но не кричала девочка – выла, запрокинув морду к луне.

Долго отсыпалась волчица на месте исчезнувшей избы. Лишь под вечер следующего дня проснулась. От ран человечьих и следа не осталось. Лёгкость пьянящая и досель незнакомая переполняла ее. Лес, приветливый и ласковый, расстилался вокруг, тысячи запахов манили и щекотали чуткие ноздри. Она знала, что ей нужно уходить дальше и выше, там ее давно ждут.

Но одно дело не давало уйти, не пускало и жгло: последний раз взглянуть бы на братика с сестрицей. Попрощаться, утешить, позволить детским ладошкам запутаться в шерсти, дать понять, что сказка о волшебном волке вовсе не сказка, а быль.

Сладко зевнув, она поднялась и затрусила к деревне. Ничего ей нынче не страшно, ни людская злоба, ни острые колья и вилы: захочет – станет огромной, как гора, или крохотной, как мышка.

Она не таилась, даже приблизившись к первым домам. Ее не ждали. Спала деревня, укутанная снегом и черным небом. Но появилось беспокойство. Запах, дурной и тревожный, возник внезапно и принялся терзать ставший слишком чутким нос. Она не верила ему, отказывалась верить – пока не добралась до своего бывшего дома, превращенного в обугленные головешки.

Напрасно металась волчица по пожарищу в надежде уловить хоть отголосок знакомых детских запахов. Не было их, гарь и копоть перебивали всё.

Так бы, верно, до самого рассвета она раскапывала бы угли, но чуткие уши уловили скрип снега под торопливо удаляющимися шагами. В три скачка догнала беглеца, что следил за ней издали. Опрокинула навзничь, вдавила тяжёлыми лапами в снег, оскалилась. Евко? Парень дрожал, как заяц, и, кажется, обмочился. Видел, что перед ним не простой лесной зверь. Да и росту в ней сейчас было раза в два больше, чем в обычных волках.

– Смилуйся, госпожа лесная! Пощади!

Волчица зарычала глухо и низко.

– Пощади, не виновен я! Я ж, как услышал, что сегодня поутру деревенские договариваются Тинкин дом спалить, сюда прибежал, наказал ее брату с сестрой в город бежать поскорее. Даже хлеба краюху в дорогу дал. Любил ведь я ее сильно, и сейчас вот погоревать пришёл, лишь только мои заснули. Смилуйся!

В город, значит, направил с краюхой хлеба. Детей малых, одних, зимой. Спаситель. Дурак Евко, как был дураком, так им и остался. Но глотать его расхотелось. Волчица была уверена, что будет он горький, нести его потом на болото в своем нутре, выплевывать. Да и время терять. Но и отпускать нельзя, не наказав – хотя бы за то предательство у костра.

Волчица открыла пасть и нижними клыками впилась в подбородок, а верхними в лоб предателя. Парень заверещал, тонко, как поросенок. Она слегка сжала челюсти и тут же разжала их. Четыре треугольных ранки, невысока плата, но всё же ей приятно было думать, что эти отметины останутся с ним навсегда.

Евко скулил и всхлипывал, но он не интересовал ее больше. Нужно было спешить, и теперь она точно знала, куда бежать. Чутье вело ее.

Недалече ушли Донко с Янекой. Видать, заплутали в снегопаде. Дорогу через поле замело, ее и взрослому сыскать трудно, а уж двум ребятишкам и подавно. Присели, наверное, отдохнуть, всего пару верст отмахав, и не встали уже. Брат даже в смерти оберегал сестру, заслонив собой от метели, а она котёнком к нему прижалась и в его объятиях заснула. Краюха хлеба тут же валялась, никому не нужная.

Может, оно и к лучшему. Волчица подошла и улеглась рядом. Мало людьми землю потоптали, зато снежными волчатами набегаются. Горячим языком принялась она их аккуратно вылизывать, и там, где касался он ледяной мертвой кожи, проступала шерсть, мягкая и пушистая. Надо было торопиться: до рассвета не так много времени, а поутру уходить им далеко и навсегда.