Читать книгу Затерянные в сентябре - Ника Созонова - Страница 1

Мне 82 года, и иногда я ощущаю себя старой, как весь этот мир, или даже еще старее. У меня был муж, дети и внуки, но муж умер, дети живут в других городах, и я совсем одна. Чужие люди, чужие судьбы вокруг… Давно пришла пора умереть, потому что человек живет только пока он кому-нибудь нужен, а у меня не осталось даже подруг.

А потом наступило сегодня, вечное сегодня. Я проснулась рано, разбуженная легкостью, окутавшей мое тело. В моем возрасте проснуться – это уже достижение, а тут – ни одна косточка не болела, и даже морщины, как обычно смотревшие на меня из зеркала, казались не безобразным, но мягким и ласковым росчерком времени, отметившим мое лицо. В них была мудрость китайских иероглифов и покой.Что-то было не так, что-то произошло: не доносились обычные утренние звуки – шум воды, струящейся в ванной, ругань соседей на коммунальной кухне, пьяный храп за тонкой стеной.

Я никого не встретила, когда вышла из комнаты, а затем из парадной. Я не удивилась. Просто решила, что наконец умерла и попала в другой мир. Он был точной копией Питера, но совершенно пустого.

Яркий сентябрь одел город в свои одежды. Воздух казался таким же чистым, как во времена моей молодости. Ни одной машины, ни одного человека, ни даже кошки или голубя – совсем как в рассказе Рея Бредбери про семью из трех человек, обнаруживших, что они одни на всем свете. Правда, они сами пожелали накануне, чтобы на Земле кроме них никого не осталось. Я же ни о чем таком не думала перед сном, никого не проклинала, а даже наоборот, помолилась Богу за милую девочку, что помогла мне донести сумку с продуктами на третий этаж.

А потом я встретила остальных.Первым был Чечен. Он сидел на корточках у решетки Летнего сада, и его цветастая куртка вливалась в яркое пятно опавшей листвы. Он представился как Ахмет, а потом с улыбкой добавил:

– Все Чеченом кличут, так что вы, матушка, тоже можете меня так звать. Помнится, я долго вглядывалась в его умное восточное лицо, помеченное печатью возраста, с жесткими губами и темными глазами, в которые трудно было смотреть дольше двух секунд. Глаза человека, который принял боль, взвалил ее на свои плечи и понес – молча и не оглядываясь, ни скем ею не делясь.

Мне не хотелось спрашивать, что случилось и где мы: отчего-то я была уверена, что он не сможет удовлетворить мое любопытство. Да и не было, в сущности, особого любопытства – я просто наслаждалась самим бытием, чего со мной не случалось очень давно. И еще мне было радостно, что я не одна. Я очень давно не говорила ни с кем по-человечески: врачи в поликлинике и кассирши в универсаме не в счет.

– Ну что, сынок, пойдем?

– Куда, матушка?

– Искать других.

– А вы думаете, что есть еще кто-нибудь?Я пожала плечами и отказалась от галантно поданной мне руки.

Мы шли, и город медленно плыл рядом с нами – коронованный осенью, усталый сумрачный господин. Черный стройный чугун решетки и черные стволы древних лип взрывались алыми и золотыми пятнами листвы, кружили головы. Громада Михайловского замка, к которому мы свернули, казалась не мрачной, не ассоциировалась с душегубством и кровью, как обычно, но торжественно гармонировала с листопадом и тишиной.На ступеньках замка мы встретили Эмму. Она судорожно плакала, опустив голову на постамент статуи, величавой и равнодушной.

Чечен подошел к ней и опустил на плечо руку. Она дернулась и оттолкнула его. А потом забормотала очень быстро, кажется, не понимая и не видя, кто перед ней, и мечтая только об одном: выговориться:

– У меня дети, трое. Сашке четырнадцать, самый трудный возраст, Аленушке восемь, а Павлик еще совсем маленький, в детский сад ходит. Сегодня просыпаюсь, чтобы младшего в садик будить, а его нету, и никого нету. Что с нами?.. Где мои дети?..

Она подвывала и раскачивалась, а мы с Чеченом стояли и смотрели, не зная, что делать.Истерика прекратилась разом. Она взглянула на нас вполне осмысленно.

– А вы кто такие?

– Меня зовут бабушка Длора, а это Чечен. Только не спрашивай, что произошло – мы сами ничего про это не знаем.

– Значит, нужно найти того, кто знает.Она собралась, промокнула слезы и коротко представилась:

– Эмма.

И стала вдруг похожа на свой плащ: элегантный, серо-стальной и наглухо застегнутый. У бровей сухая складка – значит, много хмурится. А вот морщинок в уголках карих глаз почти нет – видно, смех не является ее частым гостем. Ровно подстриженные и уложенные волосы, ухоженные ногти, белые зубы – сейчас она явно стыдилась, что мы видели ее слезы, ее слабость.

И опять мы шли, уже втроем. И я почувствовала усталость – легкую и приятную. Меня оставили на скамейке у Пушкина – кудрявого размашистого и торжественного, наказав никуда не отходить. Белоснежные свежеокрашенные скамейки были пусты. И вся площадь с величаво-желтой громадой музея – пуста. Я да Пушкин. Поэт молчал, застыло-взволнованный, и вдруг опустил воздетую правую руку и почесал ею затылок. А затем вновь вытянул, как положено. Впрочем, это мне, видимо, померещилось на переходе к дреме – ведь я задремала в ожидании своих спутников. Мне привиделась стайка пегих лошадей с крыльями, парящих над городом, режущих прохладный небосвод громким ржанием. Одна из лошадок зацепилась крылом за шпиль Петропавловки, и вниз посыпались перья. Но земли касались уже листья – узорчатые, багряные и золотистые.

– Можно присесть?

– А разве вы видите толпы желающих занять это вакантное место?

– Я очень обрадовалась голосу, что вывел меня из дремы.

Еще один человек – живой, настоящий. Невысокий юноша с длинными волнистыми волосами, забранными в хвост. Серо-голубые глаза с усталыми тенями под ними, узкий подбородок, породистый нос. На худощавой мальчишеской фигуре была кожаная куртка со вставками из буро-рыжей шерсти, подчеркивавшая выражение звериной настороженности во взгляде и во всем облике.

– Меня зовут Последний Волк.

– Интересное прозвище.

Ну, какой же ты Волк? – ласково подумалось мне. – На матерого зверя никак не тянешь. Волк-подросток, Волчонок – изгнанный из стаи или сам сбежавший от всех ради призрачной свободы.

– Это не прозвище, а имя, и другого у меня нет. Я выбросил свой паспорт в шестнадцать лет, как только получил. Мне кажется, что документы могут быть у вещей: телевизора или стиральной машины, а у человека их быть не должно. С тех пор вот уже тринадцать лет я зовусь так, и, думаю, за такой срок имя вполне стало истинным.

– Конечно. Разве я спорю? Да вы присаживайтесь, молодой человек! И не кипятитесь – это может плохо сказаться на вашей нервной системе.

Секунду подумав, он взлетел на спинку скамейки, спустив ноги в кроссовках рядом со мной. Замер, будто прислушался. А затем улыбнулся.А я и не кипячусь. Нервы же мои беречь бесполезно, поскольку их давно уже нету.

– Мы кого-то ждем?

– Да. Остальных. А вот и они, кстати, – я кивнула в сторону канала Грибоедова, откуда к нам неторопливо подходили мои новые знакомые. – Кажется, они тоже с пополнением.

– По-моему, среди них принцесса, – Волк вглядывался в приближающиеся фигуры, жмурясь и улыбаясь.

Я проследила за его взором. Да уж… На дочь короля идущая рядом с Эммой девушка была мало похожа. Скорее, на индианку или нищенку- цыганку. У нее была огромная золотисто-каштановая грива (иначе и не скажешь), вся перевитая разноцветными нитками и ленточками, украшенная странными конструкциями из перьев и бусинок. На худенькой фигурке болтался вельветовый пиджак с букетом высохших маргариток в петличке. Широкая и длинная зеленая юбка, из-под которой выглядывали носки красных кед, подметала листья на мостовой. Когда создание подошло ближе, я почувствовала острую жалость: безобразный шрам уродовал девичью щеку, а на правой руке не хватало трех пальцев. А глаза синие-синие. Они словно перечеркивали ее уродство – в них хотелось смотреть бесконечно, падать и падать, не достигая дна. Пожалуй, Волк прав: принцесса.

– Синяя Бялка, к вашим услугам, – поравнявшись с нашей скамейкой, она присела в реверансе. А потом прыснула и залилась детским смехом. И Питер будто вторил ей, раскачав в отсутствии ветра кроны лип, так что яркая листва заплясала в воздухе.

– Видите, я его любимица! – Девушка горделиво тряхнула гривой. – Потому я здесь, с вами. Но об этом пока т-ссс… – Она приложила к губам палец.

– Мне кажется, что это дитя знает обо всем происходящем гораздо больше, чем мы с вами, – заметил Чечен, покачав головой.

– А это Лапуфка, знакомьтесь, бабушка Длора!

Он развернул сверток, который бережно держал в руках. В нем оказался ребенок четырех-пяти лет. Белокурый, как ангел, непонятного пола, ужасно трогательный. Таких любят изображать на пасхальных и рождественских открытках. Я не удержалась и воскликнула:

– Бог ты мой, какая кроха!

И тут он открыл глаза и сонно протер их кулачками. И потянулся ко мне – отчего мое сердце окончательно растаяло.

Последним, кого мы встретили, был Антон. Он стоял на набережной Мойки, и костяшки его пальцев были разбиты. Едва мы приблизились, он бросился на нас, и Волк с Чеченом с трудом сдержали его. Он кричал, и хриплый крик отскакивал от воды и от стен зданий, извергался сухим водопадом на наши уши и головы.

– Кто вы?! Что вы сделали со всеми остальными людьми?.. Какого черта вам нужно??!..

Внезапно Бялка шагнула к нему и поцеловала в губы. Сильно-сильно, наотмашь, словно дала пощечину. Мне показалось, что Волк вздрогнул и отвел глаза. Антон же сплюнул и пробормотал тихо и зло:

– Отвали от меня, уродина. У меня свадьба сегодня должна была быть…