Отрывок из книги
Германия в настоящий момент находится в состоянии обманчивого спокойствия. Коммерческому искусству одного-единственного человека удалось, вопреки всем ожиданиям приостановить ужасающий упадок нашего хозяйства, поскольку он был связан с крахом нашей валюты, внешне, однако уже этого оказалось достаточно, чтобы в самых широких кругах возникло мнение, будто положение нашего народа действительно улучшилось.2 Мы настолько обнищали, настолько обездолены, и вследствие крушения нашей мощи и наших надежд, а также того, что на протяжении последних пяти лет заняло их место, мы в такой степени утратили всякую меру величия и достоинства, что уже один лишь факт, что повседневная мелкая хозяйственная жизнь отдельного человека начинает протекать в более спокойных формах, оказывается вполне достаточным, чтобы у миллионов возникло чувство, будто теперь вновь всё в порядке.
С другой стороны, мы являемся свидетелями зрелища, ещё более гнетущего. Мы разучились и забыли, кем мы были ещё вчера, как народ среди народов мира. Мы не только обнищали – мы утратили и честь. Мужское право, которое признаётся даже за самым малым народом, защищать себя с оружием в руках, у нас отнято. Мы более не принадлежим к числу самостоятельных наций. Мы превратились в простой объект воли, ненависти и хищничества других. В то время как повсюду в мире армии и флоты готовятся к новым решениям, мы на немецкой земле и за немецкие деньги оплачиваем французскую армию – вот наш антимилитаризм. И сколько среди нас тех, кто воспринимает это с жгучим чувством стыда? Для бесчисленного множества людей это состояние, с которым приходится и можно примириться, чтобы в его тени устроить себе маленькое частное благополучие, и это действительно удаётся. Вот уже пять лет мы обладаем системой правления, при которой, несмотря на нищету и позор, можно весьма сносно жить, если принадлежишь к числу её бенефициаров. Существуют тысячи людей, которые кормятся за счёт партийных и государственных должностей, диет и хороших связей, и тысячи других, для которых сложившееся положение отнюдь не кажется таким, чтобы желать его изменения в интересах собственного частного дела.
.....
Затем наступает эпоха революции и Наполеона. Профессиональные армии превращаются в народные, охватывающие всю молодёжь нации; из тысяч возникают сотни тысяч, и к концу наполеоновского времени на почве Европы стоят массовые армии, численность которых всего за двадцать лет до того показалась бы безумием. И вот после Ватерлоо происходит нечто весьма примечательное. Когда дипломатия старого стиля заново начертила карту Европы, эти армии не были распущены и отправлены по домам; они остались в виде постоянных формирований, и именно понятие постоянной армии на целое столетие определило политическое положение и его формы во всём мире.4
Армии, в которые в быстрой последовательности должен был вступать каждый способный носить оружие юноша, армии, таким образом, связанные с населением тысячекратными узами родства, бывшие его величайшей ценностью, его гордостью и его заботой, стояли от Испании до России общей численностью в сотни тысяч, а затем и в миллионы человек, готовые к маршу, лишённые собственного мнения. Грозное, слепое и постоянно готовое орудие в руках правительств. Поэтому ответственная дипломатия всё реже и всё с большим трудом решалась переходить от стадии переговоров к стадии неопределённого и кровавого решения. Если до 1848 года в известном случае ещё прибегали к объявлению войны, то с тех пор преобладала склонность скорее обходить решение посредством конгресса или визита монархов, нежели искать его. А поскольку действительные решения таким путём достигались редко, а в серьёзных случаях вовсе никогда, то с конца американской гражданской войны и битвы при Седане5 мы стали свидетелями того, как все крупные конфликты, порождённые неумолимым ходом истории, откладывались и отодвигались в сторону. Между тем армии благодаря техническим изобретениям, использованию железных дорог, телеграфа, благодаря оснащению и подвижности на обширных пространствах настолько изменились, что никто более не мог с уверенностью обозреть ход «войны будущего», всякий расчёт становился сомнительным, а ответственность столь колоссальной, что возник дипломатический стиль, который вполне можно назвать стилем страха перед решениями.
.....
