Читать книгу Зачем репетируем жизнь? Это же не театр - Олег Рожков - Страница 1

Игорь Валентинович Сомов сидел в полутемном зрительном зале и смотрел на сцену. Актеры мялись у декораций, кто-то шептался за кулисами, свет прыгал пятнами по полу. Репетиция шла уже третий час, но ни одна сцена не складывалась. Он знал это. Они знали это. Все знали, но продолжали делать вид, что работают над чем-то важным.

– Стоп, – сказал он негромко.

Актеры замерли.

– Начнем сначала. С момента, когда Вера входит.

Лена, игравшая Веру, вздохнула и вернулась за кулисы. Ей было двадцать три, она окончила театральное училище в прошлом году и мечтала о настоящих ролях. Эта была её первой главной. Игорь Валентинович видел, как она старается, как пытается понять его объяснения, как после каждой репетиции остается в зале и репетирует одна. Но чем больше она старалась, тем более деревянной становилась на сцене.

Он потер переносицу, чувствуя накатывающую усталость. Пятьдесят восемь лет. Тридцать два года в театре. Двадцать лет главным режиссером. И за всё это время – ни одной постановки, которой он мог бы гордиться. Календарные комедии к восьмому марта. Школьная классика. Провинциальные мелодрамы. Работа. Просто работа.

На сцене Лена снова вошла в воображаемую квартиру. Переступила порог, остановилась, посмотрела в пустоту. Пауза. Слишком длинная пауза.

– Лена, – позвал Игорь Валентинович. – Ты помнишь, о чем мы говорили? О подтексте. Вера входит не просто в комнату. Она входит в пространство своей прежней жизни, которая уже кончилась, но она еще не знает об этом. Ты должна…

Он замолчал. Лена смотрела на него с выражением искреннего желания понять и полного непонимания. Михаил Петрович, старый актер, игравший отца Веры, стоял у декорации и смотрел в пол. Остальные ждали.

– Давайте сделаем перерыв, – сказал Игорь Валентинович.

Актеры расходились медленно, с облегчением. Он остался в зале один. Тишина была густой, почти материальной. Где-то скрипнула дверь, где-то далеко, за стенами театра, проехала машина. Тиканье настенных часов в фойе доносилось сюда, в зал, ритмичное и равнодушное.

Три месяца назад новая директриса Анна Борисовна вызвала его к себе и положила на стол папку. Молодая, энергичная, она пришла из министерства культуры с планами реорганизации. Игорь Валентинович не любил таких людей – они говорили о театре как о бизнесе, о зрителях как о клиентах, об искусстве как о продукте.

– Игорь Валентинович, – сказала она без предисловий. – У нас три месяца. Или мы ставим спектакль к юбилею города, или театр закрывают. Здание уже присмотрел застройщик. Торговый центр.

Папка содержала пьесу местного драматурга. Игорь Валентинович читал её той же ночью, не в силах поверить в то, что прочитал. Провинциальная мелодрама о любви комсомолки и фабричного рабочего в семидесятых. Банальная. Плоская. Написанная человеком, который о театре знал столько же, сколько о квантовой физике.

Он пришел к Анне Борисовне с контрпредложением. У него есть режиссерский сценарий "Гамлета". Семнадцать версий, двадцать три года работы. Это будет настоящая постановка, достойная внимания, достойная этого театра.

Она выслушала его молча, потом спросила:

– Игорь Валентинович, а почему вы за двадцать три года так и не поставили?

Вопрос был простым, но он пронзил его насквозь. Он начал объяснять: не было достойных актеров, не было понимающего руководства, не было ресурсов, не было времени. Анна Борисовна слушала, кивала, а потом сказала очень тихо:

– Может, просто боитесь?

Он встал и ушел, не попрощавшись.

Сейчас, сидя в пустом зале, он вспоминал её слова. Боитесь. Простое слово. Обидное. Может быть, правдивое.

Все эти годы "Гамлет" был для него чем-то большим, чем нереализованная постановка. Это была мечта, которая оправдывала всё остальное. Каждый провальный спектакль, каждую уступку вкусу публики, каждый компромисс с директорами, требовавшими зрелищности вместо глубины. Он всегда мог сказать себе: я готовлю нечто большее. Я не растрачиваю себя на мелочи – я копл силы для главного.

Но что если главного не существует? Что если все эти семнадцать версий режиссерского сценария, все эти тетради с заметками, все эти ночные размышления о природе датского принца – что если это всего лишь красивая упаковка пустоты? Способ не проверять себя. Способ остаться в мире возможного, где он гениален, потому что не проверен реальностью.

Дверь в зал открылась, и вошла Лена. Она несла два стакана чая. Один протянула ему.

– Спасибо.

Она села в кресло рядом, помолчала.

– Игорь Валентинович, я не справляюсь, да?

Он хотел сказать что-то ободряющее, но не нашел слов. Она была права.

– Я не понимаю, – продолжила Лена. – Я читала всё, что вы мне дали. Станиславского, Михаила Чехова. Я думала о подтексте, о внутренней жизни Веры. Но когда выхожу на сцену… Я просто не знаю, что делать.

Игорь Валентинович отпил чай. Он остыл.

– Лена, может, проблема не в тебе.

– Как это?

– Может, я усложняю там, где нужно упростить.

Она посмотрела на него удивленно.

– Но вы всегда говорили, что театр – это не развлечение. Что настоящее искусство требует глубины.

– Говорил, – согласился он.

– И это правда же?

– Не знаю.

Они сидели молча. В зале было холодно. Отопление включали только во время представлений, экономили. Лена кутала в свитер, он прятал руки в карманы.

– Игорь Валентинович, а почему вы не ставили "Гамлета"?

Вопрос был неожиданным. Он обернулся к ней.

– Откуда ты знаешь?

– Михаил Петрович рассказывал. Сказал, что вы двадцать лет готовите постановку. Что у вас семнадцать версий сценария. Почему вы ждете?

Он хотел дать ей стандартный ответ, который повторял всем эти годы. Но не смог. Может быть, потому что она смотрела на него слишком открыто. Может быть, потому что устал врать.