Читать книгу За триллион лет до конца света: отступления и стихи - Николай Никифоров - Страница 1

Какой же плод науки долгих лет?

Что наконец подсмотрят очи зорки?

Что наконец поймет надменный ум

На высоте всех опытов и дум,

Что? – точный смысл народной поговорки.

Евгений Баратынский

Лет в, кажется, 20 я в университете записался на курс по Данте; предполагалось чтение его, совпровождаемое разными философскими экзегезами.

Мне это показалось хорошим поводом выучиться итальянскому – до этого я таким же образом научился различным диалектам английского, читая со словарем сначала Шекспира, потом «Королеву фей» Спенсера и «Кентерберийские рассказы» Чосера. «Троила и Крессиду» последнего я, кстати сказать, так до конца и не прочитал, что, конечно, требует исправления – чтобы понять троянскую войну, безумный ремейк который мы все сейчас наблюдаем, кто издалека, кто вблизи, этот сюжет, пожалуй, будет важней, чем «Илиада».

Шекспировскую версию я знал, но забыл, коротко ее настроение передает Мандельштам в известном стихотворении: «Греки сбондили Елену по волнам, ну а мне – соленой пеной по губам». Трагическая героиня оказалась проституткой, эпические герои – маньяками. Изображая Жанну Д’Арк неадекватной ведьмой, Шекспир, понятно, в первую очередь глумится над идеологией врага, «Троил и Криссида» же, по-моему, отражает общее его отношение к политике, идеологии и харизме. Не знаю, читал Толстой именно эту пьесу, но когда Наполеон у него (третья книга, глава 26) принимает исторические позы, достойные Зеленского или Гитлера на обложке журнала Time, «модус» его в точности соответствует модусу Шекспира.

Процитирую:

«С свойственной итальянцам способностью изменять произвольно выражение лица, он подошел к портрету и сделал вид задумчивой нежности. Он чувствовал, что то, что он скажет и сделает теперь, – есть история. И ему казалось, что лучшее, что он может сделать теперь, – это то, чтобы он с своим величием, вследствие которого сын его в бильбоке играл земным шаром, чтобы он выказал, в противоположность этого величия, самую простую отеческую нежность.»

Это мало чем спровоцированное отступление, думаю, объясняет, почему на курсе я был не самым удобным учеником. Вел его пьющий философ, полное имя которого уже не вспомню, склонный к фамильярности и неймдроппингу; мои ссылки на итальянский оригинал и различные эзотерические доктрины в малой дозе придавали занятиям интереса, но чаще сбивали их с толку, поскольку «дозировать» себя я тогда умел еще хуже, чем сейчас.

Но главное было не это: жил я тогда в квартире с большой семьей, атмосфера в ней была коммунальная, с пассивной агрессией, переходящей довольно часто в активную.

Лозинский строчки 26-27 переводит так:

Взглянул назад и взгляд вперил туда

Где из живых никто не шел без горя.

«Жизнь – боль, кругом печаль» – как-то так, да? В оригинале же говорится:

si volse a retro a rimirar lo passo

che non lasciò giammai persona viva.

Что более верно будет перевести:

И посмотрел назад, туда

Откуда ни один живым не сбег.

Или, как пел Джим Моррисон, “no one here gets out alive”. С пути, ведущего к погибели, нужно бежать, потому что путь этот смерть.

За чтение я взялся как раз во время хождения по больницам, в одной из них поставили подозрение на туберкулез, но врач мне тогда сказала, что лучше это подозрение никому не показывать, иначе начнут втыкать толстые шприцы, и здоровым после это не буду уже никогда. А само хождение по больницам началось после того, как девушка мне слюнявым пальцем выдавила под губой фурункул, и где-то за сутки лицо превратилось в опухоль. Знающие люди говорят, что таким образом можно отправиться на тот свет за полчаса; я, однако, сумел дойти до хирургического отделения, где меня встретил целебный хирургический скалпель – до сих пор помню разговоры о смысле жизни, которые вела со мной хирургиня, разрезая подмороженную плоть.

Путь до этой больницы был у меня приблизительно такой: сначала где-то полдня я пытался обратить внимание родственников и домочадцев на даче на тот факт, что со мной просходит что-то не то, и надо бы, наверное, помочь. Родственники меня называли симулянтом, мешающим им отдыхать. Потом в полубреду я добрался до поезда, доехал до Финляндского вокзала, добрался домой. В какой точке отпала девушка, я уже не вспомню, это было что-то в духе «Ночной фиалки» Блока:

…он исчез за углом, Нахлобучив картуз, И оставил меня одного (Чем я был несказа́нно доволен, Ибо что же приятней на свете, Чем утрата лучших друзей?)

(Всегда любил «Ночную фиалку»).

Дома были бабушка с дедушкой, которые помочь ничем не могли, поэтому пошел искать больницу сам (никаких мобильных интернетов, понятно, тогда не было), в первой, вроде бы профильной, мне посоветовали идти подальше, во второй спасли.

Прошу прощения за очередное отступление, оно здесь только затем, чтобы указать на то, что «смерть» и «гибель» для меня тогда были понятия не отвлеченные, а вполне бытовые.

Данте в принципе обостряет восприятие и делает ближе другие миры. Коммунальная «обстановка», фильм «Матрица», страницы «Ада», так называемый рубеж так называемых тысячелетий – это все вместе привело к тому, что в мещанском (?) мире принято называть «нервным срывом», хотя, понятно, в мире, в котором слова «Юнг» или «Пропп» или «Борхес» или «Хуан де ла Крус» значат хоть что-то, этот опыт принято называть иначе.

Это в моей жизни был не последний такой случай, но был он, пожалуй, самый тяжелый, по вполне объяснимой причине: родители почему-то жутко испугались идеи положить меня в лечебницу. Я это отношу к паранойе, свойственной людям либерал-диссидентских взглядов; достаточно изучить биографию и сочинения Валерии Новодворской, чтобы убедиться в том, что она болела параноидальной шизофренией в крайне тяжелой форме – но поскольку Новодворская у нас не сумасшедшая, а борец за что-то там и против чего-то там другого, то и всякий психиатр у нас не врач, а каратель, а милиционер не милиционер, а «поганый мент». И весь мир устроен исключительно затем, чтобы сделать с тобой что-то плохое. Не буду спорить, значительная часть мира устроена так. Но не весь мир.

Поскольку отдавать в лечебницу меня не захотели, а делать что-то надо было, меня определили в дневной диспансер. Стационар, в целом – место, куда попадают люди, в психической жизни которых что-то произошло, с тем, чтобы по возможности скорее восстановиться и жить дальше.

В диспансеры ходят люди, которые по той или иной причине сделали выбор в пользу болезни как образа жизни. Каждому человеку, как известно, важно иметь место, куда можно пойти. Кто-то ходит в клуб, кто-то в качалку, кто-то в бордель, кто-то (видимо, те, кто предпочитает совмещать) в верховную Раду, кто-то в диспансер. С точки зрения «внешнего мира», эти учреждения различаются, но изнутри все примерно одинаково: соревнование по спортивному кринжу, власть самых буйных, наезды, понты, очередь за таблетками или конвертами, работа на личным брендом и имиджем, думскроллинг. Самое важное – жанр, ситуационная комедия или трагедия: каждый день что-то происходит, каждый день полон событий, неожиданных поворотов, взлетов и падений, сплетен и инсайдов, каждый день заканчивается, как и вся жизнь, ничем, но завтра при этом, скорее всего, будет новый день опять.

Поскольку одного меня в диспансер не отпускали, сопровождал меня отец. Ожидая таблеток, я читал роман Пинчона V и, кажется, «Электро-прохладительный тест» Тома Вулфа. Отец жевал бороду и смотрел в пустоту. Оба эти искусства, жевание бороды и смотрение в пустоту, он впоследствии довел до совершенства. Лежать на проваленном диване в специальной плюшкинской комнате в окружении бытового мусора, дымя и попивая пивко, он умел и раньше (приходя домой, я иногда обнаруживал его спящим на дымящем под ним диване); перед тем как умереть, не дожив до 65, он еще освоил искусства потребления сериальной продукции, трансляций чемпионатов по снукеру и шизоаналитики на телеканале «Дожж». В школе он то ли победил, то ли занял второе место на всесоюзной олимпиаде по химии. Кроме этого, он умел стрелять из пистолета (монета со ста метров, будто бы так), играть в бридж, биллиард и пинг-понг, и что-то там фантазировать на тему теории струн. В последнем я никогда не разбирался, но факт, что у него несколько полок было заставлено книгами на эту тему, он часами чертил в тетрадях какие-то формулы, доказывал теооремы – и никогда никуда их не отсылал. Где эти тетради теперь, я понятия не имею, есть ли в них научная ценность, тоже не знаю.

В таких случаях принято говорить, «в человеке что-то сломалось». Я не вспомню сейчас, когда это случилось с отцом. Возможно это произошло до того, как я что-то вообще стал замечать. Психоаналитик во мне скажет, что дело было в токсичной среде, марксист не согласится: среда не делается токсичной сама собой, кто-то ее отравляет.

В случае нашествия на Россию чумы неолиберализма, помню только отдельные образы: первый, наверное, реклама «МММ» в журнале «Огонек» (Мавроди тогда торговал еще не фантиками, а компьютерами); было это где-то на зимой на даче, я читаю «Москву-Петушки», отец подает мне в бридже непонятные «сигналы», а когда неправильно их понимаю, стучит по голове – как в любом неолиберальном триллере, злодей в кадре появлятся невзначай, и тех, кто его замечает, больше интересует, доедет ли колесо до Казани. Потом так называемый «путч», триумф сторителлинга над здравым смыслом: троих задавили танки, вечная память им, Ростропович схватился за автомат, Собчак в телестудии что-то решительно заявил, самолеты летят в Форос, Горбачев не в курсе, он просто совершал променад, Ельцин не прогнулся, у Янаева дрогнула крупным планом рука, Пуго застрелился, прогрессивное человечество аплодирует и спешит протянуть голодающим Лениграда (пока еще Ленинграда) ножку Буша, на Дворцовой площади Игорь Тальков мечтает совершить через сто лет камбэк, видимо, что-то предчувствует уже. History is a nightmare, говорил Стивен Дедал, третья лошадь («Откровение», 6.5) выскакала на сцену. Пришли последние времена? Да, конечно, скажет призрак Диккенса, пришли последние, самые прекрасные и самые злосчастные времена. Еще раз они пришли, и еще тысячу раз придут.

Мне в 1991 было 11 лет, поэтому трупы, которыми завалило улицы и телеэкраны сразу после победы «свободы», я не замечал, обычное взросление занимало куда больше: физматшкола, FidoNet, игры на CD, Wizardry 7, исландские и ирландские саги, кельтская музыка, Мелетинский, Стеблин-Каменский, Elder Scrolls: Daggerfall, Angband, альбомы Procol Harum, «Фантомас» и фильмы Куросавы в кинотеатре «Спартак», ролевые игры на местности, диагностика кармы, «система», вписки, магические школы, кришнаитские секты и т.д. и т.п.

Все что, уверен, составляло 90% жизни «глубинного народа» и про «совке», но что я до этого не замечал в силу возраста, а «либеральная интеллигенция» не замечала ввиду паталогической привычки считать действительным только то, что показывает зомбоящик. В знаменитой реплике «В СССР секса нет на ТВ» соль, конечно, была в выпущенных последних двух словах: секса в СССР было столько, что некоторым до сих пор стыдно вспоминать, секса не было на ТВ, ибо всем известно – если какая-то вещь пропадает из жизни, она появляется на ТВ. В США, где порнография давно сделалась важнейшим (и доходнейшим) из искусств, лишится девственности в 25 или позже – в порядке вещей; некоторые особо прогрессивные профеминисты-инцелы и вовсе всю жизнь воют на луну, требуя если не отмены вагинокапитализма, то хотя бы справедливого перераспределения «вагинокапитала».

Почему секса не было «на ТВ»? Во-первых, чтобы не тревожить любителей зомбоящиков – не любишь ходить за околицу, любишь смотреть на мир через мутное телестекло – сиди тихо, лучше тебе, наверное, не знать, по какому IO-протоколу секретарша комсомола проводит рабочие совещания с партактивом.

Во-вторых… Впрочем…

Это было долгое отступление, которое можно было бы сделать намного длинее, тема бездонна и, понятно, я к ней не раз вернусь.

Долгим путем иду я к «Патронусу», не забывая, что путь вниз это путь наверх.

Про сам «нервный срыв» сейчас много говорить не буду, но если коротко пересказать Юнга, происходит он в результате контакта с коллективным бессознательным. Войны и катастрофы, которые в видимом мире еще не произошли, уже кем-то задуманы и запланированы; умеющий читать спрятанные за новостями намеки переживает их задолго до появления их на материальном плане. Плюс этой способности в том, что никогда не оказываешься в месте глобальной катастрофы, чутье не пустит туда. Минус – поведение твое может со стороны казаться совершенно необъяснимым, потому что реагируешь на то, чего «как будто нет». Понятно, подобные шаманские практики что-то показывают, но совсем не обязательно объясняют, то, что «видишь» таким образом, крайне желательно пытаться рационально понять.

«Рациональное» не значит «материальное» (мир не материален, чтобы это понять, теория струн, относительности и философия Гегеля с Платоном не нужны, достаточно базового образования и способности соображать), но в моем случае проблемы стали искать именно так. Логика, в духе доктора Хауза, была примерно такова: вскрытый фурункул что-то внутри заразил, подозрение на туберкулез (какое-то пятно на флюорограмме) было следствием того же, потом это «что-то» ушло мозг, поэтому увиденные мною сцены грядущих кошмаров и катастроф (в которые, спустя 25+ лет, мир действительно погружен) суть следствия каких-то инфекций в мозгу. Чтобы в этом разобраться, надо проткнуть мне спинной мозг, и извлечь из него жидкость.

Я плохо знаю, что такое жить в мире, покинутым богом. В котором внутренний голос ничего не говорит, в котором предметы реальны, а воля, создавшая их и поместившая их перед тобой – нет. В котором просыпаешься только с мыслью о том, как продлевать свое физическое существование, не имея представления, зачем. Я жил в этом мире, иногда годами, но плохо его помню, а помню, наоборот, прорывы реального; поэтому глядя назад думаешь, что всегда был живой.

Так или иначе, у меня есть подозрение, что некоторые люди живут именно так. «Только звезды, символы свободы, Не смотрели больше на людей…»

И я помню чувство, что «пункция», которую со мной пытались совершить, сделает меня состоящим из мяса прохожим. Возможно, это был вполне беспочвенный страх.

Так или иначе, меня в оговоренный момент раздели, положили на стол спиной вверх, вкололи, видимо, обезболивающее, и начали тыкать в спинной мозг гвоздем – в смысле, шприцом, понятно, но ощущалось это именно как гвоздь.

Человек, лежащий на столе, в то время как люди в халатах пытаются хирургическим способом вынуть из него, как ему кажется, душу, чувствует себя довольно одиноко. Разумеется, по сравнению с тем, что средний украинец каждый день рискует претерпеть со стороны ментократической копорации «Свободная Уркаина», в собственность которой его передала копорация «свободный мир», это вообще ничто. Кроме того, моя процедура закончилась ничем, – после того, как выключилось электричество во всем районе, – а что должно произойти, чтобы Украину оставили в покое урки, не знает, как будто, никто.

Речь тут не о «ужасе», а о том, где живет «патронум» – «патронум» живет внутри. Where there is nothing, there is god, писал Йейтс. Думаю, именно та точка, где кажется, что глубже утонуть нельзя – после чего либо сбрасываешь земные оковы и двигаешься на свет, либо возвращаешься в видимый мир, что-то в нем еще пытаться изобразить – и есть то место, где тебя встречает патрон, и меня он встретил именно так. Песня Sleepytime в которой любимая моя группа Sleeepytime Gorilla Musem поет про прорастающее через наш спинной мозг дерево-дух – музыкальная инкарнация этого патрона, она длинная, но если дочитали этот текст до конца, советую послушать, справились с текстом, с песней справитесь тоже.

24 января 2025