Читать книгу Питер в огне - Саша Карин - Страница 1

1.

Вот он я, придавленный грузом развалившихся отношений, дедлайнов и долгов по трем кредиткам, бегу из тонущей в дождях Москвы в пышущий жаром Питер. Вместо того чтобы устраиваться в жизни, налаживать карьеру и, как полагается взрослому тридцатилетнему человеку, разгребать свалившиеся проблемы, я просто махнул на все рукой, словил дух авантюризма и решил вписаться в питерскую секту. То есть, вообще говоря, поступил именно так, как и полагается поступать писателю-неудачнику в так называемом творческом кризисе.

В июне Москва тонула в дожде: затопило несколько станций метро. И я подумал: «Нахуй Москву!» Мой отъезд был спонтанным, а будущее не вселяло особых надежд – и это еще слабо сказано. Ехал я практически в никуда. После покупки билета до СПБ у меня на карте оставалось три тысячи рублей – ровно столько, как мне сказали, стоило койко-место в коммуне на неделю. Вот только где было это койко-место? Адрес мне не сообщили, решили сделать сюрприз. Впрочем, меня уже мало что волновало: я просто поддался порыву куда-то съебаться и присмотрел для жилья, не скрою, самый романтичный, хотя и не самый надежный вариант.

В последние месяцы вокруг меня, среди определенного сорта знакомых, ходили слухи о недавно «развалившейся» «Башне» – овеянной флером тайны и культа московской коммуне. Перессорившиеся жители «Башни» разделились на два противоборствующих лагеря, и часть съехавших оттуда ребят основала новый «коливинг» в Питере. Инстинкт подсказывал, что это мой шанс на время сбежать из Москвы, чтобы сдвинуться с мертвой точки.

Я написал к ним в паблик, признался, что хочу пожить в квартире с высокими потолками в центре за четыреста рублей в день. И мне просто ответили: «Приезжай знакомиться». И вот я, толком не получив никаких обещаний, взял и поехал. «Инфантильно», – скажете вы. «Авантюрно», – поправлю вас я.

Оставаться в Москве я в любом случае больше не мог, иначе сошел бы с ума или нарвался на серьезные проблемы с законом (долгая и малоприятная история с моей бывшей). Так что выбирая между зазывавшей меня дуркой, маячившей тюремной камерой и питерской коммуной я, не задумываясь, выбрал последнее. И, забегая вперед, должен признаться, что ни разу об этом не пожалел. Питерское лето 2023 года, пожалуй, уже навсегда останется для меня самым безумным временем в жизни. Нет, правда, такой джекпот срывают лишь раз.

Я мечтал о встряске и приключениях, но то, что я получил… Словом, это было за рамками моих самых смелых фантазий! В Питере мне предстояло крутить сахарную вату и воровать старушечьи шмотки на «Уделке». Сбивать короны с голов охуевших от внимания БДСМ-доминатрикс и не менее охуевших смазливых фотографов. Зацепить прямо-таки неприличное количество девчонок и по моей романтичной прихоти слить всех, кроме одной. Мне предстояло полночи тереться о намокшую вебкамщицу спустя два часа после знакомства… и ходить в гей-бар с блестками на лице. Еще – спать с незнакомым мужиком в палатке на берегу Балтийского моря…

Я перетаскаю дохулион шкафов на четвертый этаж. И спущу одну ванну с землей и сигаретным пеплом с седьмого этажа. Я буду бегать от ментов и встречать закаты на крышах. Перелезу ночью через забор Таврического сада. Перелезу ночью через забор на технофест. Перелезу ночью через забор кладбища… (Вообще, тем летом мне предстояло перелезть через какое-то немыслимое количество заборов.) Наконец, я стану самопровозглашенной «модной оппозицией». И буду резать арбузы. Очень много арбузов. Еще – собирать фригу по помойкам и познавать дзен. Потом брезговать собирать еду по помойкам и насаждать в анархопримивитивистской коммуне капитализм. Всего так сразу и не вспомнишь. Ах да, еще этим жарким летом меня чуть не ебнули крутые тверские ребята! И я чуть не присел в незнакомом городе на неопределенным срок.

Но весь этот треш станет, как ни странно, только фоном к самому главному. Ведь в Питере мне предстояло найти свое племя. Людей. Я прибился к ним, злобный, заносчивый и охуевший, дав себе чуть поспешный зарок ни к кому не привязываться. Но получилось как получилось. Невозможно пронестись по чужому городу ураганом и с самодовольной ухмылкой съебаться в закат. Конечно, тяжеловато быть объективным, когда живешь под одной крышей в счастливой нищете с пятнадцатью, а то и с двадцатью долбоебами, такими же, как и ты сам: художниками, музыкантами, философами и ворами… Ты, так сказать, пребываешь в моменте: вы сретесь в очереди в душ, или из-за оставленных кем-то в стиралке вещей, или из-за украденного одеяла… Но ссоры по пустякам, сплетни за спиной, бытовые проблемы, надуманные обиды и сиюминутная боль – все забывается, отходит на второй план. И ты начинаешь скучать по своим родным долбоебам. Потому что в самом конце, когда осядет пыль мелких претензий, останется только трезвое и настоящее. Может быть, теплая грусть от нахлынувших воспоминаний – даже не о тусовках на Невском, даже не об очередной поездке в автозаке, – но о друзьях, которых ты нашел на расписанной красками кухне, в квартире под номером 21.

Дауншифтинг в Питере сделал меня другим человеком. Заставил меня, пусть немного, но повзрослеть. Невской пуле не суждено было пройти навылет, ей суждено было попасть прямо в сердце и остаться в нем навсегда. Но обо всем по порядку. Пусть перед глазами у вас будут две картинки: Саша «до» и Саша «после». Для сравнения. Так обычно делают в серьезных романах: я имею в виду начинают историю с самого начала.

2.

Итак, помню последние часы перед отъездом из Москвы. Весь на нервах я допивал вторую банку пива и кидал мятые вещи в спортивную сумку. Представьте унылого Сашку «до» – с дрожащими руками, обросшего, опустившегося, злого и несчастного. Девушка, с которой я провстречался шесть лет, меня бросила – и, кстати, как я теперь думаю, правильно сделала. Друзья не пишут и не звонят. Денег нет. За открытыми нараспашку окнами моей квартиры торчат вечные, порядком поднадоевшие московские многоэтажки. Ряд пивных банок выстроился вдоль подоконника, некоторые из этих банок, большинство, заполнены до краев сигаретным пеплом.

Весь вечер перед отъездом в «телеге» мне написывали знакомые: накануне со мной случился нервный срыв, во время которого я подпалил Соне (моей бывшей) входную дверь в квартиру. Через мою мать Соня сообщила, что она уже вызвала полицию и будет писать на меня заявление. Да, по факту в начале лета я был стремительно катящимся вниз долбоебом. Дальше, как я уже сказал, меня ждали либо дурка, либо тюрьма.

Спасение мерещилось в срочном побеге. И вот я, наскоро побросав вещи, вваливаюсь в поезд в самый последний момент. Горящие московские двери захлопываются прямо за моей спиной. Поезд трогается.

Я съебал из Москвы седьмого июля, в ночь на Ивана Купала. Забив на всех и вся, прыгнул через костер прямо в питерское болото! Так отступающие солдаты оставляют за собой спаленные города. Что же было у меня позади? Хикканские будни, во время которых я пытался что-нибудь написать. Бессмысленные подработки, сорванные дедлайны по статьям, которые я периодически вымучивал для одного журнала. Сомнительные знакомые. Ссоры и недомолвки с бывшей. Сорванные планы на совместную жизнь. Сравнительно хорошие тексты и ужасные тексты. Но в целом позади у меня не было ничего. А что впереди? Впереди мне мерещилась нелепая авантюра, заслуженный отпуск от погони за одобрением этой обманчивой кровососущей суки – Литературы. В Москве я сгорел как человек и как автор: я устал подстраиваться и притворяться и теперь хотел просто жить. И вот, ворочаясь на верхней полке в душном плацкартном вагоне, я предвкушал разводы мостов, питерские крыши, бессонные ночи. И мечущуюся под ногами Неву.

Я планировал (смешное слово в моем тогдашнем состоянии) съездить погостить в коммуне у зумерков где-нибудь на неделю. Максимум – на месяц. Ну да. «Тебе просто нужна перезагрузка. Тебе жизненно необходимо пообщаться с людьми!» Вот как я думал. То же самое говорили мне знакомые. Но не мог же я знать, что в Питере меня ждет полный сброс к заводским настройкам? Нет, Саша «до» никак не мог этого знать.

3.

День приезда – и Питер сразу устраивает мне проверку на прочность. Встречает меня серым утренним небом и мелким дождем. Вывалившись из здания вокзала, я бестолково стою с незажженной сигаретой во рту. Подлое дело сделано – назад дороги нет. Позади только сожженные двери. Когда из-за туч наконец выглянуло солнце, я подхватил сумки и поехал на Васильевский остров – там, во фрипрайс секонд-хенде, мне предстояло «знакомиться» с ребятами из коммуны.

Во дворе-колодце, куда я в ожидании встречи зашел допить энергетик, состоялось мое первое столкновение с питерским аборигеном – бомжом с окровавленным лицом. Он сидел в тени чахлого деревца у мусорных мешков и, закинув ногу на ногу, докуривал сигарету. Я протянул ему банку, и он кинул ее в черный пакет, обвязанный и висевший, как шоппер, на плече. Мы немного поговорили.

– В Москве делать нечего, – заметил бомж с окровавленным лицом. Дикция у него хромала, зато уверенность жестов компенсировала недостаток зубов. – А тут и ментов почти нету. – Он помолчал. – Ты к женщине едешь?

– Нет, просто пожить.

– Работа тут?

– Пока не знаю.

Я приложил указательный и средний пальцы к губам – мол, будешь курить? – и полез за пачкой. Я же видел, что он курил.

– А… ща… – сказал бомж с окровавленным лицом. И, подобрав живот, полез шарить в кармане джинсов. Он сам захотел меня угостить, собирался выдать мне сразу три сиги.

Брать у него я их все же не стал, постеснялся. Бомж с окровавленным лицом притворился, что это его не задело, опустился на лавку и уставился в пространство перед собой. А я пошел по бульвару, ругая себя, что так некрасиво с ним поступил, что свел, пусть ненарочно, наше душевное общение к обмену материальными ценностями.

Эта сцена все же немного стряхнула с меня московскую пыль. Я сразу воспринял случившееся как обряд инициации. Новый город протянул мне окровавленную добрую руку, и я решил, что крепко пожму ее – ведь она, может быть, была моим единственным путем к спасению.

«Питерский вайб! – говорил я себе, пребывая под впечатлением. – Это Питер, детка!» Что-то такое – банальное, но вдохновляющее – твердил я себе на разные лады.

И когда я уже шагал по заросшему зеленью Большому проспекту Васильевского острова навстречу коммунарской судьбе, солнце жгло, совсем не стесняясь. Я знал, что ветер чуть заметно сменил направление. На меня пахнуло сыростью и свободой. Я нашел нужный двор – двор фрипрайс секонда – и ввел код домофона. Это место я авансом и несколько высокопарно сразу же окрестил «эпицентром русской богемной жизни, ее символом и воплощением». Как выяснилось позже, чутье меня не обмануло. Я попал куда надо – в самое сердце дикой, лишенной порядка и смысла питерской тусовки.

У крыльца перед входом курили девицы в мешковатых рубашках, а у мусорных баков с размашистой надписью («общежитие» и – чуть ниже – «коливинг») играли три кошки.

Секонд располагался на втором этаже, в просторной квартире жилого дома, и внутри, в окружении вешалок с пестрой одеждой, зеркал и разбросанных по подоконникам книг, украшений, тряпья, наваленного комом без всякого порядка, шныряли туда-сюда люди. Их-то я, чуть не сошедший с ума от московского одиночества, и искал! Десять или даже пятнадцать юных тел – для начала самое то. Совсем молодые, в основном девушки с разноцветными волосами и в ярких шмотках. Да, здесь царил тот самый модный питерский кринж, порожденный пикантной бедностью блошиного рынка: старушечьи платья, рабочие спецовки, блестящие побрякушки. Милый и сумасшедший хиппарский бутик. Место, где анархистское племя шло на вынужденный компромисс с капитализмом: вещи продавались здесь за свободную цену. Деньги шли на аренду и поддержание жизни коммуны.

Еще поднимаясь, на лестнице, я услышал голоса, тонувшие в гитарном перегрузе. Внутри громко играла музыка.

4.

Гриша Шиз (вьющиеся волосы, три серьги в ухе; внешка то ли лидера секты, то ли фронтмена инди-группы, общее впечатление: что-то между) полулежал на прохудившемся матрасе в задней комнате секонда, приобнимая светловолосую девушку. Ее, как я позже узнал, звали Ниной. Свободная рука Гриши Шиза покоилась на крышке ноутбука. В ногах у этой парочки валялась колонка. Из шипящего динамика по всему помещению гремел неудержимый панк-рок. «Банда Четырех», песня «Я убил мента» («…И старуха, кряхтя, выпускает во двор погулять своего кота. Я сегодня совсем не такой, как вчера: Я УБИЛ МЕНТА!»). Говорить из-за шума было сложновато.

– Я тебя узнал, – сказал я, уставившись на Гришу. Я действительно уже видел это лицо: Гриша отсвечивал чуть ли не на каждой фотке, опубликованной в паблике их коммуны. Почему-то я сразу понял, что списывался именно с этим валявшимся на матрасе челом.

– Да, – сказал Гриша, даже не приподнявшись.

Не успел я представиться, как в комнату из главного зала робко вошла девушка с кислотной расцветки курткой в руках. Покупательница. Оглядев нас, спросила, можно ли оплатить переводом. А Гриша, не почесавшись, отправил ее обратно. Только что не послал. Девушка стушевалась и испарилась за стенкой – искать номер для оплаты по СБП ей предстояло самой. Только по контексту я понял, что где-то в этом хаосе – то ли написанный на какой-то картонке, то ли, хуй знает, маркером на стене, – был спрятан нужный ей телефон. Иди и ищи.

Вообще, мне хватило одного взгляда на облупившиеся стены секонда, на этот матрас, на фантастическую паутину небезопасной проводки под потолком и на захламленные сумками закутки, чтобы понять: здесь платят не за собственно вещь, а так сказать, за полученный при ее покупке опыт.

– Сегодня много людей, – сказал Гриша, наконец взглянув на меня.

– Это хорошо?

– Просто, – пояснил он. – Просто много людей.

– А.

Никто не спешил представляться. Я присел на ворох одежды: какие-то вещи валялись на полу у матраса, создавая подобие кресла-мешка. «Это все, конечно, очень прикольно, – думал я, – но где мне сегодня спать?»

– Я Саша, писатель, – выдавил я наконец, после возникшей паузы, чтобы с чего-то начать. Решил сразу крыть с козырей. – Кстати, у вас там, на подоконнике, лежит книга моего издательства.

В главном зале секонда, рядом с напольным зеркалом, в куче хлама, который, как я догадался, приносили сюда на обмен вместе с одеждой, действительно кто-то оставил книгу Нины Лакур «Мы в порядке».

Молчание. Я поерзал и объяснил:

– Издательство «Попкорн Букс». Импринт «Индивидуума».

– Тебе сколько лет?

– Двадцать восемь, – сказал я. И тут же: – Нет, тридцать. Ахах.

Гриша с Ниной заулыбались.

В требованиях к вписчикам в закрепленном посте их группы было недвусмысленно сказано: от 18 до 28 лет. Еще одно правило: «В коммуне не пьют и не употребляют запрещенные вещества». К слову, не в последнюю очередь из-за этого правила я и метнулся именно сюда – хотел окончательно завязать с вредными привычками. Был и еще один (официально последний) запрет, о котором я узнаю впоследствии, – запрет скорее шутливый, – не ебаться в коммуне. Ну, чтобы немного подогреть ваш интерес, поспешу признаться: за те два месяца, что здесь проживу, я успею нарушить все правила. И не единожды. Если бы! Серьезные и шутливые – и даже самые фундаментальные, о которых принято было молчать. Не то что бы я нарочно искал проблем себе на голову… просто так получилось.

– Так… – Я огляделся. – А коммуна тоже тут, в этом доме?

– Нет.

Гриша покачал головой, но продолжения не последовало.

– Я думал въехать пораньше, скинуть вещи, – продолжил намекать я. – Заплатить могу сразу… Ты дашь ключи или кто-то откроет?

– Там откроют.

– Скинешь адрес? И как найти?

Я продолжил выспрашивать, и Гриша все же позволил себе лениво потянуться за ноутом.

– Через полчаса, может быть, – сказал он. – Пришлю… Сейчас я… соберусь…

И тут я понял: дела в Питере не решаются быстро.

– Саша, а что ты пишешь? – подала голос Нина. Она приподнялась на матрасе и с интересом уставилась на меня.

– Ну, янг-эдалт. Фантастику… для подростков, – сказал я смущенно. – Жанровое.

– А! Мы тоже хотим писать книгу.

Гриша, к моему ужасу, отвлекся от ноута и быстро кивнул.

– Книга о событии – ну, событии из нашей жизни, – увлеченно принялась рассказывать Нина.

Я усиленно делаю вид, что мне это интересно.

– Как бы, вот представь, есть одно какое-то событие, и мы описываем его с двух разных точек зрения… В общем, о том, как это событие воспринимается двумя людьми…

Нине было радостно рассказывать о том, какую книгу они с Гришей собираются написать. А меня, как вы поняли, в этот момент куда больше волновало, где я сегодня останусь на ночь. Делясь со мной планами, Нина то и дело взволнованно оправляла белокурые волосы. Ей правда хотелось донести до меня, еще совсем незнакомого человека, какую-то важную идею. Идею их будущей с Гришей КНИГИ. Босую ногу она уперла в ворох тряпья, на котором я развалился. А Гриша помалкивал, только смотрел: то на Нину, то на меня. Думаю, я все-таки был в их глазах любопытным зверем – одним из тех чудаков, ищущих приюта в коммуне. Новичок, свежее мясо, к которому поначалу волей-неволей испытываешь интерес.

Нина взялась за меня всерьез, и в какой-то момент я не выдержал. От разговоров о чужой литературе, если меня долго ими испытывать, у меня портится настроение: прямо неймется вставить свои пять копеек, о которых меня никто не просил. Профдеформация – ничего не поделаешь. Я на минуту забыл о своих проблемах и перебил:

– По моему опыту, – начал я, – лучше описывать разные события с разных точек зрения. То есть не будет ли читателю… скучно читать об одних и тех же событиях?

Это было настолько абстрактный разговор, что я с трудом понимал, о чем конкретно мы спорим. Во всяком случае, Нина была со мной не согласна:

– Нет-нет, мы хотели описывать одно событие… с разных точек зрения. В этом суть нашей книги.

– Одно событие…

– Да-да, одно событие!

– В вашей книге будет одно событие?

Нина кивнула. А Гриша всё лежал и смотрел. Ноут был позабыт. Я уже и не знал, как бы так исхитриться, чтобы сунуть ему деньги и попасть туда, где есть кровать.

– А что это за событие? Что-нибудь интересное? – спросил я из вежливости.

– Это мы с Гришей еще не решили.

Дальше общение как-то стухло. Я подумал, что пока Гриша «собирается скинуть» мне адрес жилья, я вполне успею подзарядить телефон.

Мне указали на валявшийся у окна переходник. Вот только розетка, в которую он был воткнут, не работала. Или работала, но только по праздникам – со странными пертурбациями со включением света в комнате. Хуй его знает, по каким правилам все тут работало! Главное, что узнал я об этом позже, когда мой телефон уже отрубился.

– У вас там душ? – спросил я, воткнув телефон в неработающую розетку. – Я бы помылся.

Я правда приметил в дальнем углу задней комнаты приоткрытую дверь: за ней виднелась раковина и душевая кабина. Петли на неровно выкрашенной в белый двери были прикручены с внешней, а не с внутренней стороны, из-за чего дверь эта кривилась и при открывании скребла об пол. Позже я узнал, что этот оригинальный подход к установке дверей – находка Егора, одного из коммунаров. И я так и не понял, был ли Егор большим фантазером, или руки у него все же росли не оттуда. Так или иначе, атмосфера секонда – да и вообще питерская жизнь – определенно начала производить на меня впечатление. Незаметно, но верно хаос уже стал меня поглощать.

– Душ, – согласился Гриша, проследив мой взгляд. – Помыться можно.

– Только шампунь взять забыл, – спохватился я. – Потом куплю.

– Бери мой… Только верни.

Когда я, кое-как приведя себя в порядок, скрипнул дверью и вернулся в комнату, Гриша, не сдвинувшийся за это время ни на миллиметр со своего матраса, прокомментировал:

– Ты так быстро помылся.

– Ну да, – ответил я не без гордости, – я же из Москвы.

5.

Я шел от секонда к остановке и был точно пьяный. Вот именно то, чего я искал: странные места, странные люди… Питерская коммуна! Нервный пульс, биение жизни!

Троллейбус повез меня, наглого зайца, по Дворцовому мосту. За окном возник Эрмитаж. Я прилип к стеклу и тихонько, по-детски, охуевал. Путь из секонда к моему новому жилищу пролегал по Невскому проспекту, мимо самых знаковых мест Петербурга. Мне показалось, будто город раздвигает передо мной ноги. Набережная Мойки, Казанский собор, потом набережная Фонтанки, Аничков дворец, наконец – стела у Московского вокзала… «Вот это, блядь, дорога до дома!» – думал я зачарованно. Прежде я обитал в подмосковном спальном районе, изредка выбираясь на какие-нибудь выселки, или, внезапно устав от всех, угонял прозябать в уже совершенно непроходимую лесную глушь. Я привык, что рядом с моим жильем в лучшем случае была «Пятерочка» – и это хорошо, если она была. Иногда меня заносило в такие места, откуда выбраться можно было только в сухую погоду – и не без помощи благословения свыше.

А тут – жилье прямо на Невском. Площадь Восстания. Вот отпечатавшийся в памяти круговой перекресток, усыпанный верандами летних кафе, «зебрами», толпами туристов и крутящимся по этому кругу стадом спешащих автомобилистов, тормозящими перед светофорами только по настроению… Здесь мне и предстояло прожить вместо недели – два месяца, до сентября. Да, «коммуна на Восстания» – когда я слышу эти слова в голове, по спине у меня пробегают мурашки. Сколько воспоминаний!

Угол Херсонской улицы, вход со стороны проспекта Бакунина, подъезд между кафе «Цех-85» и магазином «Красное и Белое». Неприметная железная дверь неподалеку от каменных львов. А рядом – под окнами вечно неспящей коммуны – дружелюбно открытый двор, где мы совсем скоро будем сидеть нашей дружной и дикой толпой. Тот самый двор, в который я притащу огромного плюшевого тигра, назову Варварой и буду обнимать под деревом, пьяный, одной дождливой, но теплой ночью…

Это место мне не забыть никогда. Саше «с Восстания», которым я вот-вот стану, его не забыть никогда! Впрочем, я опять забегаю вперед. Захлебываюсь воспоминаниями.

Как вы догадались, промурыжив меня в секонде с час, Гриша Шиз все-таки выпустил Сашу на волю, наконец выдав ему адрес коммуны и туманный совет: «напиши в чат, спроси, там тебе скажут». И меня добавили в чат на сорок человек – для коммунаров. Начиная с этого момента, стоило мне открыть «телегу», как меня затапливало потоками бытовых разборок, малопонятных гифок и псевдофилософских рассуждений двадцатилеток. Все это, разумеется, обильно приправлено зумерским сленгом.

Четвертый этаж. Дверь под номером 21… И вот я внутри. Старая коммуналка с высокими потолками. Ярко расписанные стены, мебель с помоек. Ремонт в духе «каждый берет себе четверть стены и красит по вдохновению». Ни одна комната не заперта. Ни одного замка.

Дверь мне открыл Егор, старый Гришин знакомый, еще с «Башни». Тот самый специалист по установке дверей во фри-прайс секондах. Болтливый здоровяк-блондин с немного детским лицом. Хипстерский прикид, воровские наклонности, граничащие с жадностью (Егор, как я тут же узнал, был большой любитель проскользнуть на халяву в кино или смыться из ресторана, не оплатив счет). У него были серьезные амбиции в сфере «айти» (едва мы с ним познакомились, как он сообщил, что работать меньше чем за сто тысяч, не хочет, потому пока «выбирает» и сидит без работы). В общем, Егор мне сразу понравился.

Мы пожали руки, и он, быстро меня оглядев, дружелюбно спросил:

– Уже был в секонде? – В его глазах мелькнул интерес.

Я не понял смысл вопроса, но кивнул.

Тут же из большой белой комнаты вылетел длинный, худой и чуть торопливый чувак с белым каре, пробитой губой, в цветастом домашнем халате, в рваных носках и с гитарой за спиной. Его звали Гришей Вампиром (чтобы вы не запутались в Гришах, я буду звать его по его кличке – Вампиром).

– Ты в гости? – бросил мне Вампир, быстро глянув в сторону Егора.

– Не, пожить на неделю.

– Ты прошел собеседование?

Я непонимающе покачал головой.

Вампир пожевал губу и переформулировал свой вопрос:

– Ты говорил с Гришей Шизом?

– А… – сказал я, начиная понимать смысл той затянувшейся сцены в секонде. – А, так вот, что это было! Я просто сунул Грише деньги.

Вампир улыбнулся.

– Ты уже понял, где будешь спать?

– Нет.

Оказалось, Вампир и сам только что вписался в коммуну «на Восстания» и искал себе место. Я же подумал, что разберусь с обустройством позже: главное, я внутри, в окружении людей и кроватей. Теперь как-нибудь лягу. Устроюсь. Так что, пока Вампир носился, наводя суету и заглядывая в комнаты в поисках свободных коек, я скинул вещи в коридоре и пошел вслед за Егором.

6.

Длинный Г-образный коридор взял резко вправо и привел меня в сердце «Восстания» – на просторную кухню. На старых советских креслах, на подоконниках у двух окон, на поломанных табуретках, – кто нагло развалившись, а кто понуро и скромно скрючившись – сидели коммунары. Этим ранним вечером их было немного: может быть, пятеро или шестеро.

Над холодильником в углублении у дальней стены красовался транспарант: «ЗА ГИПЕР ТОТАЛЬНУЮ СУПЕР НИЗОВУЮ МИНИ ПРОФЕССИОНАЛЬНУЮ ОФЛАЙН ФИЛОСОФИЮ». Стены кухни покрывали росписи. Пол – и тот был забрызган краской. Пещера древних людей. Повсюду: сердца, херувимы, абстрактный узор. Взгляд мой сразу упал на яркий плакат у кухонных шкафчиков: «Только знания и дружба зло и скуку победят».

Егор приземлился в кресло напротив миниатюрной девицы с внешностью тринадцатилетки. Это была Василя – тот еще фрукт, как я узнаю позднее. Она пыталась сколотить свою пост-пост-нойз-я-без-понятия-может-шугейз группу. В жизни Василя вела себя как милая девочка из аниме, но в чате рвала и метала, точно сорвавшийся с цепи бешеный доберман. Как-то мне не повезло по глупости стащить из холодильника два ее помидора, что привело к массовому срачу в чатике (такое тут случалось постоянно и по любому поводу, срачи из-за всякой ерунды).

– Мой бывший все время меня доставал. Ему хотелось трахаться постоянно! – рассказывала Василя; я объявился в самый разгар пикантного обсуждения.

Василя жаловалась девушке Егора, Диане. То ли действительно жаловалась, то ли все-таки выпендривалась своей активной половой жизнью.

– Он постоянно тащил меня ебаться в кусты! За гаражи, у дороги… Я стеснялась уже. Один раз мы просто трахались на тропинке. Я думала: а если кто мимо пройдет?

– Так, может, ему и хотелось, чтобы вас увидели? – вставил Егор со знанием дела. – Хотя если какая-то тетка, то нестрашно… Это мужики могут встать и смотреть.

Я присел за стол и смущенно пробормотал:

– Полегче, я только въехал.

Мое появление никого не смутило – может быть, даже наоборот: оно придало перца сцене. Новая публика.

– Ой, привет! – мило помахала мне Василя. И тут же вернулась к теме своего монолога.

Вскоре к комментированию и последовавшему за ним обсуждению подключились все пять-шесть человек, что были на кухне. Самому старшему из коммунаров было, навскидку, чуть больше двадцати. Постепенно разговор ушел от, так сказать, прикладных тем в теоретические дебри. Коммунары стали трепаться о пользе и вреде вуайеризма.

Я смущенно помалкивал. Вообще, первые дни в коммуне я больше помалкивал. Просто представьте охуевшего Сашку на чемоданах. Только приехал. Сижу здесь. На заляпанной краской, как после игры в пейнтбол, кухне в центре июльского Питера… «И что я здесь делаю?» Незнакомая девица вместо «привет, как дела?» рассказывает о том, как и где ее нагибают. А вокруг куча пестрых людей на фоне не менее пестрых стен. Попробуй еще разберись, кто с кем в каких отношениях, кто есть кто!

К круговороту лиц, к огорошивающей открытости, кстати, сразу придется привыкнуть. Я, наученный опытом, собираюсь протащить вас вслед за собой по всему питерскому подполью. Я вывалю на вас кучу имен, толкну вас в толпу незнакомых людей и посмотрю, как вы справитесь. Вы погрузитесь в хаос вместе со мной. Обряд инициации, хули. Пусть в ваших ушах, так же, как и в моих, зашумит бессмысленный рокот оборванных на полуслове разговоров, быстрых знакомств, стычек, интриг, ссор! Разгоняйтесь до темпа существования питерской коммуны – или утоните в моем сумбурном повествовании. Прямо как в жизни: сражайся или умри! Так-то.

Но пока я сижу на кухне и вокруг все пиздят о проблемах ебли в парке и преимуществах подглядывания, я пойду вам навстречу. Ведь у нас есть короткая передышка. Совсем немного времени, чтобы ввести вас в курс дела. Я собираюсь набросать расклад «политических» сил питерских коммун, затронуть скользкую тему местной «дедовщины», отметить важные места на карте Питера и не дать вам сойти с ума от происходящего. В первом акте я ограничусь краткой сводкой, только самой необходимой информацией (которую я, разумеется, при заселении никак не мог знать, но по доброте душевной выдам вам сразу – авансом).

В общем, сидя и очумевая, я еще не понимал, что мои новые знакомые – Егор, Диана и Василя – на самом деле жили не здесь, в коммуне на Восстания, а в другой коммуне, расположенной на Сенной площади. Пришли в гости. Вампир, как я уже сказал, пребывал в процессе переезда тоже с «Сенной»: то ли его выгнали из-за какой-то нелепой ссоры, то ли он ушел сам – этого мне так и не довелось узнать.

Для начала вам стоит запомнить четыре географических пункта. Четыре горящие точки коливинг-сектантского андерграунда. Две из них вам уже известны: это фри-прайс секонд на Васильке и, собственно, коммуна на «Восстания», где мне и предстояло жить. Две другие это: коммуна на «Сенной» (она же «Садовая») и коммуна на «Петроградке» (она же «Петрога»). Теперь разложу все по пунктам. Итак:

Секонд – это не только магазин, где вы, питерский модник, можете достать пестрые шмотки для утоления вашего эстетического голода. Это еще и площадка для разного рода мероприятий. Выставки, концерты, перформансы – за всем этим вам сюда. Тусовочное место. В хорошие дни сюда набивались толпы народа, сложно поддающегося характеристике. Панки и модницы, художники и фотографы, престарелые хиппари и нойз-музыканты… Поляна для устроения массовой стыдобы, самолюбования и шума, что, не скрою, производит незабываемое впечатление. Секонд на момент моего пребывания «принадлежал» Даше с «Сенной».

Коммуна на «Восстания» – по моему мнению, лучшее место для жизни, которое вы только способны были найти в СПБ тем жарким летом. Бывшая хорошо отремонтированная коммуналка. Шесть комнат, включая один «общий зал» – белую комнату с восемью-двенадцатью койко-местами (в зависимости от количества вписчиков и настроения в коммуне). Люди здесь расселялись по матрасам и так называемым «шлакоблокам», койкам околоказарменного типа (их еще можно сравнить с ячейками а-ля капсульный отель в Японии). Атмосферу «Восстания», можно кратко (если уж навешивать вульгарные ярлыки), назвать «творческой». На момент моего проживания здесь было расселено много художников, аскетов-философов и просто харизматичных безработных. Поначалу «главный» тут был Гриша Шиз.

Коммуна на «Сенной» – оплот тусовщиков, самых причудливых неформалов и диких ребят (сугубо личное определение). Стены выкрашены в агрессивно-красный, чтобы все коммунары побыстрее сходили с ума. На «Сенной» есть выход на крышу с потрясающим видом на центр Питера. Курилка – в заваленном строительным мусором коридоре прямо в коммуне (с внушительной пепельницей-унитазом). семью-восемью комнат. Матрасы на полу. КЛОПЫ. Отсутствие стекол в окнах на кухне. Место проживания культового, по моему мнению, коммунара – Вени Иисуса. В начале июля главной на «Сенной» была Надя (бритоголовая нимфоманка и поклонница гадания на картах Таро).

Коммуна на «Петроградке» – на момент начала повествования пребывала в состоянии глубокого ремонта. Изначально хорошая квартира. Пять довольно приличных комнат. Атмосфера, которую я почти сразу окрестил как «интеллектуальную» и относительно спокойную. Здесь все лето будут проходить кинопоказы и лекции. Крутое, но чуть отколовшееся от остальных трех точек место, заправляемое крутым челом Никанором и его девушкой Машей.

Остановимся пока на этом и вернемся на кухню «Восстания».

Общий разговор успел уйти от ебли на тропинке к поискам халявной еды и получению полулегальных развлечений. Классическая питерская фигня, как я сразу окрестил эту тему. Как раз этой ночью был запланирован поход за фригой – лутанию по помойкам и массовому гулянию, инициированному коммуной на «Сенной». А пока шло это обсуждение, в чате, куда я заглянул от нечего делать, развелся какой-то срач из-за КУПЛЕННОЙ кем-то банки колы.

«Не покупай, укради!» – агрессивно написывала какая-то девочка. Мне так понравилась упрямая лаконичность этой фразы, что я сразу же принялся выяснять, кто это пишет. Мне объяснили, что это Надя с «Сенной» (см. выше). Главенство в коммуне, кстати, заключалось в вытрясывании денег с неплатящих за аренду коммунаров, доебов до них же по поводу немытой посуды и стирки вещей, а также решению проблем с внезапно затопленными соседями. Про себя я сразу решил, что все это «главенство» сводилось к чему-то среднему между унылой ролью старосты в университетской группе и не менее унылой ролью воспитателя в детском саду. Действительно, за время моего пребывания в Питере в трех коммунах успело смениться двое таких «главарей». Как ни крути, а держать в узде дикое племя безденежных, чаще немытых и непокорных всяким правилам зумерков – дело нервное и, что самое печальное, довольно-таки бестолковое.

Егор, большой специалист по халяве, принялся разглагольствовать о своих подвигах. Немного выделывался, рассказывая, что везде и всюду ищет только такие места, где можно похавать или отдохнуть бесплатно. Это была, как я понял, его жизненная позиция: жить на широкую ногу и при этом ни за что не платить. Тут-то он с гордостью и рассказал, как смылся из рестика, не оплатив счет:

– Прилично посидели. Я набухался. Потом смотрю: че-то дороговато выходит! Говорю Диане: давай-ка пойдем.

Егор заулыбался. Диана – длинноволосая симпатичная девушка – кивнула. Кивнула с гордо-смущенной улыбкой.

Я эту историю как-то не оценил, зато напросился в поход за фригой. А потом, дождавшись момента, когда все заткнутся, робко поинтересовался у материализовавшегося рядом Вампира:

– А у вас тут вай-фай есть?

Все многозначительно переглянулись, а Вампир и вовсе уставился на меня, как на чумного. Только что брови на лоб не полезли. Опешил – вот подходящее слово.

– Нет, – сказал Вампир, пытаясь не засмеяться; удалось ему это с трудом. – Вай-фая тут нет…

7.

Влетевший на кухню Гриша Шиз наконец представил меня по всей форме. Встав у меня за спиной, он, быстро дыша после стремительного взлета на четвертый этаж, объявил собравшимся (тут толклись уже десять-двенадцать человек, все коммунары «Восстания», не считая гостей):

– Это Саша, публикующийся писатель. Он бумер!

Я медленно обернулся, потому что охуел от такой неожиданности.

– Перезревший миллениал. А вообще – мне шестнадцать навсегда.

Грише двадцать семь лет. И еще большой вопрос, кто из нас выглядит моложе! Ой, меня правда задело.

Меня потащили в белую комнату – подыскивать место для ночевки. Там все было как будто занято. Ни одного свободного шлакоблока! К счастью для меня, потому что я не горел желанием жить в белой комнате, где 8-10 человек размещались по принципу банки шпрот.. Хотя понять – вот так сразу – что упасть мне все-таки негде, днем было достаточно сложно: в таком-то бешеном круговороте людей, то шлявшихся по коридору по маршруту «комната-кухня-толкан», то выходивших на улицу покурить. В творящейся вокруг суете я успел выхватить взглядом любопытного персонажа – обросшего и неподвижного чувака на матрасе в углу. Он лежал, до самого подбородка укрытый шерстяным одеялом (напоминаю – 8 июля!), и меланхолично, почти не шевелясь, буравил глазами огромный том, лежавший у него на груди. На обложке надпись: «Иисус». И над ним – выразительное лицо Иисуса. Логично.

Этот дружище меня, не скрою, сразу подкупил своим цельным, безразличным ко всему происходящему образом. Ну прямо герой Достоевского. Я попытался его о чем-то спросить, но Алексей (позже я узнаю – его звали Алексей, никто не называл его Лешей), даже не взглянул в мою сторону. Только тихонько перевернул страницу и снова уткнулся носом в своего «Иисуса». Но мне предстояло сойтись и поговорить с Алексеем по душам уже тем же вечером, когда мы оравой попремся на Невский за фригой…

8.

Итак, где же я жил? Не без гордости заявляю: я сразу был вписан в лучшую комнату на «Восстания». Ничем, кроме как невероятным везением, это не назовешь. Ведь выяснилось, что как раз в день моего приезда освободилось нижнее место на двухъярусной кровати: какую-то девочку с треском выписали за бухалово на этаже. Печально, как признал Гриша Шиз, но нехуй было доводить соседей! Тут я был с ним согласен: когда в одной квартире и без того пытаются ужиться двадцать дебилов, не стоит испытывать терпение нормисов. (Впрочем, кто бы говорил – ведь это именно я вскоре провоняю всю коммуну алкогольными парами.)

Моя комната. Вот изящная стойка для вешалки, вот шкаф для одежды из «Икеи»; вот красиво расписанные стены (ангел на левой стене, спокойный абстрактный узор на правой). Окна с многозначительным видом на улицу – прямо на проспект Бакунина. Интимная комната на троих. Надо мной все два месяца будет спать девочка Дарина, талантливая художница, расписывающая на «Восстания» коридор. Появляться она, впрочем, будет нечасто – то будет пропадать на работе, то вписываться на загородные фестивали, то рисовать портреты ночью на Невском, то ночевать у подруги. На раскладушке у окна будет спать Альбина – тоже художница (но ее пока с нами нет, она приедет из Москвы чуть позже). Именно Альбина, как я позже узнал, и занималась созданием мерча коммуны. Например, она была дизайнером стикеров «Ищем добрых и авантюрных!» На пестром, с визжащим черепом, стикере был QR-код, ведущий, разумеется, на страницу паблика в ВК. И, кстати, это Альбинин плакат я заметил, когда впервые попал на кухню («Только знания и дружба зло и скуку победят»).

Единственный пикантный момент, который в будущем доставит мне приключений: на двери при входе в мою комнату была сделана надпись: «Не входить, тут голые люди!» Это к вопросу о справедливом наказании охуевших БДСМ-доминатрикс… Но к этому мы еще вернемся.

Смотрите: едва я успел скинуть вещи, как уже роюсь в мусорном бачке под окнами нашей коммуны, на углу у булочной «Цеха-85»! Культовое место, где в десять-одиннадцать вечера, в промежутке между закрытием пекарни и вывозом мусора, можно найти целые упаковки никем не тронутых, непроданных за день булок и сладостей. Как раз к одиннадцати часам нас собралась небольшая толпа. Егор с Дианой, Вампир, Василя, еще две девочки с парнем (их я не запомнил, но вроде они были с «Сенной») и Алексей, ради фриги отложивший книгу с Иисусом.

Проходящие мимо люди провожают нас любопытными взглядами. Я, самозабвенно вливающийся в тусовку (мой девиз этого лета: «за любой движ»!), извлекаю из мусорного бака огромный черный мешок на потеху толпе. В нем тут же – кто самозабвенно, а кто, как Егор, несколько педантично комментируя чужие находки, – принимаются рыться коммунары. Я роюсь тоже, но находить в тоннах липкого мусора что-то по-настоящему стоящее я пока не умею. Меня это, впрочем, и не волнует. Найду – хорошо, не найду – хотя бы повыебываюсь. В общем, этим, моим первым вечером, я старательно делаю вид, изображаю активное действие.

Тут к нам подваливают две девицы, до того бесцельно курсировавшие по Суворовскому проспекту. Не стесняясь, без спроса принимаются нас фотографировать. Я мило машу им рукой, но при этом думаю: «Никакого уважения к коммунарам!» Поленьев в костер туристического интереса подбрасывает и меланхоличный Алексей: он нагло извлекает из мусорки недопитую кем-то бутылочку морса и впечатляюще – у всех на глазах, не отходя от бачка – употребляет внутрь. Большими спокойными глотками. Приблизительно так ваш батя, придя с работы, вливает в себя пиво, а затем, довольный, утирает пену с губ.

– Не-е-ет, Алексей, фу! – смеясь, вскрикивает Диана. И отворачивается. Алексею, конечно же, хоть бы хны. Он роется себе дальше.

– Ой, ребята, а что это вы тут делаете? – с улыбками до ушей интересуются уже порядком осмелевшие девицы-фотографы.

– Фриганим, – коротко отвечает Егор. Он, здоровенный, усатый, стоящий чуть в стороне, берет ответственность за разведенную нами суету на себя. Со снисходительной полуулыбкой идет навстречу восторженным нормисам.

Убедившись, что ничего стоящего в этих бачках уже не найти, мы идем дальше по Невскому. Выходим на Лиговский. Натыкаемся на занятые бомжами точки вывоза мусора. Кое-где пакеты у бачков вскрыты, разорваны – значит, в них уже кто-то рылся.

По дороге я перебросился парочкой общих фраз с Егором. В награду за проявленный к нему интерес мне тут же была прочитана лекция на волнующую нас обоих тему: «Ленивые способы уклонения от выплат долгов по кредиткам».

– Я уже полгода не плачу. Мне коллекторы звонить давно перестали, – хвалился Егор. – Ты же знаешь, когда кредиты берешь, что это не реальные деньги?

– А какие? – поинтересовался я.

Егор пустился в туманные рассуждения о тонкостях работы капиталистической машины, а я, послушав еще немного и покивав, потихоньку свалил. Егор продолжил свой рассказ, подцепив нового слушателя.

Фрига, как мне объяснили, в тот вечер не удалась. Мы не нашли ни целой пиццы, ни закрытой бутылки итальянского вина шестилетней выдержки, ни даже початой пачки сигарет. Постепенно толпа разбрелась, а я прибился к Алексею, который попросил купить ему шоколадного молока.

– Если тебе правда несложно… Только если у тебя правда есть деньги, – бормотал Алексей, пока мы теплой и лунной ночью шли вдвоем к круглосуточному магазину. От этих слов мне стало неловко. Я вел его по карте: Алексей, как я тут же понял, совершенно не ориентировался в пространстве. Пространство его не интересовало. У него даже не было телефона. У Алексея, как я теперь думаю, в жизни не было ничего, кроме книги с Иисусом.

Я сказал, что мне вовсе не сложно купить ему шоколадного молока. Мне все равно нужно было взять себе спагетти и помидоры для пасты. Я подумал: «Сделаю себе пасту, как дома…»

– Лучше затарься гречкой, – посоветовал мне Алексей. – Да, гречкой… И еще… – Мы остановились у перехода, и он, худой, нестриженный, чуть сгорбленный, со спутанной бородой, как-то странно заглянул мне в глаза: – Тебе уже нашли место?

Я сказал, что да – уже все нашли. А Алексей, будто меня не услышав, пробормотал:

– Не соглашайся спать на полу. Гриша мне говорил: «Спать на полу – себя не уважать. Ты себя не уважаешь, если соглашаешься спать на полу…»

Я принялся объяснять, что мне, вообще говоря, без разницы где спать. И мне действительно было без разницы. Лето обещало быть жарким.

– Мне пофигу. На полу, может, даже прохладнее. Но мне уже нашли место, ты не волнуйся.

Но Алексей все качал головой и подавал, подавал мне какие-то странные, туманные намеки на проблемы, с которыми он, может быть, лично столкнулся, прожив в коммуне… я так и не узнал сколько – полгода, год?

– Это хорошо, что ты писатель. Можешь что-нибудь написать… Тут особенно музыкантов и художников любят. А если не будешь помогать – там, когда попросят, то могут начаться проблемы.

– Какие проблемы? – спросил я. И сам предположил: – Типа ноут утопят в ванне?

– Нет… Ну, могут вещи твои без спроса взять. Шампунь там…

Стоит ли говорить, что меня это не волновало? Если могу помочь, так почему бы и нет! В тот момент мы с несчастным Алексеем просто находились в разных точках пути. Я только ступил на тропинку и предвкушал приключения. А Алексей – по нему было видно – он устал от людей.

В «Диксоне» я купил ему (а заодно и себе) шоколадного молока, и всю дорогу, пока мы шли до коммуны, он благодарил меня за те четырнадцать рублей, что я потратил на этот жалкий пакетик.

И мы пили, когда все разошлись спать, порошковое шоколадное молоко на кухне. Пили молча.

А потом я узнаю, что Алексей бомжевал. Бомжевал два долгих года. И что раньше он был совсем другим человеком.

– Раньше Алексей был веселый, – скажет однажды мне Гриша Шиз. – Такой… очень активный парень. А потом он просто шизанулся. И теперь вот такой. Ничего не хочет.

9.

Шел второй день моей вписки. Я готовил на плите яичницу (на пятнадцать коммунаров, на все шесть огромных комнат тут была только одна конфорка); стоял спиной к столу, когда на кухню влетел Гриша Шиз, упал в кресло и принялся о чем-то возбужденно рассказывать. У Гриши, как я понял, было два агрегатных состояния: спокойное, когда он лежал в своей комнате и обнимался с Ниной, и возбужденное, когда он приходил с какой-то таинственной для меня тусни. Обычно, влетев, вот так, как сейчас, он просто начинал ни с того ни с сего делиться впечатлениями от прожитого дня: каких фриков он встретил на улице, или свидетелем какой потасовки маргиналов он стал, или кто написал ему в группу и придет знакомиться вечером. Гришу Шиза больше всего привлекали странные люди, настоящие безумцы! Помню, я как-то пошутил, что он набирает в коммуну, как в зверинец, самых ебнутых персонажей.

– Там какие-то чуваки пиздились рядом с мусоркой, – радостно объявил Гриша Шиз. – Потом приехали мусора и всех повязали нахуй!

Эта Гришина привычка делиться непрошеными новостями, должен признать, поначалу подкупала меня своей детской непосредственностью. Будто ребенок в теле двадцатисемилетнего типа, захлебываясь словами, пытался – с видом познавшего жизнь гуру – донести до приятелей по песочнице свой восторг от разломанной у него на глазах игрушки.

А начатый с такой оригинальной ноты разговор резко перешел (ну, блин, разумеется!) на литературную тему. Как раз вскоре на кухне остались только мы вдвоем. Подозреваю, что для Гриши Шиза я был чем-то вроде любопытного фрика от мира литературы. Уж слишком часто он будет пытаться навязать мне подобные разговоры.

– Вот, возьми, – сказал Гриша, внезапно сунув мне помятую книгу. Называлась она «Боло-боло». На кроваво-красного цвета мягкой обложке красовалась анархистская звезда и еще какие-то любопытно-сектантские символы.

Следующие несколько дней я посвятил чтению этой книжонки. Я хотел разобраться в подноготной происходящего, так скажем, в подводной жизни коммуны, а заодно приподнять завесу манящего образа Гриши Шиза. Ну, мои увлечения, почти так же как и у него, лежали в области изучения человеческих эмоций.

Времени у меня, впрочем, было не то что бы много: едва переехав в Питер, я устроился на работу в «Яндекс-доставку». Точнее, работал я там еще и в Москве, но после переезда, оставшись буквально без денег (буквально – значит НАХУЙ СОВСЕМ), я был вынужден выходить на смены без выходных – каждый день.

Представьте: взмыленный Саша с черной термосумкой за спиной весь день носится по центру Питера, развозя заказы. В ушах – перелатанные изолентой проводные наушники, в руках – сектантская книжка, которую он неизменно почитывает на остановке. По красному, точно вареная свекла, лицу бегут капли пота… Незабываемое впечатление на прохожих!

После первого и единственного дождливого дня Питер оскалил зубы. Теперь-то он взялся за дело всерьез: стал испытывать меня июльским зноем! Никакой сырой ветер, блуждающий вдоль каналов, тут не спасет. И, хотя жаловаться тут вам я не собираюсь, а все-таки стоит отметить, что развозил я вовсе не стограммовые пирожные или, скажем, суши из ресторанов. Нет, куда там! В «Яндексе» для новых курьеров была устроена настоящая дедовщина. Девиз у них был такой: только самые тяжелые условия труда, только естественный отбор. Среди курьеров ходили туманные слухи о том, что заказы полегче и поудобней якобы начинают выдавать спустя пару месяцев работы на износ. Награда достается выжившим.

На дворе – сезон пятилитровых баклашек воды, арбузов и каких-то удивительно скороспелых дынь «торпеда», которые мне прямо-таки с навязчивым упрямством выдавали в «Ленте», «Пятерочке» и «Диксоне». На короткую передышку я мог рассчитывать только получая заказы из «Азбуки вкуса» или «Вкусвилла». Предположу, что у петербуржцев (даже тех, что живут в центре) просто не было денег плотно затариваться в супермаркетах премиум-класса.

В связи с этим даже произошла любопытная ситуация. Как-то я, вернувшись с работы, обронил на кухне «Восстания» эту фразу – про сезон арбузов:

– Начинается сезон арбузов! – полушутливо пожаловался я.

Гриша, взглянув на меня, почему-то удивленно заулыбался. Только через пару дней, когда он добавил меня в друзья, я узнал, что в ВК у него был такой ник: «Сезон арбузов». Забавно.

На работе я брал все предложенные мне заказы – иначе мне просто не на что было бы купить себе банку фасоли. И иногда (исключительно ради разнообразия) таинственные алгоритмы «Яндекса» подсовывали мне кое-что интересное. Как вам такое: дотащить пылесос из промзоны на конечную станцию метро? Пешком, даже без велика, без транспортной карты «Подорожник», которую я смогу позволить себе много позже… Тридцать один градус? Два километра пешкодралом – мимо стайки бродячих собак – потом «зайцем» на двух автобусах? «Конечно, я в деле!» Ящик с хрупкой стеклянной тарой – и опять в ебеня? «Уже бегу!»

За такие заказы не брались даже самые дикие и голодные мигранты из Средней Азии. Откуда я это знаю? Да потому, что в первую неделю двое заказчиков назвали меня «героем» и «мужиком». Не хвалюсь, а делаю художественный акцент.

– У меня три дня не хотели брать этот заказ! – восторженно говорила мне заказчица, пока я разгибал спину после подъема удивительно крупногабаритной микроволновки на пятый этаж (в старых жилых домах в Питере, кстати, почти не найдешь лифтов – лифты, как видно, для слабаков).

– Вы настоящий герой! – заявила она.

И эта женщина выдала мне горькую шоколадку, которую я, гордый, сразу потащил в коммуну. Не стал я пугать заказчицу, что пер микроволновку со склада на своих двоих… Вдруг бы с несчастной случился припадок!

Но тут я уже предвижу ваш справедливый вопрос: «Нахуя ты выбрал такую работу?» Дело в том, что еще в Москве, в период очередного завязывания с наркотой, я, смирившись со своей нервной и истеричной натурой, решил: «Никогда я не смогу сидеть в офисе и выслушивать чьи-то приказы». Сколько работ я ни перепробовал – ни одна мне не подошла. Клянусь, я пытался! Ну не могу я прислуживать и подчиняться. Я мечтал об абсолютной свободе. А тут, на курьерке, всегда есть хоть какой-то приемлемый компромисс. К тому же платят за смену на следующий день. Встаешь когда хочешь, включаешь приложение, тебе назначают заказ – и вперед, на летние прогулки по Питеру! Смотришь город, глядишь на людей. До вечера творишь никому не нужные подвиги по сотке рублей штука, приводишь тело в порядок, а потом, поняв, что уже так устал, что можешь накосячить и что-нибудь уронить, просто уходишь с линии («линия» – так это называлось, маршрут, по которому тебя гоняют весь день).

Прогулки успокаивали. И я целыми днями бродил по паркам, перекусывал на поребриках (старался выбирать места поближе к животным – например, пристраивался рядом с бродячими кошками, пугливо смотревшими на меня из водосточных труб), и восторгался фасадами питерских дворцов. А к вечеру, чуть охуевший, но почти счастливый, возвращался в коммуну. А там, напротив больших, неприкрытых занавесками окон, из которых лилось на кухню темно-серое вечернее небо, меня ждали люди.

– Дочитал, – объявил я Грише Шизу через пару дней.

– И как? – спросил он.

– Написано хорошо, – признал я. – Только все слишком идеалистично.

– Да, – сказал Гриша Шиз, чуть пораздумав. – Да, идеалистично…

В «Боло-боло», этой книжке, отпечатанной неясным тиражом, выпущенной то ли канувшим в лету независимым издательством, то ли и вовсе энтузиастами, описывалась модель посткапиталистического, постцивилизованного мира, возвратившегося в условный каменный век. Для достижения нового первобытного строя общество избранных и недовольных лузеров, по замыслу анонимного автора, должно было развалить систему изнутри, чтобы снова счастливо и без вай-фая жить в маленьких племенах-общинах: «боло». В боло каждый человек мог заниматься чем хочет – до тех пор, пока не мешает другому.

Идея эта была настолько печальной и абсурдно-романтичной, что, безусловно, не могла быть призывом к действию. Художествення фантазия с оригинальным словотворчеством (попахивающим чем-то восточным, может, Непалом?), пронизанная едва уловимой тоской и постмодернистски снисходительной самоиронией. Красивая сказка – настолько красивая, что она уже не имела ничего общего с реальностью.

В следующий раз Гриша Шиз подсунул мне другую, на этот раз свою «любимую книгу». Так он представил мне «Исход» Петра Силаева (вроде в начале нулевых «Исход» был даже отмечен на какой-то премии, но, предполагаю, что из-за излишней радикальности не прошел дальше «длинного списка»). А Петр Силаев (Петя Косово), на секундочку, – один из лидеров российского антифа-движения, боровшегося в 2010-х против вырубки Химкинского леса с правительством. Ну, как вы можете догадаться, книга у него была безысходной и не менее, чем «Боло-боло», хоть и иначе, романтичной. Подробно, со смаком, были описаны стычки с ОМОНом, угары панкушных концертов и беспощадные драки с бомжами… На драках, как мне показалось, прямо-таки был сделан упор. Русская чернуха, очень в Гришином духе.

10.

Тем временем подходила к концу первая неделя моего пребывания в коммуне, и, чтобы объяснить вам, почему же я все-таки остался, мне придется познакомить вас с коммунарами. С жителями «Восстания». «Восстанцами», как называли нас в чате трех коммун!

Как вы можете догадаться, если бы мне не понравились люди, то хуй бы я тут задержался. Но случилось так, что на восьмой день работы без выходных я, сэкономив на всем, наскреб-таки Грише Шизу плату за койку еще на две недели вперед. Ну, получается, остался я все-таки из-за людей.

Буду рассказывать о героях, так сказать, в порядке их появления на экране.

Моя соседка, пробивная Дарина (девятнадцатилетняя художница с длинными дредами), приехала в Питер из далекого Дагестана. Сбежала от потенциального жениха, которого ей подыскали родители, чтобы играть на барабанах, рисовать портреты ночью на Невском и расписывать стены в коммуне.

В белой комнате, куда чаще всего селили вписчиков, на постоянной основе жила девочка Ася. Ее я буду звать Асей-со-шлакоблоков. С ней я познакомился уже в первый или, может, во второй день. Заметив мою футболку с Итачи из «Наруто» (ее еще в Москве подарила мне бывшая), Ася принялась меня расспрашивать за матчасть. Мы прошлись с ней до булочной, где она купила себе поесть, и я по пути признался, что, вообще говоря, не силен в аниме.

– Так ты, Саша, позер! – объявила Ася.

Спорить я с ней не стал, но решил все-таки побольше разузнать об этом Итачи, чтобы не опозориться в следующий раз. Все мои знания о парне на футболке сводились к тому, что он самый топовый чел. Знал я это только благодаря моему хорошему другу, Васяю. Он годами доставал меня: «Почитай мангу «Наруто», почитай мангу…» Прямо заеб! Аниме, он, кстати, смотреть не советовал: «там много филлеров».

Ася принялась мне объяснять, что Учиха Итачи («да, он самый крутой!»), шиноби, бывший член Анбу. Он из деревни Скрытого листа.

– Итачи Учиха, – повторял я вслед за Асей, как школьник, – из деревни Сокрытого листа.

– Из деревни Скрытого листа! – нетерпеливо поправляла меня Ася.

Ася-со-шлакоблоков была тихой, спокойной девочкой… если сравнивать с остальными. Чаще всего я заставал ее на кухне, где она слушала лекции, сидя за ноутом. В остальное время она сидела в своем шлакоблоке. Как-то Ася призналась, что написала курсач, используя ChatGPT. Ну, в тихом омуте…

Асин краткий экскурс по вселенной «Наруто» пригодился мне уже в конце второй недели, когда я внезапно решил сгонять в антикафе поиграть в «Мафию». (Собралось человек двадцать. После того, как все наконец усвоили правила, в первую же ночь меня пристрелили). Когда я, разведенный на деньги, рассчитывался за время на стойке, симпатичная девушка, взяв у меня деньги, спросила:

– О, а что у тебя на футболке? Это Саске?

– Это Учиха Итачи из деревни Скрытого листа! – выдал я на одном выдохе.

Она оставила мне свой «Инст»1.

В той же белой комнате одновременно со мной, как вы помните, поселился Вампир, удравший с «Сенной». Персонаж неповторимый: неформал с чрезмерно сектантскими наклонностями (Вампир поначалу доставал меня игрой на блокфлейте), к тому же лучший магазинный вор на «Восстания». По паспорту двадцать два года, но настоящий возраст неизвестен. Бледный, худой. Был, как мне кажется, светоходящим, хотя обычно выползал из комнаты ближе к вечеру, когда я уже возвращался с работы. Я так и не понял, где Вампир спал… может, в одном из занавешенных шлакоблоков-гробов. На воровской промысел он выходил почти каждый вечер, надевая белый халат с яркими разноцветными пятнами. В остальное время (например, на ночные тусовки) облачался во что-то отталкивающе-откровенное: черная кожанка с ремнями и тяжелыми металлическими пряжками, накинутая на оголенный торс. Поначалу с прикидов Вампира я, не скрою, немного охуевал.

Опишу для примера типичную ситуацию с Вампиром. Одна из коммунарок, Маша, попросила его украсть для ее девушки, Лизы, энергетик (потому что у Маши денег было только на еду, а энергетик вроде как необходим для поддержания их отношений). Втроем входим в «Диксон»: мы с Машей идем впереди, Вампир в двух шагах у нас за спиной.

– Только возьми черный «Адреналин», – дает последнее напутствие Маша, когда мы толкаем флажок при входе в магаз.

– Я уже, – отвечает Вампир.

Потом он с невозмутимым видом следует в зал с заморозкой. Долго выбирает себе креветки. Оборачивается и интересуется у Маши:

– Какие лучше, как думаешь?

Маша показывает. Вампир долго вертит упаковку в руках, приценивается, как недовольный покупатель. Наконец сделав выбор, на секунду скрывается из моего поля зрения за стеллажом – и проходит через кассу с пустыми руками. А вы представляете себе упаковку, блядь, креветок? Это не пачку арахиса вынести в шоппере! Нет, в хитро скрученных на поясе рукавах, в складках Вампириного халата определенно была черная дыра для стыренных вещей. Я до сих пор без понятия, куда он засовывал краденое… но уж во всяком случае оно (может, развоплощенное в карманном измерении, в колдовском тумане, сотворенным Вампиром?) потом, ближе к ночи, неизменно материализовалось на общем кухонном столе.

Помню фразу, брошенную Машей, когда мы выходили из магазина. С интересом поглядывая на Вампира, протянувшего ей энергетик, она сказала:

– Я больше никогда не буду в тебе сомневаться!

И раз я вспомнил о Маше с Лизой, расскажу о них поподробней. Они жили в отдельной комнате по соседству со мной. Их называли первыми на «Восстания». Вся тусовка, как я понял, закрутилась после того, как они сюда въехали. На первый взгляд – спокойная «семейная», хоть и неформальная, пара. Просторные футболки, татухи. У обоих выкрашенные в черный волосы. Они исправно платили аренду, не ввязывались в тусовки (поначалу) и почти не появлялись на кухне (потому что, как я думал, им было не за чем участвовать в бессмысленных разглагольствованиях коммунаров). Эта парочка представляла собой маленький оплот кажущегося благополучия и материальной надежности – то есть тех фундаментальных для человека вещей, которые необходимы даже в ебанутой анархопримитивистской коммуне. По крайней мере, таково было мое первое впечатление от девчонок.

Даже теперь, когда я вспоминаю о своих первых днях, на ум сразу приходит следующая сцена с Машей и Лизой: я сижу на кухне в очереди в туалет…

– Кто там? – спрашиваю у Маши, караулящей кого-то прямо у закрытой двери.

– Там Лиза, – тихо отвечает она.

– А! Ты следующая?

Маша качает головой и с улыбкой сообщает:

– Нет, просто мы вместе ходим в туалет. Я ее жду. Мы вообще не разлучаемся.

«Это мило, – думаю я, – но, ебанный в рот, разве не перебор?» Подумал я так, конечно, вспоминая о собственных ошибках. Озвучиваю только первую мысль:

– Это мило…

В то время Маша и Лиза действительно были очень милой, казавшейся неразлучной парой. Возвращаясь с работы и проходя мимо их двери, я нередко становился невольным слушателем их страстных ссор. Обычно спокойные и даже почти нелюдимые, они срались так, что по коммуне летели искры! Шум за их дверью, как я теперь думаю, служил своего рода лакмусовой бумажкой для атмосферы на кухне: если шумят, значит, жди кого-то из них – будут по очереди жаловаться друг на друга. Если все тихо – значит, в ближайшие дни их не увидишь. Маша работала официанткой в ресторане «Суарэ», а Лиза разливала пиво в каком-то круглосуточном баре.

Еще был Антоха. Жил он на постоянке в розовой комнате – ближайшей комнате к кухне. Длинноволосый, понурый, он перемещался по миру исключительно в раздроченных сланцах. Пробовал себя в музыке и даже свел трек для Васили, той девочки с «Сенной», которую я застал в первый день. Любимым развлечением Антохи было посещение магазина «Музторг», где он присматривал примочки для электрогитары.

Вынужден признать, что наше общение с Антохой с самых первых дней как-то не задалось. По этому поводу я, впрочем, не сильно переживал. Я сразу его раскусил: Антоха ведь был музыкантом, так что, прямо как я, любил повыпендриваться на ровном месте.

Сперва он зачем-то попытался обмануть меня по поводу своего возраста. Это была какая-то сложная мета-мета-пост-пост шутка. Загон, смысл которого я так и не понял. Как минимум месяц я искренне думал, что ему двадцать восемь лет… Оказалось, что двадцать. Ну и ладно, мне-то без разницы! В итоге это именно Антоха смутился, когда наконец объявил мне свой настоящий возраст, – выходит, смутился из-за того, что я, мол, не раскусил прикола и поверил его словам. Очень сложная ситуация, в которую лень даже вникать. Думаю, Антоха слишком сильно угорел по метаиронии. Повзрослеет и слезет с нее, это мы проходили.

Кто там дальше?.. Еще одна Ася! Поначалу «на Восстания» жили две Аси… Для удобства я буду называть последнюю (разумеется, в порядке ее появления, а вовсе не по значению) по ее нику – Асей Плаксой.

Высокая (на голову выше меня), с черным каре, она – дикая королева питерских тусовок и хозяйка сумасшедшего лысого кота Шлёпы – врываясь на кухню в коротком черном топике, неизменно наводила какую-то суету.

– Хочу ебаться! – кричала Ася Плакса и, огорченно вздыхая, опадала в кресла.

Или:

– Где мои трусики? Кто спиздил мои трусики?! Гриша-а-а!

В ответ на первое восклицание я, сглатывая слюну, думал, что тоже очень хочу ебаться. А на второе – уже вслух признавался Асе, что у меня, вообще говоря, тоже пропали трусы. Реально: за первую неделю я потерял в коммуне половину своих боксеров! Поверить в таинственное исчезновение Асиных трусиков было несложно, но кому, нахуй, могли понадобиться мои красные, в клеточку, труселя? Нет, правда, объяснение этой тайне, наверно, мне не найти уже никогда.

В общем. Я, едва познакомившись с Асей, сразу понял, что у нее был сложный период (хотя кто вообще станет вписываться в питерскую коммуну не во время сложного периода?). В родном Смоленске Асю бросил любимый мальчик, и теперь, в Питере, она отрывалась по полной: заказывала доставку еды почти каждый день, по ночам тусовалась с друзьями и на регулярной основе воровала готовую еду… исключительно во «Вкусвилле». Как-то она, взглянув на мою постную диету (мяса я почти не ел – было дорого), угостила меня украденными сэндвичами с говядиной.

Ася Плакса мне сразу понравилась. Она была очень эмоциональным человеком, располагала к себе природной открытостью. Какой-то ураган, а не человек.

Помню, как мы с ней говорили о бывших. Ну, о чем же как не об этом – в первые-то дни. У нас обоих был пунктик на этот счет. Понимая, что советы тут не помогут, я все-таки упрямо повторял ей, что нельзя возвращаться к человеку, которому ты больше не нужен. Может быть, это был разговор с самим с собой, точно не знаю.

– Все образуется, все будет хорошо, – размышлял я вслух, пытаясь поверить своим словам. – Я, когда уехал из Москвы, стал себя чувствовать лучше, выглядеть лучше…

– Я тоже в Питере стала чувствовать себя лучше, – кивала Ася. А потом вздыхала, хомяча еду из доставки: – Только я все время жру! Я толстею тут, жру больше всех! Я хочу быть худой: быть высокой и жирной – это полный пиздец… Я худая?

– Ты достаточно худая, – конечно, успокаивали ее все вокруг. И это была чистая правда, только для Аси, как я понимаю, это был вопрос из категории вечных. Когда тебя в родном Смоленске бросает мальчик, ты неизменно ищешь проблему в себе. Даже если ты высокая, красивая и достаточно худая.

У Аси из Смоленска была подруга, Марина из Хабаровска. Она, как мне кажется, никогда не покидала пределов кухни «Восстания». Вокруг Марины постоянно витало шумное облако ненужных слов – Марина была еще та болтушка!

– У нас в Хабаровске, – начинала Марина почти любой разговор, – у нас в Хабаровске, – ну, вы же знаете всю эту историю с Фургалом? – когда люди выходили на улицы, вообще дороги не перекрывали.

– А в Москве менты нас водили по кругу, – вспоминал я историю своего задержания. – Деться было некуда – нас разделили, привели к отелю «Фор Сизонс» и всех повязали.

– А у нас в Хабаровске никого не задерживали, насколько я знаю. У меня точно никого из друзей не арестовывали. Я там, кстати, когда выходила на протест, попала в «телевизор»! Там приехали новостники снимать, и я прямо залетела в кадр. Иду в капюшоне пьяная – и думаю: главное, чтобы меня никто не увидел! Я уже уходить собиралась. И меня прямо в этот момент вдруг о чем-то спрашивают – спрашивают откуда-то сзади, я так сразу не поняла. Я оборачиваюсь, а там камеры и девушка с микрофоном. Вот, посмотри… – И Марина показывала фотографию из какого-то новостного паблика (предположу, что Хабаровского), где она, пьяная, с чуть-чуть очумевшими от неожиданности глазами действительно нависает над журналисткой с микрофоном.

Если Марина не рассказывала ностальгические истории о своем Хабаровске, или страстно не обсуждала поход Пригожина на Москву, или не смотрела на полной громкости Усачева и Каца2, то Марина пыталась зацепить Асю Плаксу… У них были странные отношения.

– Хочу, чтобы кто-то залез мне в трусы! – объявляла Ася в своей неповторимой манере. И если на кухне присутствовала Марина, то тут же начинались порядком смущавшие меня игры с эротическим подтекстом.

Марина предлагала Асе свои услуги – в печально-шутливой форме человека, увязшего в глубокой френдзоне.

– Нет, Марина! Только пацанам можно лезть мне в трусы! – срезала Ася.

– Так я к тебе лезла… Помнишь?

– Так я была пьяная! И, вообще-то, такого не было! – Ася смотрит на собравшихся на кухне и повторяет, будто бы извиняясь: – Такого не было.

От всех этих разговоров у доброй, милой, тревожной и не очень решительной Марины неизменно портилось настроение. Они с Асей дружили по-настоящему, это было понятно, вот только Марине хотелось большего. Это казалось всем очевидным. По-моему, Марине было жизненно необходимо отказаться от своих бессмысленных поползновений, но… в конце концов, если человеку хочется пострадать, то пусть мучает себя сколько угодно.

Клавдия. Клавдия работала официанткой то ли в ресторане «Мейерхольд», то ли в центре Мейерхольда. Простите, я как-то не вник. Может, это одно и то же? Часть ее выручки шла на нужды благотворительного фонда «Ночлежка». Клавдия любила умное кино, носила свободные платья с цветочным принтом (в духе семидесятых) и мечтала однажды поселиться в деревне. На эту тему у нас даже состоялся с ней спор.

– И что ты будешь делать в этой деревне? – спросил я ее как-то ночью, когда мы, прогуливаясь по центру, зигзагами, неторопливо шли в круглосуточный, чтобы купить воды.

Клавдия отвечала пространно, ссылаясь то ли на призвание человека к тишине и труду, то ли на слова великих людей – в основном умерших режиссеров, которых в конце жизни тянуло к земле, к полю и старческому покою. Наши разговоры с ней по большей части никуда не вели, к сожалению. Клавдия умела так широко развернуть свою мысль, что в ней терялись любые тезисы и аргументы. Она, как я думаю, еще искала себя. Во всяком случае, мне показалось, что жить в деревне ей на самом деле не хочется – или, что вероятнее, было еще рано.

Клавдия ходила на оратории «Страсти по Иоанну» и скидывала мне в телегу стихи Леонида Аронзона, которые называла «молитвенным кодом». С ней мы обсуждали Тарковского, африканское и индийское кино… Во всем этом я, правда, был плохо подкован. Что я мог посоветовать ей взамен? Ну, я рекомендовал посмотреть трилогию о мести Пак Чхан Ука… Мой любимый «Олдбой». Так и не знаю: посмотрела ли?

Клавдия была, как я думаю, чуть-чуть испорчена высокой культурой. Я же, чтобы вы понимали, в последнее время находился в периоде Сергея Есенина и Бориса Рыжего. То есть отдавал предпочтение искусству витальному, а не высокоинтеллектуальному. И своей спорной позицией я перед Клавдией бессовестно выпендривался.

Конечно, в коммуне на момент моего приезда жило куда больше людей, но описывать всех и сразу было бы преступлением по отношению к вам. Так что, пока я не увлекся чрезмерно подробными описаниями, я познакомлю вас с последними двумя ребятами. Да, Альбина и Ваня… куда же без них!

Два месяца спустя именно они придут провожать меня на Московский вокзал. И я, не сдержав эмоций, буду сморкаться во влажную салфетку. Тогда я, ведомый неясным романтическим чувством поеду в Тверь на встречу с Варварой… Это Альбина и Ваня, может быть, и из вежливости (а еще по старой коммунарской традиции – провожать уезжающих на вокзал) говорили мне: «Оставайся!» И я чуть не остался. Но поезд все-таки увезет меня в провинцию, где я потеряю все свои вещи (даже ноут и футболку с Гринчем, украденную на «Уделке»), устрою пьяный дебош в воровской общаге и загремлю в обезьянник.

11.

Вечер. Я сижу за столом, поедая спагетти с томатами, красной фасолью и смесью дешевых специй – рецепт, который, должен отметить, к концу моего пребывания будут называть не иначе как фирменным. Скольких коммунаров я накормлю своими спагетти по двадцать рублей порция!

Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что в первые дни я частенько что-то сжигал на плите. То яичницу, то кухонное полотенце… Конечно, случайно, и все же Ася Плакса не уставала на меня вопить: «Саша, ну пиздец! Моя сковородка! Ты испортишь! Пиздец!»

Но к описываемому моменту я был уже в приличной форме. Питерский хаос пошел мне на пользу… И вот я сижу. Ем. Тихий спокойный вечер в середине июля. На кухне семейная атмосфера. Марина, вдоволь насмотревшись своего Каца и немного перевозбудившись от политических новостей, загоняет вечную телегу, которой конца и края не видно. Ася, что-то возмущенно восклицая, гоняется за своим некастрированным котом Шлепой.

– Пиздец! Вы не видели Шлепу?

Кажется, Шлепу она чуть позже найдет под ванной, куда он, такой же дикий, как его хозяйка, неизменно лазал собирать пыль. Второе любимое Шлепино место – это дыра под холодильником. Третье – стеллаж для обуви в коридоре.

Напротив меня, в засиженном красном кресле восседает Вампир. Он жрет стыренные наггетсы, залитые банкой аджики пополам с кабачковой икрой. Все, конечно, подрезано в ближайшем «Диксоне»: ноль рублей порция. На вид блюдо напоминает кровавое месиво, зато замечательно пахнет. Обед хищника, не то что мои спагетти. Я-то на время (исключительно по причине отсутствия денег) был вынужден стать травоядным. Тогда я еще не был настолько охуевшим типом, чтобы нагло воровать. Побаивался поначалу, не скрою.

Сидим. Вдруг Вампир, взглянув на телефон, радостно вскрикивает:

– Ваня приехал! – И тут же, забыв про еду, вскакивает и несется открывать дверь.

На кухне объявляется парень с выкрашенными в красный вьющимися волосами, в долгополом бежевом легком плаще, с тонкими и правильными чертами лица. Кричащий лак на ногтях: красный и синий. Это Ваня, невысокий и симпатичный, настоящий питерский модник. Позже Гриша Шиз скажет мне, что Ваня, вообще говоря, дальний потомок Рюриковичей. С фантазией у Гриши был полный порядок, так что я в эту байку поверил сразу: вот Ваня, не пальцем деланный, а почти наследный князь. Ваня меня сразу очаровал. Из-за этого – я имею в виду, из-за моего повышенного внимания к Ване в первые дни, – у нас с ним возникнет небольшое и милое недопонимание на почве гендерных предпочтений. Ну, тут я сам виноват – чрезмерно увлекся запоздалыми экспериментами. Это любопытная, смешная и немного пикантная история, начавшаяся с совместного похода в гей-бар и завершившаяся, как мне кажется, приездом в коммуну вписочницы-вебкамщицы, с которой я чуть-чуть замутил… Ну, скоро узнаете (хотя тут мне придется опустить кое-какие подробности).

А пока Ваня, обнявшись со всеми, весело и не без гордости объявляет:

– За две недели в Москве я потратил пятьдесят рублей. Все воровал!

Как я выясню позже, в маргинальной коммунарской среде за Москвой давно и прочно закрепилось звание самого халявного города в стране. Действительно, думаю я теперь, умудренный опытом: в столичных магазинах все так зажрались, что за покупателями почти не следят. Даже отсматривать записи с камер московским охранникам лень. А в транспорте почти нет контроллеров, в отличие от того же Питера.

Ваня поселился в розовой комнате, ближайшей к кухне. Поначалу он подрабатывал в «Достависте», то есть как я гонял по заказам. Позже Ваня устроится в швейную мастерскую, его позовет туда Надя «с Сенной». Там же будут работать несколько других коммунаров, Ваниных друзей и подруг. Это, кстати, была своего рода традиция: когда кто-то находил приличное место для заработка, об этом месте начинала ходить слава, облетавшая питерские коммуны. Вскоре подтягивались остальные – и вот, совсем скоро швейный цех, или копировальный центр, или мелкая контора запривачивались (то есть захватывались) коммунарами.

Но тогда, в дни Ваниного приезда, постоянной работы у него не было. Помню, как он сидел на подоконнике и, вздыхая, размышлял вслух:

– Ну сейчас еще посижу… а потом возьму заказ за пятьсот рублей. Брать или не брать?

На днях Ваня собирался сходить в гей-бар, проходка в который стоила как раз пятьсот рублей. Услышав о таких деньжищах, которые платят за один заказ, я навострил уши. В плохие дни в «Яндекс-доставке», бывало, платили рублей восемьсот – за шесть или семь заказов.

– Конечно, бери! – воскликнул я. – А где столько платят?

Так, благодаря Ване, я узнал о «Достависте». Рекламить не собираюсь – этот сервис, как я пойму вскоре, тоже неплохо наживался на несчастных курьерах, – но тогда, в тот момент, для меня эта работа стала своего рода спасением.

Я выпросил у Вани его промокод: мне тут же на карту упала сотка, на которую я накупил еды в эконом-супермаркете «Семишагофф», а через пару дней за привод друга Ване пришли пятьсот рублей, которые тоже лишними не бывают. Словом, начиная с этого момента я получил возможность зарабатывать хотя бы что-то отдаленно приемлемое, а заодно худо-бедно помог Ване накопить на проходку в гей-бар.

Альбина приехала из Москвы приблизительно одновременно с наследным принцем древней династии. Но еще прежде чем я успел познакомиться с этим солнечным человеком, мне предстояло познать произведенный ею благотворный эффект на коммуну.

Как-то утром я, чуть-чуть раздраженный, что частенько бывало со мной по утрам, влетаю на кухню. Я предвкушаю обычный срачельник, неизменно царивший тут до приезда Альбины. Обычно коммунарская кухня представляла собой заваленную мусором помойку, сотворенную вписчиками, приехавшими погостить на день-другой (читай: потусить и съебаться). В раковине и вокруг нее – горы немытой посуды, оставленной неприспособленными к жизни зумерками. На черном столе – неубранное липкое месиво от съеденного руками арбуза (арбузы неизменно таскал Гриша Шиз – вроде такая традиция, положенная в стародавние времена, то есть в московской «Башне»). На полу под ногами – фантики, порванные пакеты, обертки…

Я вхожу на кухню и застываю на месте. Неожиданно вокруг меня ослепительная чистота. Пол помыт, на столе – ни пылинки. Вообще, ни следа обычного для коммунаров бардака. Даже в ванной, в которой наводить порядок мне казалось бессмысленным (двадцать моющихся помойных крыс в день – это не шутка), даже в ебаной ванной – прямо-таки подозрительный блеск. Ни одного волоска в сливе.

Альбина – рыжеволосая девочка, вся в непослушных кудряшках, светлая и улыбчивая – стоит ко мне спиной и домывает последнюю тарелку. Домывает, я подчеркну еще раз: за легионом несносных детей.

– Здесь… так чисто! – восклицаю я, прямо как в старой рекламе. Меня точно загипнотизировали. Я стою и не понимаю, что происходит. Спрашиваю очевидное: – Ты перемыла за всеми посуду?

Альбина смущается. Клянусь, так и было! Она выдает, будто бы извиняясь:

– Раньше мне было все равно. А теперь меня раздражает, когда неубрано. Смотреть тяжело.

Она намекает, что делает это исключительно для себя – мол, ей правда так проще. Я пребываю под впечатлением и тихонько, чтобы случайно чего-нибудь не испачкать, опускаюсь в кресло.

– Не надо за всеми мыть, Альбина! На шею сядут. Нужно людей заставлять: пусть сами убирают за собой.

– Людей невозможно заставить, – объясняет мне мудрая Альбина. – Попробуй заставить людей сделать то, чего они не хотят.

Действительно. Великая, честная и немного печальная мысль.

– Дай я домою! – кричу я почти агрессивно. Только что не вырываю тарелку из рук.

Альбина снисходительно объясняет, что уже все домыто. Последняя тарелка исчезает в шкафу. И тут же – в ритме вальса – едва отойдя от блестящей столешницы, она подхватывает огромный мешок с мусором и идет его выносить. Мои поползновения ей помочь пресекаются. Но уж в будущем я отыграюсь: когда будет возможность, пока Альбина не видит, я постараюсь подчищать очевидные бардаки и выносить мусор. На большее меня, лентяя, не хватало, но я стану делать хоть что-то: получается, из-за спокойствия Альбины. Хотя за вынос мусора мне буквально придется с ней драться. Почти как Егору – за фригу с бомжами.

Что-то изменилось с ее приездом. Я даже сейчас говорю не о чистоте на кухне. До этого момента, в свои первые дни, я все-таки стоял особняком: общался с людьми, но не подпускал их слишком близко. Может, сказывалось мое московское одичание, мое хикканское прошлое последних нескольких лет. Во всяком случае, перекинувшись с кем-нибудь из коммунаров парой фраз, я неизменно убегал в питерскую ночь. Убегал, когда бесконечный бессмысленный треп зумерков о жизни, анархии, психологических тестах о типе личности, философах-фашистах (и т.д. и т.п.) начинал меня раздражать. К тридцати годам даже такому долбоебу, как я, было очевидно, что в жизни нужно поменьше трепаться и больше делать. А в идеале – успевать все.

Помню даже свою злобную фразу, которую я, не удержавшись, выкрикнул как-то по возвращении с развода мостов.

Я, вернувшийся после смены, а потом и с ночной прогулки, застаю обычную картину: коммунары сидят на кухне и пиздят. Как будто за день даже не сдвинулись с места! В ответ на какое-то безобидное замечание Гриши Шиза (клянусь, даже не вспомню) я кричу что-то безумное:

– А мне вот нравятся питерские мосты! А кораблики, которые под ними плывут, мне не нравятся: от них много шума, от них исходит слишком много вульгарной музыки и криков людей. Другое дело – мосты. Мосты делают свою работу молча!

В общем, немного сорвался. Погорячился. Едкий получился намек. Ну и хуй с ним. Главное, что в первые дни в коммуне я, наслушавшись разглагольствовавших коммунаров и особенно вписчиков, нередко пропадал в каком-нибудь парке, где, когда оставались лишние деньги, пил под деревом пиво, читал книги или смотрел «Симпсонов». Или наскребал деньги на совсем дорогое для меня развлечение: кино. За первые две недели я пересмотрел в ближайшем кинотеатре «Художественный» все доступные хорроры – пять или шесть штук.

Да. Или сидел в парке, читал… И слушал, как за спиной постепенно, как будто вместе со мной, напивается веселая компания. Я был одновременно с ними, но и вместе с тем я был один. И меня все как будто устраивало. В том парке нередко кто-то играл на гитаре: пели Нойза3 («Устрой дестрой»), КиШа… Вот эту вот всю витальную пиздобратию. И мне было неплохо сидеть одному под деревом вдалеке… То есть так я думал. Получается, до приезда Альбины.

12.

Ладно, подозреваю, я вас уже утомил подробностями жизни в общаге (простите, в коливинге). Но мы наконец добрались до кое-чего интересного. Собирайтесь, мы дружной коммунарской оравой отправляемся в гей-бар!

Даже сейчас, когда я вспоминаю об этом, сидя в беседке на хуторе под Москвой, я угораю над тем, насколько исторический это был поход. Он, а также события нескольких последующих дней, определенно войдут в историю трех коммун. Я называю свою третью питерскую неделю «голубым периодом». Рассказываю о том, как Саша наконец-то решил влиться в коммунарскую жизнь, отправился на поиски папика, но вместо этого засмущал Антоху и влип в вебкамщицу из Москвы.

БАЛЛАДА ОБ ОБМАНЧИВОМ ПИДОРАСЕ (В ДЕВЯТИ НЕСКРОМНЫХ СТИХАХ).

Стих первый. Вечер пятницы. Выясняется, что вместе с Женей в гей-бар отправляются тусить ребята из трех коммун. Я напрашиваюсь пойти вместе с ними.

– Все, хочу всерьез подцепить богатого мужика! – говорю, прихорашиваясь на кухне. – А то я уже заебался. Вдруг меня там кто-нибудь угостит, в баре… и очнусь я уже где-нибудь на Лазурном берегу в компании заботливого папика?

– В тридцать лет это уже тебе, Саша, нужно быть папиком, – разбивает мои влажные мечты Марина.

– Нет-нет, все нормально, Саша, – успокаивает меня Ваня. – Давай, хочешь, сделаю блестки тебе на лице?

Прибежавший на кухню Гриша Шиз глядит на меня растерянно-встревоженно. Меня даже пробивает на смех: он правда в ахуе.

Глядя на то, как Ваня украшает свой нос блестками, я интересуюсь, переводя взгляд с Гриши Шиза на Альбину:

– Мне нужны блестки на лице?

– Конечно, Саша! Давай! – кричит Альбина и хохочет.

– Нет… Не надо, – бормочет Гриша Шиз.

Но, конечно, я уже в деле. «Какой смысл идти в гей-бар без блесток на лице?» Альбина мне отчаянно помогает: рекомендует сменить мои вечные спортивные штаны на джинсы в обтяжку, выгодно подчеркивающие подкачанные на курьерке формы. В Питер я, кстати, приехал всего с двумя парами штанов.

– Точно, – признаю я, переодеваясь у себя в комнате. – Товар нужно показывать лицом!

Надеваю черный худи с вырезами по бокам. Образ для похода в гей-бар готов.

Вампир тоже облачается в нескромный ночной наряд (кожанка с ремнями, выгодно подчеркивающая длинный оголенный торс). А Ваня взволнованно перебирает весь свой гардероб. Переживает!

Стеснительная Марина, которую я до этого видел исключительно в штанах и просторных футболках, красуется перед нами корсетом из секс-шопа. Но в последний момент она передумает и наденет поверх него ветровку. Напрасно мы пытались ее подбодрить. Ася Плакса, покрикивая в привычной манере («Пиздец! Пиздец!») прыгает в своем секси-топике, накидывает короткую черную куртку, наводит вечную суету… Милота и смех.

Пока я, сидя на кухне, нетерпеливо постукиваю по полу ногой, все принимаются тянуть время. Да я и сам начинаю немного переживать: не прилетит ли мне вдруг по лицу за блестки на лице? Все же такого я себе еще не позволял. Только Антоха, кажется, не готов к переменам в своем образе: он идет с нами, но даже не думает переодеваться. Ладно, мне же лучше: все богатые мужики будут моими!

– Вы такие смешные! – хохочет Альбина; она покатывается от смеха у стены при входе на кухню. – Как детишки! Вы детишки!

Стих второй. Мы наконец – на дворе уже ночь – выходим и дружной толпой несемся в сторону Лиговского проспекта, по пути затариваясь выпивкой в «РосАле». Антоха с присущей ему лаконичностью заявляет, что если наткнется на пидоров, то будет их гасить. Мы его осаждаем и предлагаем лучше загасить местных алкашей: их у «РосАла» хоть жопой жуй. Но, конечно, Антоха просто волнуется и гасить никого на самом деле не хочет.

Ася Плакса с Вампиром идут позади – то и дело останавливаются, чтобы пососаться. Иногда я бросаю на них завистливые взгляды. До этого дня между ними ничего не было, можете мне поверить. Свечку я, разумеется, не держал, но, подозреваю, что за дело взялись ночной Питер и алкоголь. А я-то, между прочим, уже хуй знает сколько ни с кем не сосался! «Ну все, – решаю, – пора кого-нибудь зацепить, иначе я окончательно ебнусь от недотраха».

По пути, может, от недостатка внимания в мою сторону, пристаю к Ване. Он смущенно идет по проспекту, вжав голову в плечи, и печально помахивает в свете уличных огней полами бежевого плаща. Я стараюсь его подбодрить:

– Все будет нормально. Ваня, мы всем сейчас кого-то найдем!

Ваня смущенно кивает. Я приблизительно понимаю, что его беспокоит: для него это всерьез, а не так, как для нас, – всего лишь невинное развлечение, опыт похода в гей-бар…

Спустя два часа бесцельных и пьяных блужданий (мы дважды заходим в круглосуточные за алко-добавкой), на Лиговском мы, «восстанцы», наконец-то сливаемся с такой же шумной толпой, идущей с «Сенной». Теперь нас около тридцати человек. Тут Егор и Диана, бритоголовая Надя, Василя и еще одна Ася (ее я буду звать Асей «с Сенной» – рыжая восемнадцатилетняя девочка в откровенном наряде). И еще целая куча малознакомых и совсем незнакомых мне людей.

Вскоре мы толчемся у входа в гей-бар. Выясняется, что мест НЕТ. Все занято. «Ну, это Питер, – думаю. – К гей-барам, как и к помойкам, выстраиваются длиннющие очереди». Здоровяк Егор жмет мне руку и с улыбкой протягивает бутылку со сладкой настойкой. Я, уже прилично накиданный пивом, пью все, что мне предлагают.

– Будет о чем написать, – смеется Егор.

– Дай-ка поправлю, – смеется Диана, поправляя мой макияж. Видно, блестки слегка потекли.

Какое-то время мы бесцельно торчим у входа в гей-бар. Садимся прямо на асфальт. Вот только рядом подозрительно грустный Ваня, и это немного портит настроение. Я развлекаю себя тем, что нескромно поглядываю на местную публику: у маленькой, почти неприметной двери под неоновой вывеской, на бордюре, кое-где вылезая на проезжую часть, качаются две дюжины нетрезвых парней и девчонок. Есть мужчины постарше, с аккуратно постриженными бородами, но мне они уже не особенно интересны – я пью. Дверь иногда открывается, хлопает, выпуская на Лиговский хрипы дребезжащей музыки, яркие вспышки стреляющего стробоскопа и пошатывающихся людей. Полтретьего ночи. Сколько тут ни сиди, а внутрь никак не попасть: внутри толкотня. На поребрике образуется своя тусовка избранных, не попавших в клуб лузеров.

Напротив меня приземляется Ася Плакса. Садится на корточки и пристально глядит на меня:

– Саша, ты гей? – спрашивает она без всякого вступления. В руках у нее пустая бутылка «Оболони». Она заявляет, что пьет только «Корону» и «Оболонь». Очевидно, сегодня не день для «Короны».

– Нет, я же тебе говорил.

Можно представить, о чем в этот момент думает Ася. Ведь она сидит сейчас у входа в гей-бар напротив писателя из Москвы с блестками на лице и в зауженных джинсах.

Тут же, пока я удивленно смотрю на нее, откуда-то сзади ко мне подлетает возбужденный парень, пытается подхватить меня под мышки и, пробежав мимо, – в сторону стоявшего рядом такси – оборачивается и весело кричит:

– Не сиди на асфальте, все отморозишь! – машет мне рукой и с улыбкой до ушей запрыгивает в машину.

К несчастью, он не слишком похож на папика, которого я искал.

– Ну и как тебе чувство, – бормочет Ваня, – когда тебя пытаются зацепить?

– Нормально, – говорю я, обдумываю и добавляю: – Здорово.

Стих третий. Ловить нечего. Мы отчаливаем от гей-бара. По пути Антоха находит у помойки почти новые кроссы: «Найк Айр». Он объясняет, что они топ, но брать почему-то не спешит. Недолго думая, их беру я.

И вот я иду по центру Питера, ведомый шумной оравой зумерков. Стоило мне на секунду отвлечься, а Вампир уже переключился с Аси Плаксы на рыжую Асю-с-Сенной: вовсю катает ее на спине. Егор снимает все на пленочную камеру – хочет смонтировать фильм для будущих поколений. Взгляните на это безумное племя – у вас, вероятно, запестрит в глазах: от разноцветных волос, от кричащих нарядов, от агрессивного макияжа, от боевой расцветки диких племен… Тридцать помойных крыс выбрались на гулянку! За неимением других вариантов (гей-бар ведь, к моему величайшему сожалению, забит под завязку), направляемся в «Ионотеку».

В одной руке у меня бутылка сладкой настойки, выданной Егором (к ней я периодически прикладываюсь), в другой руке – кроссы, которые я намереваюсь продать на «Авито». Иду, счастливый и пьяный. С блестками на лице.

Охранник при входе в «Ионку» с немного очумевшим видом интересуется:

– Откуда вас столько? Откуда вы такие взялись?

Мы выстраиваемся в очередь и проходим внутрь.

А дальше все как в тумане. Ася Плакса, кажется, зажигает танцпол. Во всяком случае, там, в этой толкотне, на танцполе трясется в конвульсиях какая-то высокая, похожая на нее девушка. Кто-то из пьяных нефоров лезет на сцену, начинается вакханалия. А большинство наших ребят смущенно курсирует по маршруту «второй этаж-туалет-курилка». Вскоре я тоже обнаруживаю себя, чуть смущенного, в курилке. Четыре часа утра – или около того. Я пускаю слюни и безбожно абьюзю Асю-с-Сенной: на ее кожаной мини-юбке развязался шнурок, и мы с Ваней типа помогаем его завязать. Сказывается долгое одиночество и вынужденное воздержание. К тому же папика я так и не нашел!

Едва ворочающимся языком пытаюсь завести разговор, но Ася-с-Сенной то ли меня сливает, то ли просто сильно пьяна… Ваня, к счастью, в «Ионке» немного развеселился, а вот Марина, так и не осмелившаяся снять куртку и предъявить публике свой отвязный корсет, осуждающе глядит на нас, напивающихся, со стороны и гундит о своем. С полчаса все собираются отчаливать (ленивая болтовня в духе: «пора идти… да, наверно, мы пойдем до «Сенной»…»). Но уходить то ли никто не решается, то ли уже не способен подняться с барного стула. А я, резко протрезвев, ухожу один – побежденный, но все же не перешедший границ. Притворяющийся, что мне на все похуй, но в целом довольный.

– Марина, тащи «восстанцев» домой! – говорю я ей; надо же мне притвориться, что все ок. – Ты не пила! Проследи, чтобы все дошли.

Марина не хочет никого тащить: ей ответственность ни к чему. Она выглядит печальной и очень уставшей. Ну и похуй. По пути к площади Восстания я прибиваю еще одну – купленную уже на последние деньги – бутылку.

Стих четвертый. Следующие несколько дней я, врываясь после работы на кухню, интересуюсь исключительно местоположением Антохи. Потому что он мне очень нужен – без него я буквально теперь как без рук. Мучаю себя ночами, говорю себе: «Мне очень нужен Антоша!» Спрашиваю, натыкаясь на многозначительные взгляды коммунаров:

– А где Антоша? Мне нужен Антоша.

Мне, переглядываясь, отвечают:

– Он на работе…

Или:

– Его еще нет… Потерпи, Саша. Антоша скоро придет.

– Очень жаль! – вздыхаю я. – Мы нашли с ним кроссы, я думал их толкнуть на «Авито», только нужно понять, что это за модель. Антоша, кажется, разбирается. Мы бы пополам поделили, все-таки он их первый увидел.

«Ага, ага, именно за этим Антоша тебе и нужен!» – думают коммунары. А я, думающий исключительно о деньгах, которых у меня опять нет, все еще ничего не понимаю.

Кроссы я, к слову, так и не продал. Наверно, так и стоят у двери при входе в мою комнату. Если их не выбросили.

Стих пятый. 27 июля на «Восстания» приезжает девятнадцатилетняя девочка из Москвы, Полина. Она вписывается на четыре дня.

Я, вернувшийся со смены пораньше, сижу на кухонном подоконнике. Редактирую первую главу «В ярости и под солью» и бросаю ровно один взгляд в сторону Полины. Она сидит за столом напротив Гриши Шиза и переводит ему деньги за вписку.

В этот момент я занят делом, поэтому особенно ее не разглядываю, но все-таки подмечаю, что Полина, фитоняшка, одета во что-то вызывающее: грудь только чудом (или его отсутствием) не вываливается из кричащего золотистого топа. Еще на Полине не менее кричащая мини-юбка.

С моего места, с вершины моего подоконника, открывается исчерпывающий вид на всю кухню. Сейчас тут присутствуют гости коммуны: как минимум четверо мужиков. Это к Антохе пришли два его друга (Боря Жожин, студент-биоинженер, живущий в институтской общаге, и гитарист… как же его?). Ребята вовсю пялят на Полину, но скромно жмутся к стене… На кухне из-за этого какая-то зловещая тишина – не эротическая, но спермотоксикозная. Я вижу и шевелюру Гриши Шиза, на удивление робко склонившего голову перед вписчицей. Полина сама подсказывает ему, сколько ей нужно платить:

– Если в день по пятьсот рублей, то на четыре дня… Это получается…

Я забираю свой ноут (работать в такой обстановке кажется невозможным) и иду к себе в комнату. Времени в эти дни у меня совсем нет, а проблемы с отсутствием денег давят так сильно (особенно после всех этих гулянок), что я вынужден просить у матери три тысячи рублей, чтобы внести обязательный платеж по кредиту. Нетерпеливо жду роялти за книгу, он должны прийти со дня на день. Мне тут не до девочек-вписочниц. Впрочем, я беру Полю на заметку и думаю: «Ладно, если выпадет случай… Только если выпадет случай».

Три следующих дня я потею под палящим питерским зноем, а по утрам, перед сменой, и вечером после работы редактирую два своих текста. Выясняется, что «Нигиль», как и «В ярости и под солью», тоже нуждается в срочных, хоть и мелких правках.

С Полиной в эти дни мы не пересекаемся – у нас, так сказать, несовпадение по графику. Единственное, что я неизменно замечаю, когда ухожу на работу и когда с нее прихожу, это ее белоснежные туфли на высокой, вульгарно-высокой, шпильке – у входной двери. На контрасте с кучей обуви, сваленной коммунарами в коридоре, туфли Полины напоминают то ли белого лебедя в сточной канаве, то ли шлепок зубной пасты на изрисованной плитке в ванной комнате на «Восстания».