Читать книгу Поезд без расписания - Руслан Альфридович Самигуллин - Страница 1

Антон Верещагин опоздал на последний поезд в двадцать три сорок семь — это он знал точно, потому что смотрел на табло ещё с эскалатора, и красные цифры отсчитывали последние секунды с механическим равнодушием. К тому времени как он добежал до края платформы, огни хвостового вагона уже таяли в туннеле — два красных глаза, которые не моргали и не гасли, а просто уменьшались, пока окончательно не растворились. Потом темнота сомкнулась, и остался только запах: неприятно- металлический, смешанный с электрическим озоном, а под ним — что-то более тёплое и органическое.

Он остановился, тяжело дыша.

Портфель давил на плечо — три папки с договорами, ноутбук с разряженным аккумулятором, термос с давно остывшим кофе. Обычный вторник. Конец обычного рабочего дня, затянувшегося до того часа, когда метро уже перестаёт работать. Хотя «обычным» его назвать было сложно — последние двое суток Антон не спал вообще.

Геннадий Павлович — его начальник, человек с лицом обиженного бухгалтера и повадками мелкого таможенника — в пятницу вечером положил ему на стол пакет документов с запиской: «ко вторнику, без вариантов». Сто восемьдесят страниц договоров, которые нужно было свести, проверить, переформатировать и подготовить к подписанию. Работа на четыре дня — при условии, что не спать и не есть. Антон попробовал объяснить это Геннадию Павловичу в субботу утром по телефону. Геннадий Павлович ответил: «Антон, если вас что-то не устраивает, мы можем обсудить это в другом формате» — и повесил трубку. «Другой формат» означал то, что Антон и так знал: его держали на должности из последней вежливости, и этой вежливости оставалось немного.

Он сделал всё. Разумеется, сделал. Просидел всё воскресенье, и всю ночь с понедельника на вторник за ноутбуком, пил кофе, который перестал действовать где-то к трём ночи, смотрел в экран глазами человека, у которого кончилось право на усталость. К утру документы были готовы. Геннадий Павлович взял папки, не поздоровавшись, и сказал: «здесь опечатка на странице сорок семь». Антон кивнул. Исправил. Больше они не разговаривали.

Это была не первая такая неделя. И, судя по всему, не последняя — хотя Антон уже не был уверен, что «последняя» в его случае означает увольнение. Скорее что-то другое. Что-то, о чём он старался не думать в те редкие минуты, когда оставался один и мозг переставал обрабатывать таблицы.

Один он оставался часто. Уже восемь месяцев.

Марина ушла в марте — тихо, без скандала, что было почти обиднее скандала. Собрала вещи в один день, пока он был на работе, оставила ключи на кухонном столе и записку в три строки. Антон перечитал её дважды, понял, что она права по каждому пункту, и убрал в ящик стола, где она, вероятно, лежала до сих пор. Он не проверял. Он вообще старался не открывать тот ящик.

Они прожили вместе шесть лет. Антон не мог сказать, когда именно всё пошло не так, — не потому, что не помнил, а потому что не было момента. Просто в какой-то период он начал воспринимать её присутствие как фоновый шум — не раздражающий, но и не нужный. Она говорила — он отвечал. Она предлагала куда-то пойти — он соглашался или не соглашался, и оба варианта давали одинаковый результат. Она смотрела на него иногда с тем выражением, которое он не умел читать и не пытался научиться. Потом перестала смотреть. Затем просто ушла.

Он скучал по ней примерно неделю. Потом поймал себя на том, что в квартире стало тише — и это было неплохо. Это было почти хорошо. Никто не спрашивал, как прошёл день. Никто не ждал ответа. Он возвращался домой, ставил чайник, садился за ноутбук, и между ним и остальным миром наконец образовывалось то расстояние, которое он, кажется, всегда и хотел.

Люди утомляли его. Это было старое, глубокое, почти физиологическое утомление — не злость, не презрение, а именно усталость, как от звука, который слишком долго не выключают. Коллеги с их разговорами у кофемашины. Геннадий Павлович с его интонацией человека, которому все должны. Соседи, здоровавшиеся в лифте. Случайные люди в метро, которые занимали пространство, дышали, двигались, существовали — громко, неаккуратно, слишком близко.

Он не желал им зла. Он просто хотел, чтобы они были где-нибудь в другом месте. Желательно — далеко.

В последнее время он всё чаще думал о том, что было бы неплохо просто — исчезнуть. Не в страшном смысле. Просто перестать быть доступным. Уехать куда-нибудь, где нет Геннадия Павловича и его чёртовых папок, где никто не знает его имени, где можно сидеть тихо и не быть нужным никому, и самому не нуждаться ни в ком. Эта мысль приходила обычно около полуночи, когда кофе уже не действовал, а до конца работы было ещё часа три.

Сегодня она пришла на эскалаторе.

Он стоял, смотрел на красные цифры табло, и думал: хорошо бы просто никуда не приезжать. Просто ехать. Без конечной. Без будильника в семь утра, без страницы сорок семь, без ключей на кухонном столе.

Потом цифры сменились нулями, и он побежал. По инерции. Потому что так положено — бежать на поезд, если ещё можно успеть. Не успел.

Он остановился у края платформы, тяжело дыша.

За окнами стеклянной будки дежурного не было никого — только погашенный свет и что-то внутри, не той формы, которую он ожидал. Антон смотрел на будку секунду дольше, чем следовало, и отвёл взгляд.

Достал телефон — семьдесят восемь процентов заряда, двадцать три пятьдесят две. Приложение такси показывало сорок минут ожидания и тройную цену. Он вздохнул, убрал телефон и огляделся.

Платформа была почти пустой. Где-то в дальнем конце сидел мужчина с газетой — держал её слишком высоко, под неестественным углом, как будто газета была щитом, а не чтивом. У края платформы стояла молодая женщина в сером пальто и смотрела на рельсы. Больше никого.

Антон решил подождать. Просто здесь было теплее, чем снаружи, где в начале ноября лежал первый подмёрзший снег. И тише, чем где-либо ещё. И никто не смотрел на него с тем выражением, которое что-то от него хотело.

Он сел на скамью в середине платформы, закрыл глаза.

Прошло минут десять.

Мужчина с газетой не перевернул ни одной страницы. Женщина в сером пальто не изменила позы — стояла у самого края, смотрела вниз, в темноту туннеля. Антон поймал себя на том, что прислушивается к ней: ни дыхания, ни шелеста ткани, ни скрипа каблуков. Расстояние было небольшим. Он должен был что-то слышать.

Но ничего.

Потом в туннеле что-то изменилось.

Не звук и не свет — давление. Едва ощутимое смещение воздуха, как будто где-то очень далеко что-то очень большое сдвинулось с места. Антон выпрямился. Женщина в сером пальто чуть повела головой — не к туннелю, а в сторону, как животное, учуявшее запах на ветру.

Через несколько секунд пришёл звук. Не грохот состава — нет. Что-то медленнее. Тяжелее. Ритмичный скрип металла о металл, в котором было больше усталости, чем скорости, — как будто очень старые колёса катились по очень старым рельсам.

Антон встал.

Поезд появился из темноты без огней — или почти без огней. На голове состава мигал один прожектор, давая неровный желтоватый свет, который не столько освещал, сколько обозначал присутствие. Вагоны были старыми — не антикварными, не живописными, а просто старыми, как бывают старыми вещи, слишком долго пролежавшие в темноте: металл потемнел, окна запотели изнутри, и в каждом окне горел тусклый синеватый свет — не белый, не жёлтый, а именно синеватый, цвета старых флуоресцентных ламп, которые догорают последние дни и сами об этом знают.

Поезд остановился. Двери открылись с шипением — как вздох.

Антон не двинулся.

Женщина в сером пальто спокойно шагнула в ближайший вагон. Мужчина с газетой сложил её — Антон так и не увидел его лица — и прошёл к дверям, не оглядываясь. Двери стояли открытыми. На платформе стало совсем тихо. Тишина давила на уши, как вода.