Читать книгу Лекция 1 - Радик Яхин - Страница 1

Плохое и хорошее. Лекция 1

ПОРОГ

Боль начинается всегда одинаково – с тихого щелчка в висках, будто кто-то переключает невидимый тумблер в глубине черепа. Потом приходит холод, липкий и неумолимый, заползающий под кожу, в кости, в самые укромные уголки сознания. И только затем – образы. Не свои. Чужие.

Лев стоял у окна своей мастерской, сжимая пальцами подоконник, пока суставы не побелели. Внизу, на мокром от дождя асфальте, двое подростков что-то кричали друг другу. Он не слышал слов, но чувствовал уколы – тонкие, острые. Первый укол – ярость, горячая и слепая, от высокого парня в синей куртке. Второй – страх, приправленный стыдом, от того, что пониже. Страх был знакомее, почти родным. Лев закрыл глаза, пытаясь отстроиться, возвести внутри себя ту самую стену, которой его учили. Но стена дала трещину еще шесть лет назад, в тот самый день, и с тех пор не подлежала ремонту. Осколки чужих чувств просачивались сквозь нее постоянно, как ледяной ветер сквозь разбитое стекло.

Он открыл глаза. Подростки уже расходились. Боль в висках отступала, оставляя после себя привычную, вымотанную пустоту. Он повернулся к своей работе – к куску мрамора, из которого медленно, слой за слоем, появлялось лицо. Женское лицо. Лицо с историей, которую никто, кроме него, уже не помнил. Резец в его руке дрогнул. Лев взглянул на свои пальцы, испачканные белой пылью. Инструмент искривленного мира. Свидетель. Палач. Он не знал, кем был на самом деле. Он лишь знал, что за всякое знание надо платить. А он расплачивался за все, что чувствовал, каждую секунду своей жизни.

Именно в этот момент в дверь его мастерской постучали.

Стук был нерешительным, почти вежливым, что в этом районе, в этой полузаброшенной промзоне, уже само по себе было странно. Лев не откликнулся сразу. Он вытер руки о грубый холщовый фартук, дал себе несколько секунд, чтобы погасить последние волны чужого конфликта, все еще плескавшиеся где-то на периферии сознания. Потом сделал шаг к двери. Не для того чтобы открыть. Просто чтобы посмотреть в глазок.

За дверью стояла девушка. Лет двадцати пяти. Темные, собранные в небрежный пучок волосы, простое пальто, лицо – бледное, с острыми скулами и слишком большими, будто удивленными глазами. И в этих глазах читалось что-то такое, от чего холод внутри Льва снова сжался в тугой, болезненный комок. Не страх. Не агрессия. Что-то худшее. Глухую, всепоглощающую растерянность. Ту самую, что бывает у людей, когда рушится весь их мир, а они не понимают, как теперь дышать.

Он не хотел открывать. Каждое новое знакомство, каждый взгляд – это был риск. Лазейка, через которую в него могла хлынуть чужая боль. Он давно сделал выбор: лучше быть одиноким, чем быть сломленным. Но его рука, будто против его воли, потянулась к щеколде. Может, потому что эта растерянность была ему слишком знакома. Может, потому что за шесть лет одиночества он начал забывать звук человеческого голоса, обращенного лично к нему.

Дверь скрипнула, открывшись на пару сантиметров.

– Вам что? – его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

– Лев Геннадьевич? – спросила девушка. Ее голос был тихим, но не дрожал.

– Его нет.

– Я знаю, что это вы. Меня зовут Вера. Мне… Мне нужна ваша помощь.

– Вы ошиблись адресом. Я никому не помогаю.

Он попытался закрыть дверь, но она уперлась ладонью в грубую древесину. Жест был отчаянным, но не агрессивным.

– Пожалуйста. Речь идет о моей сестре. О Кате. Она… Она исчезла. Месяц назад. Милиция разводит руками. Частные детективы тоже. А я… – голос ее наконец дал трещину. – Я нашла ваш старый номер в бумагах ее психолога. Вы… вы ведь раньше работали с полицией? Как консультант. По сложным делам.

Льва будто ударили в солнечное сплетение. Воздух вышел из легких. Старый мир, тот, что он закопал под тоннами мрамора и молчания, одним словом напомнил о себе. Консультант. Так они это называли. «Особый консультант по установлению эмоционального фона». Красивая вывеска для человека-флюгера, который указывал, в какой стороне дует ветер чужого горя.

– Это было давно, – пробормотал он. – Я этим больше не занимаюсь. Уходите.

– Она оставила дневник, – быстро сказала Вера, словно боясь, что дверь захлопнется в следующую секунду. – Там… там есть рисунки. И слова. «Он все чувствует. Он знает». И ваш старый визитный номер. Я не знаю, что это значит. Но она вас искала. Перед тем как исчезнуть.

Лев замер. Холод внутри пополз вверх по позвоночнику. «Он все чувствует». Фраза была как ключ, повернувший в замке, который он считал навсегда залитым свинцом. Он отступил от двери, и этот жест был равносилен капитуляции.

Вера вошла в мастерскую. Ее взгляд скользнул по запыленным полкам с гипсовыми слепками, по незаконченным скульптурам, замершим в странных, мучительных позах, и наконец упал на центральную работу – на то самое женское лицо из мрамора. Она замерла.

– Кто это? – тихо спросила она.

– Никто, – резко ответил Лев. – Просто лицо.

Но это была ложь. Это было лицо первой. Той, с которой все началось и все закончилось. Той, чью боль он почувствовал слишком позсно.

Он махнул рукой в сторону единственного стула, не заваленного инструментами.

– Садитесь. Рассказывайте. Только быстро.

Пока Вера говорила, сбивчиво, путаясь в датах и деталях, Лев стоял у своего мраморного блока, спиной к ней, будто разглядывая работу. Но он не видел камня. Он сосредотачивался на фоне. На эмоциональном фоне, который исходил от Веры. Это был плотный, тягучий коктейль из страха, надежды и той самой всепроникающей растерянности. Пока что ничего чужеродного. Ничего, что указывало бы на ложь или скрытый умысел. Только чистая, неразбавленная человеческая боль.

Когда она умолкла, в мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых часов.

– Дневник при себе? – спросил Лев, не оборачиваясь.

– Да.

– Оставьте его. И адрес, где жила ваша сестра. Ключи есть?

– Да… – Вера порылась в сумке, положила на верстак, заваленный резцами, тетрадь в черной кожаной обложке и связку ключей. – Вы… вы будете помогать?

Лев наконец повернулся к ней. Его лицо, изможденное и резкое в свете единственной лампы, ничего не выражало.

– Я не даю обещаний. Я посмотрю. И сделаю один звонок. Старый долг.

Вера кивнула, понимая, что это максимум, на что она может сейчас рассчитывать.

– Спасибо, – прошептала она и, будто боясь, что он передумает, быстро вышла.

Лев остался один. Он подошел к верстаку и взял в руки дневник. Кожа была холодной. Он не открывал его сразу. Он боялся. Боялся того, что может почувствовать с этих страниц. Эмоции имеют свойство впитываться в вещи, как запах. Для обычного человека это просто метафора. Для Льва – рабочий диагноз. Он глубоко вдохнул, пытаясь подготовиться, и открыл первую страницу.

И обрушился в ад.

Это не было просто чужое горе. Это было… искривление. Искажение. Чувства в дневнике были знакомы – одиночество, тоска, смутная тревога, – но они были словно пропущены через кривое зеркало, растянуты, перекручены, окрашены в ядовитые, нечеловеческие оттенки. А среди этого хаоса, как крик в пустоте, фразы: «Он говорит, что я особенная. Что я вижу мир настоящим». «Страх – это ключ. Боль – это дверь». И последняя запись, сделанная корявым, торопливым почерком, будто писавшей угрожала немедленная опасность: «Нашел того, кто чувствует. Он на пороге. Он знает путь. Я должна идти. Прости, Вера».

Лев захлопнул дневник, отшвырнул его, как раскаленный уголь. Он стоял, опираясь о верстак, сердце колотилось где-то в горле. Это было не просто исчезновение. Это было что-то другое. Что-то, что пахло тем же самым, от чего он сбежал шесть лет назад. Той самой тенью, которая забрала у него все.

Он подошел к телефону, древнему аппарату с диском. Набрал номер, который помнил наизусть, хотя надеялся никогда больше его не использовать. Трубку подняли после первого гудка.

– Алло? – голос на том конце был низким, спокойным, усталым.

– Это Лев.

На той стороне воцарилась пауза. Затяжная.

– Черт. Я уже думал, ты умер.

– Может, так и было. Сергей, мне нужна информация.

– Опять в игру? – в голосе Сергея, бывшего следователя, а теперь начальника отдела по особо тяжким, прозвучало что-то среднее между насмешкой и сочувствием.

– Нет. Это… личное. Исчезла девушка. Екатерина Соколова. Месяц назад. Дело вроде как висит. Что у вас есть?

Послышался звук клавиатуры.

– Соколова… Да, помню. Странное дело. Ни следов борьбы, ни мотива, ни тела. Как сквозь землю. В ее квартире нашли… – он запнулся.

– Что нашли?

– Странные рисунки. На стенах. Углем. Как будто диаграммы каких-то волн или… всплесков. Наши эксперты ничего не поняли. И еще. Ее компьютер был чист. Слишком чист. Стекла профессионально. Но в истории браузера, в кэше, осталось одно слово. Повторялось в десятках запросов.