Отрывок из книги
Ближе к рассвету начался дождь, суетливо застучал по подоконнику, забарабанил по стеклу, и первая молния врезается в рыхлую сумятицу сна, на миг осветив брошенные на пол брюки и скомканную рубашку, словно уличая ночь в безнадежности и скуке. И тут же верхушка старого тополя, что под окном, с треском отламывается от ствола и падает на асфальт, задев чей-то балкон… «Или это мне снится? – едва открыв в темноте глаза, в страхе думает Никита, и липкий, пробирающий насквозь холод ползёт по спине, забирается подмышки, доходит до самых пяток, – Я украл у матери деньги!»
Он не в силах признаться себе, что сделал это уже не в первый раз, и если раньше мать вроде бы не замечала пропажи, то теперь… какое у неё усталое, усталое от всего на свете лицо! Ей будто бы и не нужно уже никаких ни от кого подачек, и эти сунутые в конверт рубли словно и не избавляют её от изнурительной предзарплатной суеты: чем накормить взрослого сына. Едва глянув на него вечером, она рассеянно кому-то кивает, словно в квартире есть кто-то еще, и садится за свои конспекты, хотя давно уже знает наизусть свои лекции. Она ведь, его мать, не просто так, как все нормальные бабы, она… ну что ли учёная. Который уже год она носится со своей, никому в мире не нужной книгой об азовско-черноморской истории, будто недостаточно просто смотаться дикарём на Чёрное море, погреться на коктебельском песочке… Вспомнив о Крыме, куда его не раз возили в детстве, Никита укутывается с головой, но духота тут же выманивает его обратно, и валяющаяся на полу одежда напоминает ему о неизбежности раннего вставания, о толкотне в маршрутке, о полусонной лекции едва проснувшегося аспиранта, о так и не заученных, скучнейших в мире правилах игры с капризно ускользающими из-под контроля фактами втиснутой в учебник истории. Кто-то ведь должен был всю эту историю писать, сглаживая бугры и впадины, вырывая с корнем колючий сорняк, втыкая в разжиженную красноречием почву столбовые указатели… Такую её, празднично приодетую, тайно стерилизованную, оскалившую зуб на каждого, кто смеет сомневаться в её правдивости, и вминают в податливо раскисшие от лени мозги, попутно ставя на них ничем не смываемую пробу: не хочу ничего знать. Но вовсе не лишённая кокетства, история сама же себя и бранит: сегодня у нас такая правдивость, завтра совсем другая. Так что не стоит за этой правдивостью гнаться, её всё равно не догнать, тогда как с вяло плетущейся полуправдой можно уйти далеко, оставив позади чуждый истории вопрос: есть ли во мне хоть что-то вечное?
.....
Наконец поезд трогается, мимо медленно ползут контрольные столбики, и прямо возле советского еще, на две кабинки, туалета начинается другая, ничего о себе не помнящая страна.
Возле здания консерватории бестолковая суета, студенты сбиваются в кучу и тут же снова разбегаются, и кто-то орёт им в рупор: «Струнники! Пианисты! Духовики! Народники!» Народников особенно много, у кого-то с собой бандура, громоздко висящая на плече, и самый из бандуристов народный принимается нашлёпывать унылый, безнадёжно неподъёмный мотив, и все, включая пианистов, струнников и даже дирижёров, усердно подпевают, перед этим заучив наизусть магические, сладко пьянящие слова… и как складно поют!
.....
