Читать книгу Академия Забытых Истин. Дарк-академия - Сергей Чувашов - Страница 1

ЧАСТЬ I: ПРИБЫТИЕ В АКАДЕМИЮ

Глава 1: Врата знаний

Дождь стучал по крыше старого экипажа неумолчным мерным стуком, словно отбивая последние секунды прежней жизни. Запотевшее стекло скрывало пейзаж за окном, превращая шотландские холмы в размытую акварель серых и зелёных пятен. Виолетта Грей прижала ладонь к холодному стеклу, пытаясь стереть конденсат. Её отражение – бледное лицо с тёмными глазами, слишком простые, хоть и аккуратные, одежды – казалось здесь чужеродным, случайным мазком на полотне, написанном для кого-то другого.

Экипаж резко качнулся, выбираясь на более крутой подъём. Кучер что-то крикнул сквозь шум ливня, и Виолетта инстинктивно вгляделась вперёд. И тогда она увидела его.

Академия Вердант.

Она возникла из тумана и дождя внезапно, как сон наяву. Не замок – собор из тёмного, отсыревшего камня, впившийся остроконечными шпилями в низкое свинцовое небо. Готические арки и стрельчатые окна, увенчанные горгульями, чьи очертания терялись в серой пелене. Огни в редких окнах казались не тёплыми огоньками, а холодными, блуждающими огнями болот – маяками не для гостеприимства, а для предостережения. Воздух, проникший сквозь щель в дверце, пах не просто сыростью, а мхом, старым камнем и чем-то ещё… чем-то металлическим, почти как запах озонированного воздуха перед грозой, но глубже, древнее.

Сердце Виолетты учащённо забилось – не от восторга, а от трепета, граничащего с благоговейным ужасом. Вот оно. Врата в её будущее, в мир знаний, о которых она лишь читала в потрёпанных книгах из публичной библиотеки. Место, которое должно было стать её спасением, её трамплином. Почему же оно смотрело на неё сверху вниз с таким безразличным, каменным величием?

Экипаж остановился у массивных дубовых ворот, украшенных коваными чёрными узорами, напоминавшими то ли сплетения корней, то ли застывшие всполохи молний. Швейцар в ливрее, несмотря на ливень, вышел с невозмутимым лицом и открыл дверцу. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по её скромному чемодану и простому плащу. В нём не было открытой грубости, лишь абсолютная, ледяная отстранённость. Он видел таких сотни. Приезжих. Выскочек. Временных.

– Мисс Грей, – произнёс он, не спрашивая. Голос звучал ровно, без интонаций. – Вас ожидают в приёмной декана. Пожалуйте.

Её ноги, онемевшие от долгой дороги, ступили на вымощенный булыжником двор. Дождь немедленно принялся хлестать её по лицу, а ветер норовил вырвать зонт, который ей выдали в дилижансе. Она прошла под аркой ворот, и её охватила тишина. Не полная, а приглушённая – шум дождя отдалился, превратившись в далёкий рокот, а вместо него в ушах зазвучало собственное учащённое дыхание и эхо её шагов по каменным плитам вестибюля.

Внутри было не светлее, чем снаружи. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, который не могли разогнать даже массивные железные люстры с тускло горящими свечами. Воздух был пронизан запахом старого дерева, воска для полов и пыли веков – пыли, которая казалась не просто скоплением частиц, а плотным слоем забытых слов, невыученных уроков и нерассказанных историй. На стенах висели портреты суровых мужчин и женщин в старинных одеждах. Их глаза, написанные с мастерством, граничащим с колдовством, следили за ней с каждого полотна. Основатели. Покровители. Блэквуды, Ван Дерлинги, Моргенштерны.

По коридорам с достоинством и тихой, уверенной беседой проходили студенты. Девушки в изящных платьях, юноши в безупречных костюмах. Их смех был сдержанным, взгляды – быстрыми и всевидящими. Виолетта поймала на себе несколько таких взглядов – любопытных, изучающих, а затем мгновенно отведённых, как от чего-то несущественного или неприличного. Она почувствовала, как её собственное простое платье внезапно стало на два размера больше и невыносимо грубым на ощупь. Она была пятном на безупречном гобелене их мира.

Швейцар привёл её к тяжёлой дубовой двери с латунной табличкой. «Декан. Приёмная». Постучав, он беззвучно растворился в полумраке коридора, оставив её одну перед массивным полотном дерева.

Виолетта сделала глубокий вдох, пытаясь заглушить комок нервов в горле. Она поправила воротник, смахнула мокрую прядь волос со лба. Она заслужила своё место здесь. Её ум, её результаты, её неугасимая жажда знаний открыли эти врата. Камень и холодные взгляды не могли отнять это у неё.

Она протянула руку к дверной ручке. В последний момент её взгляд упал на пол у ног. Между плитами, в узкой щели, рос крошечный, почти невидимый сорняк, пробивающийся к скупому свету из высокого окна. Хрупкий, упрямый, чужой. Она на мгновение задержалась на нём взглядом.

Затем повернула ручку и переступила порог.

Глава 2: Наследник тьмы

Библиотека Академии Вердант была не комнатой, а миром. Миром, заключённым в камень, стекло и кожу. Сводчатый потолок терялся где-то в вышине, поглощённый тенями, которые не смели развеять даже лучи слабого послеполуденного солнца, пробивавшиеся сквозь витражи. Они окрашивали мраморный пол в кроваво-красные, сапфировые и ядовито-зелёные пятна. Тишина здесь была иной – не отсутствием звука, а густым, осязаемым веществом, состоявшим из шелеста страниц, скрипа перьев, сдержанных вздохов и веса тысячелетий, давивших с полок.

Виолетта шла между бесконечными рядами стеллажей, её пальцы почтительно скользили по корешкам фолиантов. Здесь пахло знанием. Настоящим, древним – смесью старой бумаги, переплетённой кожи, сухих трав и той особой пыли, что выпадает только с книг, которые не просто читают, а изучают. На мгновение она забыла о холодных взглядах в столовой, о шёпотах за её спиной на лекции по древней истории. Здесь она была дома. Здесь слова и идеи ценились выше титулов.

Она искала трактат по сравнительной лингвистике, который упомянул профессор. Полки уводили вглубь, в самый сердцебиенный мрак библиотеки. И вот она нашла его – массивный том в тёмно-коричневом переплёте, стоявший на самой верхней полке. Виолетта встала на цыпочки, но её пальцы лишь скользнули по резному обрезу.

– Позвольте.

Голос прозвучал прямо у неё за спиной, тихо, но так чётко, что она вздрогнула и едва не выронила взятые с полки книги. Он не был громким, но он разрезал тишину библиотеки, как лезвие.

Прежде чем она обернулась, мимо неё протянулась рука – длинные пальцы в безупречно белой манжете, без единого намёка на усилие сняли нужный том с полки. Только тогда Виолетта подняла взгляд.

Он был высоким, одетым с той небрежной, стоической безупречностью, которая стоила целого состояния. Тёмные волосы, идеально уложенные, холодные серые глаза, которые рассматривали её не как человека, а как интересный, но в конечном счёте незначительный экспонат. Себастьян Блэквуд. Его фамилию она уже слышала – в почтительных шёпотах, в перечислении имён основателей на мраморной плите в вестибюле. Наследник.

– Ваша книга, – произнёс он, протягивая ей фолиант. Его голос был вежливым. Чересчур вежливым. В нём не было ни капли тепла, только отточенная, ледяная учтивость, которая отдаляла больше, чем открытая грубость.

– Спасибо, – сказала Виолетта, принимая книгу. Их пальцы не соприкоснулись. Он этого не допустил.

– Новенькая. Стипендиатка, – констатировал он, не спрашивая. Его взгляд скользнул по её скромному платью, задержался на отсутствии даже намёка на фамильный герб или драгоценности. – Вы несколько… заблудились. Зал начального курса находится у входа.

В его словах не было прямой насмешки. Была лишь непоколебимая уверенность в том, как устроен мир. Ей – место среди вводных учебников. Ему – здесь, в святая святых, среди фолиантов, которые, как она внезапно поняла, могли быть старше её родного города.

– Я именно там, где мне нужно быть, – ответила Виолетта, заставляя свой голос звучать твёрже, чем она чувствовала. – «Сравнительный анализ пракритских диалектов в раннесредневековых манускриптах» вряд ли относится к программе начального курса.

На его безупречном лице что-то дрогнуло. Не удивление, а скорее лёгкое, холодное любопытство, как если бы учёный увидел, как лабораторная мышь неожиданно решила сложную головоломку.

– Осмелюсь предположить, что профессор Лангли переоценил подготовку аудитории, – сказал Себастьян. – Но, разумеется, кто я такой, чтобы оспаривать… энтузиазм новоприбывших.

Из-за соседнего стеллажа раздался сдержанный, но отчётливый смешок. Двое студентов, наблюдавших за сценой, быстро отвели взгляды, когда Виолетта посмотрела на них. В их глазах читалась не просто насмешка, а нечто более знакомое и горькое – презрение. Презрение к той, кто осмелилась пересечь невидимую, но нерушимую линию. Она была нарушителем спокойствия их упорядоченного, изолированного мира.

Жаркий комок возмущения подкатил к её горлу. Себастьян всё ещё смотрел на неё своим ледяным, оценивающим взглядом. Он был не просто высокомерен. Он был частью самой архитектуры этого места – таким же каменным, холодным и непреодолимым, как стены академии.

– Ваше предположение, мистер Блэквуд, основано на предрассудке, а не на факте, – выпалила она, сжимая тяжёлый фолиант в руках. – Может быть, вам стоит потратить меньше времени на сортировку людей по полкам и больше – на чтение этих книг. Некоторые из них, уверяю вас, содержат идеи куда более революционные, чем присутствие здесь кого-то без титула.

Наступила секунда абсолютной тишины. Даже шелест страниц вокруг замер. Студенты у соседнего стола замерли, ожидая реакции. Себастьян не нахмурился, не улыбнулся. Он лишь чуть склонил голову, как фехтовальщик, отмечающий неожиданный выпад противника.

– Очаровательно, – произнёс он наконец, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое – тонкая, острая как бритва насмешка. – Дилетантский пыл. Он обычно гаснет после первого же экзамена. До тех пор, мисс Грей, наслаждайтесь… книгами. Только будьте осторожны. Некоторые знания не предназначены для каждого. Они могут обжечь.

Он отступил на шаг, его тень скользнула по полу, на мгновение поглотив одно из цветных пятен от витража. Затем он развернулся и растворился между стеллажами, бесшумный и неоспоримый, как призрак.

Виолетта осталась стоять, чувствуя, как дрожь от этой стычки бежит по её спине. Она победила? Сомневалась. Она лишь врезалась в стену, и стена даже не дрогнула. Но она и не отступила.

Взгляды окружающих студентов, всё ещё прилипшие к ней, говорили яснее слов: она сделала хуже. Она привлекла внимание. Не просто как новенькая, а как скандал, как проблема.

Она прижала тяжёлый фолиант к груди, как щит. Запах старой бумаги и кожи теперь казался горьковатым. Себастьян Блэквуд был прав в одном – здесь были знания, которые могли обжечь. И она, сама того не зная, только что ступила к самому их краю.

Глава 3: Запретная секция

Тишина в глубинах библиотеки была иного качества. Здесь, вдали от главного зала с его длинными читальными столами и скрипучими лестницами, воздух становился гуще, тяжелее, словно впитывал не только звуки, но и сам свет. Виолетта шла вдоль ряда, помеченного латинской буквой «Χ», её шаги заглушались толстым, тёмным ковром. Она искала комментарии к одному малоизвестному византийскому трактату, но нумерация полок, казалось, подчинялась какой-то своей, запутанной логике.

Именно тогда её взгляд упал на переплёт. Между «Хрониками Карпатских княжеств» и сухим фолиантом по ксилографии XV века стояла книга без названия на корешке. Только странный, вытисненный золотом символ, напоминавший глаз, внутри которого был заключён треугольник. Любопытство, всегда её движущая сила, оказалось сильнее. Она потянула книгу на себя.

Раздался тихий, но отчётливый щелчок – не от полки, а от самой стены. Каменная панель слева от неё, которую она принимала за глухую, дрогнула и беззвучно отъехала в сторону на несколько дюймов, открыв чёрный, узкий проём.

Виолетта замерла, сердце застучало в висках. Тайная дверь. Её дыхание стало поверхностным. Прежде чем успела одуматься, прежде чем включился голос разума, шепчущий «нельзя», её рука уже отодвинула панель дальше. Она скрипнула на скрытых петлях, пропуская её внутрь.

Запах ударил в нос первым – смесь плесени, старого пергамента, ладана и чего-то металлически-сладкого, вроде запаха крови, но не совсем. Помещение было крошечным, больше походило на нишу, чем на комнату. Здесь не было окон, только тусклая, мерцающая магия шаровидного светильника, прикованного цепью к потолку. Его свет был неестественным, зеленоватым.

И книги. Они стояли не на полках, а лежали в беспорядке на грубом каменном столе, на полу, некоторые – раскрытые, как если бы их только что изучали. Их переплёты были из странных материалов: то ли потемневшая кожа с едва уловимым, пугающим узором, то ли дерево, то ли металл, покрытый патиной. Названия и надписи были сделаны на языках, которых она не знала, или же использовали алфавиты, вызывавшие инстинктивную дрожь. «De Occulta Philosophia», «Clavis Alchimiae», «Libri de Tenebris». Оккультизм. Алхимия. Запретные науки, о которых лишь намёками перешёптывались на лекциях по истории магии.

Она подошла к столу, почти не дыша. Раскрытая книга лежала под светильником. На странице был изображён сложный, многослойный круг – пентакль, испещрённый символами и письменами. Чернила казались не просто чёрными, а имели странный, перламутровый отлив, меняющийся при движении. Она протянула палец, не касаясь, следя за изгибами линий. В ушах зазвучал низкий гул, словно от далёкого колокола.

– Я бы не советовал.

Голос раздался прямо у неё за спиной, в самой двери. Спокойный, но натянутый, как тетива. Виолетта вздрогнула так сильно, что чуть не сбила со стола стакан с застывшими на дне тёмными кристаллами. Она обернулась.

Себастьян Блэквуд стоял в проёме, заполняя его собой. Его обычно безупречное лицо было бледнее обычного, а в серых глазах бушевало что-то новое – не холодное презрение, а тревога. Глубокая, подлинная тревога.

– Что вы здесь делаете? – прошептала она, больше от неожиданности, чем от гнева.

– Следил за вами, – ответил он откровенно, не сводя с неё взгляда. Его глаза скользнули по раскрытой книге, и он чуть заметно содрогнулся. – После нашей… беседы было ясно, что ваше любопытство не знает границ. Но даже я не предполагал, что вы найдёте эту дверь так быстро. Или что она для вас откроется.

– Что это за место? – спросила Виолетта, её собственный голос звучал приглушённо в тесном пространстве.

– Могила для неосторожных умов, – резко сказал он. Он сделал шаг вперёд, и его движение было на удивление стремительным. Он захлопнул книгу на столе, как если бы запирал клетку с диким зверем. – Библиотека Верданта старше, чем кажется. Некоторые её… коллекции не предназначены для студентов. Особенно для тех, кто не знает правил.

– Правил? – выдохнула она, оглядывая мрачную нишу. – Это знания. Их нельзя просто запереть.

– Можно и нужно, – парировал он. Теперь его голос звучал жёстко, почти жестоко. – То, что лежит здесь, мисс Грей, – не знание в том смысле, как вы его понимаете. Это не формулы и не исторические факты. Это приманка. Яд. Они не учат – они соблазняют. И расплата за такой урок всегда взимается с души, а не с кошелька.

Он взял её за локоть – его пальцы были холодны даже через ткань платья. – Вам нужно уйти. Сейчас же.

– Вы пугаете меня, – сказала она, но не отдёрнула руку. Её взгляд упал на другую книгу, на обложке которой был вытиснен символ, похожий на тот, что она видела снаружи – глаз в треугольнике. – Это символ Общества? Общества Вечного Познания?

Себастьян замер. Его пальцы слегка сжали её локоть. В его глазах вспыхнула вспышка чего-то почти панического, но он мгновенно погасил её.

– Вы уже слишком много знаете для своего же блага, – прошептал он так тихо, что слова едва долетели до неё. – И говорите о вещах, имена которых не стоит произносить вслух в этих стенах. Академия Вердант построена на традициях, мисс Грей. И некоторые из этих традиций темнее ночи. Они не для таких, как вы. Чистых. Наивных.

«Наследник тьмы». Слова из плана лекции по генеалогии внезапно всплыли в её памяти. Она смотрела на него – на этого холодного, высокомерного аристократа, который сейчас стоял перед ней, бледный и напряжённый, пытаясь вытолкнуть её из скрытой комнаты. Он не просто предупреждал из чувства превосходства. Он боялся. Боялся за неё?

– А для кого они? Для вас? – спросила она прямо.

Тень промелькнула по его лицу. Горечь. Усталость, которой не должно было быть у юноши его лет.

– Для тех, кто рождён в этой тьме, – сказал он наконец. – И кто обречён в ней остаться. Теперь идёмте. И забудьте этот путь. Забудьте эту дверь. Если вы дорожите своим умом, а в особенности – своей душой.

Он вывел её обратно в коридор, и каменная панель закрылась за ними с тихим, но окончательным щелчком. Символ-глаза на корешке той книги теперь казался обжигающим пятном в её памяти. Себастьян отпустил её руку и отступил на шаг, его маска безупречного равнодушия уже наползала обратно, но трещина была видна.

– Ещё один подобный промах, мисс Грей, – сказал он ледяным тоном, но его взгляд избегал её глаз, – и я не смогу гарантировать вашу безопасность. В Академии есть правила, которые нарушают только однажды.

Он развернулся и ушёл, его шаги не издавали звука на ковре.

Виолетта осталась стоять у полки с литерой «Χ», дрожащими руками прижимая к груди учебник по византийской истории, который она изначально искала. Запах плесени и ладана всё ещё витал в её ноздрях. Она смотрела на каменную стену, теперь снова безупречно гладкую и цельную.

Забудьте, сказал он.

Но как можно забыть дверь, которую уже открыл? Как можно вычеркнуть из памяти вид знания, которое обещает всё и, как шепчет голос в голове, требует взамен ничего, кроме смелости взять его? Себастьян Блэквуд, наследник тьмы, только что показал ей, что самые опасные тайны академии охраняются не замками, а предупреждениями. И она внезапно поняла, что для неё, девушки, которой всегда было мало доступных знаний, предупреждение звучало как самый волнующий пригласительный билет.

Глава 4: Первая смерть

Утро началось с шёпота.

Он висел в воздухе столовой, пронизывая привычный гул бесед и звон фарфора. Шёпот не о политике или учёбе, а о чём-то приглушённом, остреньком, запретном. Виолетта, сидя одна у окна, с трудом различала обрывки: «…в своей комнате…», «…утром нашли…», «…никто не ожидал…». Она видела, как студенты наклонялись друг к другу, их глаза блестели от возбуждения, смешанного со страхом. Элитная скука была внезапно разорвана.

Официальное объявление прозвучало на собрании перед первой лекцией. Декан, сухопарый мужчина с лицом, высеченным из гранита, стоял на кафедре в главном зале. Его голос был ровным, как поверхность пруда в безветренный день.

– С глубокой скорбью сообщаю, что Эдгар Вэнс, студент четвёртого курса отделения классической философии, скоропостижно скончался прошлой ночью, – произнёс он. Никакого трепета, только формальная тяжесть. – Предварительное заключение указывает на сердечную недостаточность. Несмотря на юный возраст, такие трагедии, увы, возможны. Академия оказывает всю необходимую поддержку семье покойного. Занятия продолжаются по расписанию.

Сердечный приступ. У двадцатиоднолетнего, здорового, как все знали, юноши, капитана фехтовальной команды. В зале пробежал недоверчивый гул, но его быстро подавили ледяные взгляды профессоров, стоящих вдоль стен.

Виолетта чувствовала, как у неё в животе всё сжалось. Что-то было не так. Эта безупречная, отполированная версия не сходилась.

Настоящая история просочилась позже, через трещины в фасаде. Её принёс запыхавшийся студент-первокурсник с бледным лицом, который, казалось, жаждал поделиться ужасом, чтобы самому не сойти с ума. Он говорил быстро, таясь за колонной в коридоре:

– Его нашёл слуга, когда не явился на утреннюю тренировку… Он лежал на полу… не в постели. И… и на нём… – парень замялся, глотая воздух.

– Что? На нём что? – тихо спросила Виолетта.

– Знаки. На коже. На груди и на… на веках. Как будто нарисованы, но не чернилами. Будто… выжжены изнутри. Странные завитки. Никто таких не видел.

Символы. Словно молот ударил её по памяти. Зеленоватый свет в тайной нише. Перламутровый отлив чернил на странице алхимического трактата. Глаз в треугольнике.

Весь день академия жила в странном раздвоении. На поверхности – уроки, лекции, приглушённые голоса. Под поверхностью – бурлящий поток слухов, испуганных взглядов, брошенных через плечо в пустые коридоры. Администрация действовала с железной эффективностью: комнату Эдгара опечатали, его личные вещи упаковали, несколько студентов, живших на одном этаже, были «приглашены на беседу» и вернулись неразговорчивыми и ещё более бледными.

К вечеру уже говорили исключительно о «трагической случайности». О символах – шептались, но уже с меньшей уверенностью, как о плоде испуганного воображения.

Виолетта не могла заставить себя поверить. Она стояла у высокого окна в своей скромной комнате в башне для стипендиатов и смотрела, как сумерки окутывают готические шпили. Где-то там, в другом крыле, была запечатанная дверь, за которой умер молодой человек со знаками на коже. Знаками, которые, она была почти уверена, не были ни татуировкой, ни бредом.

Её мысли вертелись вокруг каменной ниши в библиотеке. «Могила для неосторожных умов», – сказал Себастьян. Что, если Эдгар Вэнс был слишком любопытным умом? Что, если он наткнулся на что-то, что не должен был видеть?

Она вспомнила холодную тревогу в глазах Блэквуда, когда он вытаскивал её оттуда. Он знал. Он знал, на что способны эти книги, эти традиции.

Вечером, в почти пустой библиотеке (многие предпочли остаться в своих комнатах), она снова оказалась у ряда с литерой «Χ». Каменная стена была немой и гладкой. Она провела ладонью по холодной поверхности, ища щель, защёлку – ничего. Дверь исчезла, или же она сама не могла найти ключ.

– Ищете продолжение?

Голос заставил её вздрогнуть. Себастьян стоял в нескольких шагах, прислонившись к стеллажу. Он не выглядел удивлённым. Он выглядел… усталым. Тени под его глазами казались глубже в тусклом свете ламп.

– Вы слышали о Эдгаре Вэнсе? – спросила она прямо, не отвечая на его вопрос.

– Вся академия слышала, – сухо отозвался он.

– Официальную версию – да. А что вы слышали на самом деле? О символах?

Его лицо застыло. – Вам не следует интересоваться этим, мисс Грей. Это не ваше дело.

– Когда в месте, где ты живёшь и учишься, кто-то умирает при странных обстоятельствах, это становится делом каждого, – парировала она, чувствуя, как гнев поднимается в ней, заглушая страх.

Себастьян нахмурился. Он огляделся по сторонам – библиотека была практически пуста. Затем он шагнул ближе, понизив голос до опасного шёпота.

– Слушайте внимательно. Эдгар Вэнс интересовался вещами, которые выходят за рамки учебной программы. Он задавал вопросы. Слишком много вопросов. Теперь он мёртв. Официальная версия удобна для всех. Для семьи, для академии, для… тех, кто следит за порядком. – Он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным. – Если у вас есть хоть капля инстинкта самосохранения, вы примете эту версию. Вы забудете о символах. Вы сосредоточитесь на своих занятиях. И вы никогда, слышите меня, никогда не попробуете снова найти эту дверь.

– Вы угрожаете мне? – выдохнула она.

– Я пытаюсь уберечь вас от того, чтобы вас нашли утром с тем же выражением пустого ужаса на лице, что был на лице Эдгара, – резко сказал он. В его голосе прозвучала грубая, неприкрытая правда. – В Академии Вердант знания имеют свою цену. Иногда эту цену платят кровью. Не делайте себя следующей валютой.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез между тёмными стеллажами.

Виолетта осталась одна, прижимаясь спиной к холодным камням стены, за которой, она знала, скрывался мир запретных тайн. Сердечный приступ. Удобная, аккуратная ложь. Но ложь, прошитая страхом в голосе наследника самой этой тьмы.

Она посмотрела на свои руки. Чистые, без единого знака. И впервые за всё время пребывания в академии она почувствовала не просто отчуждение, а настоящую, леденящую опасность. Она пахла не плесенью старых книг, а свежей землей на только что засыпанной могиле. И Виолетта поняла, что не сможет просто принять эту ложь и забыть.

Первая смерть прозвучала как похоронный колокол. И она боялась, что он отбивает обратный отсчёт помощника до следующей.

Глава 5: Общество избранных

Приглашение прибыло на третий день после смерти Эдгара Вэнса. Оно лежало на подносе из чернёного серебра, который принес в комнату Себастьяна безмолвный слуга в ливрее с вышитым на груди символом – тем самым глазом в треугольнике. Конверт был из плотного, цвета слоновой кости пергамента, запечатанный каплей тёмно-бордового сургуча. Оттиск печати был сложным, многослойным: наружное кольцо с латинской надписью «Scientia Sub Umbra» – «Знание под сенью», а в центре – стилизованная сова, держащая в когтях ключ и свиток.

Себастьян взял конверт пальцами, которые чуть дрогнули. Он знал, что это. «Орден Полуночи». Миф среди студентов младших курсов, открытый секрет для избранных старшекурсников, путь для немногих, рождённых в нужных семьях. Приглашение было не честью – оно было неизбежностью. Для Блэквуда дорога в общество была предопределена кровью и традицией.

Он вскрыл печать. Текст был лаконичным и исполненным скрытого смысла: «Мистер Себастьян Блэквуд приглашается предстать перед Собранием в Ночь Прозрения, когда луна достигнет зенита. Явиться в восточное крыло, Зал Молчания. Vestis mentem tegit». («Одеяние скрывает разум» – пароль, он же предупреждение). Ни подписи, ни даты. Но он знал – сегодня.

Виолетта узнала об этом случайно. Вернее, её насторожила неестественная тишина, опустившаяся на общежитие старших курсов после ужина, и вид двух высоких фигур в тёмных плащах, бесшумно скользивших по дальнему коридору. Инстинкт, тот самый, что заставлял её рыться в запретных книгах, теперь вёл её по пятам за тайной.

Она шла на почтительном расстоянии, пользуясь глубокими тенями, которые отбрасывали готические арки. Они привели её в восточное крыло – редко посещаемую часть академии, где находились закрытые коллекции и залы для особых мероприятий. Массивная дверь в «Зал Молчания» была приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить узкую полоску тусклого, колеблющегося света. Оттуда доносился низкий, монотонный гул голосов.

Сердце колотилось где-то в горле. Виолетта огляделась – в коридоре было пусто. Она прижалась к холодной стене рядом с дверью и заглянула в щель.

Зал был огромным и почти тёмным. Единственный свет исходил от тринадцати чёрных свечей, расставленных по кругу на каменном полу. Их пламя отбрасывало гигантские, пляшущие тени на стены, покрытые фресками, изображавшими аллегории Науки и Тайны. В центре круга стоял Себастьян. Он был в простом чёрном одеянии, похожем на монашескую рясу, что резко контрастировало с его обычной безупречной одеждой. Его лицо в мерцающем свете казалось высеченным из мрамора – непроницаемым.

Вокруг него, также в чёрных одеяниях, стояли двенадцать фигур. Студенты старших курсов, профессора – она узнала суровые лица некоторых из них. Они образовывали живое кольцо. Один из них, высокий мужчина с седыми висками (профессор алхимии Торн), вышел вперёд. В руках он держал чашу из тусклого металла и тонкую стилусообразную иглу.

– Sebastian Blackwood, filius tenebrarum, sanguis antiquus, – начал он ритмично, его голос звучал как скрежет камня. – Ты стоишь на пороге. Дверь открыта для тех, чья кровь помнит. Но память должна быть подтверждена знанием. Знанием, что жжёт.

Профессор Торн опустил иглу в чашу, а затем быстрым, точным движением нанёс ею на тыльную сторону руки Себастьяна символ. Тот даже не дрогнул. Виолетта присмотрелась – знак был сложным, переплетением линий, и… знакомым. Очень знакомым. Вариация тех завитков, что, по слухам, были на коже Эдгара Вэнса. Но здесь чернила (или что-то иное) светились тусклым багровым светом, словно раскалённые угли под пеплом.

– Печать вопрошания, – провозгласил Торн. – Носи её, пока не найдёшь ответ. Или пока ответ не сожжёт тебя.

Затем ритуал сменился. Участники начали медленное, круговое движение вокруг Себастьяна, напевая на забытом языке что-то, что больше походило на заклинание, чем на гимн. Воздух в зале, казалось, сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Свечи вспыхнули ярче, их пламя вытянулось в тонкие синие языки. Виолетте показалось, что тени на стенах ожили, извиваясь в такт пению.

Она видела, как Себастьян стоит в эпицентре этого медленного вихря, его глаза закрыты, челюсть сжата. На его обычно холодном лице читалась не концентрация, а борьба. Как будто внутри него что-то сопротивлялось происходящему.

Ритуал длился недолго. Пение стихло, движение прекратилось. Профессор Торн вновь подошёл к Себастьяну и накрыл его помеченную руку куском чёрного шёлка.

– Initum est. Начало положено. Орден Полуночи признаёт тебя, Себастьян Блэквуд. Помни: то, что даётся под сенью, принадлежит тени. Никогда не ищи полуденного света для наших дел.

Собрание стало расходиться так же тихо, как и собралось. Свечи были задуты одна за другой, погружая зал в кромешную тьму. Виолетта отпрянула от двери, прижавшись спиной к стене, стараясь слиться с камнем. Она слышала тихие шаги, скользящие мимо, но никто не вышел в её коридор. Они, казалось, растворились в самой тьме восточного крыла.

Через несколько минут из двери вышел один Себастьян. Он был один. Его чёрное одеяние было снято, он снова был в своём обычном костюме, но казался другим. Более отстранённым. Более… тяжёлым. Он поднял руку и посмотрел на тыльную сторону, где под манжетой, как знала Виолетта, скрывался светящийся символ. Он сжал руку в кулак, как бы пытаясь сдержать боль или сам знак.

Затем он повернул голову и посмотрел прямо в ту глубокую тень, где пряталась Виолетта. Не улыбнулся, не нахмурился. Его взгляд в полумраке был подобен взгляду с той фрески в зале – знающим и пустым одновременно. Он смотрел на неё несколько секунд, будто давая понять, что знает. Всегда знал.

Не сказав ни слова, он развернулся и пошёл прочь, его шаги эхом отдавались в пустом коридоре.

Виолетта осталась одна в холодной темноте, дрожа от увиденного. Ритуал. Символы. «Орден Полуночи». Это было не просто элитарное общество. Это была структура, обряд, традиция. И смерть Эдгара Вэнса теперь обретала новый, куда более зловещий контекст. Он «интересовался вещами». Задавал вопросы. А «Орден»… орден давал ответы? Или заставлял молчать?

Себастьян был теперь частью этого. «Начало положено». Глядя на его удаляющуюся спину, Виолетта впервые с абсолютной ясностью поняла, что стоит по разные стороны невидимой, но реальной границы. Он был внутри тени. А она, со своим дилетантским пылом и опасным любопытством, всё ещё смотрела на неё извне. И вопрос был только в том, поглотит ли её эта тень, или же она найдёт способ осветить её – даже если это будет последним, что она сделает.

Глава 6: "Профессор Моргенштерн"

Лекции по философии в Академии Вердант проходили не в обычной аудитории, а в круглом зале под куполом, расписанным фресками падших ангелов, несущих факелы знаний в глубины преисподней. Свет падал сверху через матовое стекло, создавая ощущение, что слушатели находятся на дне колодца, ведущего к самому небу – или в обратном направлении.

Виолетта заняла место на одной из задних скамей, всё ещё находясь под впечатлением от ночного ритуала. Тени в углах зала казались ей теперь живее, а тихий шёпот студентов – полным скрытых смыслов.

Тишина воцарилась сама собой, без призыва. В зал вошёл он.

Профессор Альбрехт Моргенштерн. Он не был старым, но казался вне времени. Его движения были плавными и экономичными, как у хищника, экономящего силы. Тёмные, с проседью волосы были откинуты назад, открывая высокий лоб и проницательные глаза цвета старого янтаря. Он носил не профессорскую мантию, а безукоризненный тёмно-серый костюм, из кармашка которого выглядывал шёлковый платок цвета кровяного рубина.

– Границы, – начал он без преамбулы, его голос был низким, бархатным и заполнял зал без малейшего усилия. – Всё, что мы есть, и всё, чем мы можем стать, заключено между ними. Границы тела. Границы разума. Границы дозволенного.

Он обвёл взглядом аудиторию, и его глаза, казалось, на мгновение задержались на Виолетте. Не изучающе, как у других, а узнающе. Как будто он читал её имя в каком-то списке задолго до сегодняшнего дня.

– Но что такое граница для ищущего ума? – продолжил он, начиная медленно ходить по кругу. – Преграда? Или… приглашение? История помнит тех, кто видел в стене не тупик, а дверь. Дверь, для которой нужно лишь найти правильный ключ. Или… создать его.

Лекция не была похожа на обычный урок. Моргенштерн не излагал теории – он вёл слушателей по краю пропасти, показывая им бездну возможного. Он цитировал алхимиков и оккультистов с той же лёгкостью, что и классических философов. Говорил о «трансмутации свинца реальности в золото истины», о «жертве невежества на алтаре познания». Его слова были полны образов, захватывающих и опасных. Виолетта ловила себя на том, что затаила дыхание, забыв делать записи. Он говорил о жажде знания как о самой чистой силе во вселенной – силе, оправдывающей средства для её утоления.

После лекции студенты толпились вокруг кафедры, задавая вопросы. Виолетта собиралась уйти, когда его голос окликнул её, разрезая общий гул:

– Мисс Грей. Останьтесь на мгновение.

Она обернулась. Моргенштерн стоял у своего пюпитра, убирая бумаги. Другие студенты, бросив на неё завистливые или удивлённые взгляды, понемногу рассеялись.

– Ваши работы по истории оккультных наук, которые вы сдавали профессору Лэнгли… они попадались мне на глаза, – сказал он, приближаясь. Его взгляд был тёплым, одобрительным. – Нестандартный подход. Смелый синтез идей. В вас чувствуется… неутолимая жажда. Редкое качество в наши дни, когда большинство довольствуется тем, что им подают на серебряном блюде.

– Спасибо, профессор, – осторожно ответила Виолетта, польщённая, но настороженная. Его комплимент был точен – он говорил о её внутреннем двигателе, а не о заученных фактах.

– Жажда – хороший слуга, но опасный хозяин, – продолжил он, его голос стал задумчивым. – Она может привести к источникам, от которых другие бегут. Или заставить пить из чаш, которые другие считают отравленными. Вам знакомо это чувство, не так ли? Ощущение, что за привычной реальностью скрывается нечто большее. Паутина смыслов, доступная лишь тем, кто осмелится потянуть за правильную нить.

Он говорил почти как о посвящённом. Виолетта кивнула, не в силах солгать.

– Академия Вердант, – сказал Моргенштерн, понизив голос до доверительной беседы, – была основана не для того, чтобы беречь старые истины, а для того, чтобы открывать новые. Даже если они… пугают неподготовленный ум. Возможно, вам стоит подумать о спецкурсе. У меня есть небольшая, частная группа студентов. Мы исследуем как раз те самые… пограничные вопросы.

Это было лестное предложение. Слишком лестное для студентки-первокурсницы, да ещё и стипендиатки.

– Я подумаю, профессор, – сказала она.

– Пожалуйста, подумайте, – его улыбка была обаятельной, но в уголках янтарных глаз таилась глубокая, нечитаемая глубина. – Такие умы, как ваш, не должны довольствоваться крохами со стола. Они рождены, чтобы сидеть за ним.

Он кивнул и вышел из зала, оставив после себя лёгкий шлейф запаха – старых книг, дорогого табака и чего-то ещё, горьковатого, вроде полыни.

Виолетта ещё несколько минут стояла в опустевшем зале, пытаясь осмыслить встречу. Его слова звучали как признание, как ключ, предложенный к двери, которую она отчаянно пыталась найти.

Она вышла в коридор и чуть не столкнулась с Себастьяном. Он, казалось, ждал её, прислонившись к стене напротив двери. Его лицо было напряжённым.

– Он говорил с тобой, – констатировал Себастьян. Это был не вопрос.

– Да. Предлагал спецкурс, – ответила Виолетта, всё ещё под впечатлением.

Себастьян резко выпрямился. В его глазах вспыхнуло что-то острое, почти паническое.

– Откажись.

– Что?

– Откажись от его предложения. Не ходи на его занятия. Не принимай от него книг. Ничего, – слова сыпались из него быстро, тихо, с несвойственной ему страстностью.

– Но почему? Он один из самых блестящих умов в академии! Он…

– Он самый опасный человек в этих стенах, – перебил её Себастьян. Он шагнул ближе, понизив голос до ядовитого шёпота. – Ты видишь обаяние, блеск эрудиции. Я вижу то, что стоит за этим. Моргенштерн не просто учит философии. Он вербует. Он ищет умы, достаточно голодные, чтобы проглотить любую наживку, и достаточно наивные, чтобы не разглядеть крючка. Твой ум для него – редкий деликатес, Виолетта. Свежий, незамутнённый, полный огня. Идеальная глина для лепки.

– Ты говоришь о нём так, будто он монстр, – прошептала она.

– Нет, – Себастьян покачал головой, и в его глазах мелькнула тень того самого ритуала. – Монстры просты. У них клыки и когти. Моргенштерн… он сложнее. Он предлагает тебе всё, чего ты хочешь: знание, признание, силу. Он просто не скажет тебе цену, пока не станет слишком поздно для отказа.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде впервые не было холодного презрения. Было отчаяние.

– Ты не хочешь слушать меня – это твоё право. Но запомни: когда он снова заговорит с тобой о «пограничных вопросах», спроси себя – на чью сторону этой границы он пытается тебя перетащить? И готово ли твоё «я», то, что ты есть сейчас, пережить этот переход.

Он развернулся и ушёл, оставив её одну в холодном коридоре.

Виолетта смотрела ему вслед. Слова Моргенштерна горели в её сознании, как обещание. Слова Себастьяна обвивались вокруг них, как ледяные цепи предостережения.

Она стояла на распутье. Один путь сулил свет познания, признание, возможность наконец-то дотянуться до тех тайн, что манили её с самого детства. Другой – сулил лишь туман, недоверие и холодную изоляцию.

Но в глубине души, там, где жил тот самый ненасытный инстинкт, она уже знала, что приманка, брошенная профессором Моргенштерном, была слишком совершенна, чтобы от неё просто так отказаться. И это пугало её больше всего.

Глава 7: Ночные исследования

Тишина ночной библиотеки была иного порядка. Днём её нарушали шаги, шёпот, скрип перьев. Ночью же она становилась абсолютной, густой, как смола, нарушаемая лишь редким потрескиванием догорающих поленьев в огромном камине и биением собственного сердца. Именно в этой тишине, под охраной теней, Виолетта чувствовала себя в относительной безопасности, чтобы изучать то, что днём привлекло бы слишком много внимания.

Она сидела в нише у высокого окна, заваленного книгами. Это были не те запретные фолианты из скрытой секции – попасть туда она пока не рискнула. Но и обычный библиотечный фонд Академии Вердант хранил достаточно отголосков тайн. Она отыскала труды по средневековой символике, исторические хроники основания академии, мемуары бывших студентов с намёками на «особые традиции». И везде, как узор на ковре, проступали те же мотивы: бессмертие, цена познания, элитарность знания.

Перед ней лежал раскрытый трактат XVII века «Speculum Umbrarum» («Зеркало Теней»), посвящённый аллегорическим толкованиям древних ритуалов. На полях чьей-то рукой, давно выцветшей, были сделаны пометки. Одна привлекла её внимание: «Vera initiatio non in luce, sed in obscuritate cordis fit» – «Истинное посвящение совершается не на свету, а во тьме сердца». Рядом был нарисован крошечный, едва заметный символ. Пентакль с глазом в центре.

Виолетта замерла. Она достала из складок платья клочок пергамента, на который ещё после смерти Эдгара Вэнса по памяти набросала завитки, описанные свидетелем. Она положила его рядом с книгой. Сходство было не буквальным, но структурным. Тот же язык линий, та же скрытая геометрия. Она не была экспертом, но её интуиция, та самая, что вела её сквозь лабиринты знаний, кричала: это часть одного целого.

– Я предупреждал, что любопытство к подобным вещам может обжечь.

Голос прозвучал так тихо, что она сначала подумала, что это её собственная мысль. Но нет. Он исходил из темноты между стеллажами.

Себастьян вышел на свет от камина. Он был без верхней одежды, в белой рубашке с расстёгнутым воротом, и выглядел необычайно усталым. Тени под глазами казались глубже, а в самом взгляде не было привычной ледяной брони. Была лишь усталая настороженность, как у человека, который слишком долго нёс тяжёлую ношу.

– Как долго вы наблюдали? – спросила Виолетта, не в силах скрыть дрожь в голосе от неожиданности.

– Достаточно, чтобы понять, что мои предостережения падают на благодатную, но совершенно глухую почву, – сказал он, приближаясь. Его взгляд скользнул по раскрытой книге, по её зарисовке, и что-то в его лице сжалось. – Вы сопоставляете. Опасно.

– Опасно знать? Или опасно видеть связь? – Она не отводила взгляда, чувствуя, как страх сменяется вызовом.

– Опасно складывать пазл, половину деталей которого вам нарочно скрыли, а вторая половина – отравлена, – резко парировал он. Но в его голосе не было злобы. Была усталая откровенность. Он потянул к себе стул из-за соседнего стола и сел напротив, будто тяжесть наконец пересилила гордость. – Вы думаете, вы первая, кто пытается это понять? Эдгар Вэнс тоже сопоставлял. Он начал с безобидных исторических справок и закончил… тем, чем закончил.

Виолетта почувствовала, как у неё похолодели пальцы. – Вы знаете, что с ним случилось на самом деле.

Он не ответил сразу. Смотрел на колеблющееся пламя в камине. – Я знаю, что он перестал быть осторожным. Задавал вопросы не тем людям. Искал ответы в местах, куда ему был закрыт путь. В Академии Вердант у каждого знания есть свой хозяин. И хозяева не любят, когда в их владениях рыщут воры.

– Хозяева? Вы об «Ордене Полуночи»? – спросила она прямо, глядя на его руку, где под манжетой скрывалась печать.

Себастьян вздрогнул, но не стал отрицать. – Орден – лишь видимая часть айсберга. Надводная, респектабельная. Клуб для избранных наследников, где им читают лекции о долге, традиции и умеренности в познании. – Он горько усмехнулся. – Но айсберг имеет основание. Глубокое, тёмное, холодное. И оно не имеет ничего общего с умеренностью.

– Общество Вечного Познания, – прошептала Виолетта, вспоминая слова из плана лекций и обрывки слухов.

Он кивнул, почти невесомо. – Они существуют столько же, сколько сама академия. Профессора, деканы, некоторые из самых влиятельных выпускников. Их цель… – он запнулся, подбирая слова, – не просто знание. Это слишком мелко. Их цель – трансценденция. Преодоление всех границ: тела, времени, морали. И для своих экспериментов им нужны ресурсы. Талантливые умы. Чистая энергия. Жизненная сила.

Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые читался неподдельный страх. Не за себя. – Моргенштерн – не просто член общества. Он один из его столпов. Возможно, самый древний. Его интерес к вам – не академический. Вы для него – идеальный кандидат. Яркий, голодный, изолированный ум, за который некому заступиться. Идеальный сосуд для… наполнения. Или для жертвоприношения. В их философии разница часто стирается.

Виолетта слушала, и мир вокруг неё медленно менялся. Стены библиотеки, эти хранилища знаний, теперь казались ей стенами гигантской лаборатории, а книги на полках – каталогами экспериментов. Она почувствовала тошнотворный приступ страха, но вместе с ним – жгучую, почти яростную решимость.

– Почему вы говорите мне это? – спросила она тихо. – Вы же предупреждали меня молчать, забыть, не лезть.

Себастьян опустил взгляд на свои руки. – Потому что я вижу в вас то же, что увидел в вас Моргенштерн. Огонь. Только он хочет его контролировать и использовать. А я… – он поднял на неё глаза, – я устал наблюдать, как этот огонь гасят. Одну за другой. Как Вэнса. Как других, о которых вы даже не слышали. Я родился в этой тьме, Виолетта. Я приучен к ней. Но это не значит, что я хочу в ней жить вечно. Или смотреть, как она поглощает таких, как вы.

Это было признание. Хрупкое, опасное и абсолютно искреннее. Они сидели друг напротив друга, разделённые столом, но впервые – не баррикадой. Их объединяло знание об опасности, нависшей над ними обоими, хоть и по разным причинам.

– Что нам делать? – спросила она.

– «Нам»? – Он усмехнулся беззвучно. – Пока ничего. Вы должны быть осторожнее, чем когда-либо. Играйте роль послушной, увлечённой студентки. Примите, если предложит, спецкурс Моргенштерна – отказ вызовет больше подозрений. Но будьте как сталь: твёрдой снаружи и холодной внутри. Не позволяйте его словам проникнуть в вас. Не верьте ни одному обещанию. А я… – он тяжело вздохнул, – я попытаюсь узнать больше. Изнутри. О том, что они планируют. О следующем… ресурсе.

Он встал, его тень снова удлинилась, накрывая её зарисовки. – Сожги это, – кивнул он на клочок пергамента. – И никогда не делайте таких записей снова. Память – самое безопасное хранилище. Или самое опасное, в зависимости от того, кто в ней роется.

Он повернулся, чтобы уйти, но Виолетта окликнула его:

– Себастьян.

Он остановился, не оборачиваясь.

– Спасибо. За предупреждение. На этот раз настоящее.

Он лишь слегка кивнул и растворился в темноте библиотеки, оставив её наедине с трепещущим светом огня и страшной, новой реальностью, в которой они с Себастьяном Блэквудом, наследником тьмы, стали невольными союзниками против тени, породившей его самого.

Глава 8: Вторая жертва

Осень в Шотландии не умирала, а растворялась. Утро пришло не со светом, а с густым, молочным туманом, впустившим холод в самые тёплые комнаты и мысли. Академия проснулась под звук колокола, но пробуждение было тяжёлым, будто после дурного сна.

Шёпот начался раньше, чем в прошлый раз. Он полз по каменным коридорам вместе с туманом, обволакивая студентов ещё до завтрака. «С ней…», «…опять…», «…символы…». Не нужно было имени. Все понимали, о ком речь.

Люсиль де Валуа. Студентка третьего курса, отделения древних языков. Отличница с безупречными манерами, наследница старинного, хоть и обедневшего, рода. Её нашли в своей комнате в общежитии для девушек из благородных семей. Официальное объявление, сделанное тем же гранитным деканом в той же переполненной аудитории, было выверенной копией прошлого: «Трагическая случайность… внезапная остановка сердца… наши соболезнования семье».

Но на этот раз шёпот не стихал. Его нельзя было задавить ледяными взглядами. Ибо на этот раз было больше свидетелей. Служанка, обнаружившая тело, выбежала в коридор с таким криком, что его услышали на всём этаже. И она говорила. Говорила о том, как Люсиль лежала на полу в центре комнаты, а не в постели. О том, что её прекрасные светлые волосы были распущены и образовывали неестественно правильный круг вокруг головы. И о знаках. Багровых, будто прожигающих кожу изнутри, на её ладонях и на лбу. Символы. Такие же, как у Эдгара. Или почти такие.

Виолетта слушала эти обрывки, стоя в толпе в главном зале. Она чувствовала, как холод проникает ей под кожу, глубже костей. Это не было совпадением. Это был узор. Ритуал. И они, все они, были частью этого узора – либо жертвами, либо наблюдателями, либо молчаливыми соучастниками.

Она искала глазами в толпе и нашла его. Себастьян стоял у колонны, немного в стороне. Его лицо было бледным, но не от страха, а от холодной, сконцентрированной ярости. Он смотрел не на декана, а куда-то поверх голов, будто видел не эту аудиторию, а другую, скрытую за ней. Их взгляды встретились на мгновение, и в его глазах она прочитала то же самое, что кипело в ней: Хватит.

Они встретились час спустя в самом безлюдном месте, какое только могли найти, – в заброшенной оранжереи за восточным крылом. Стекло было покрыто пылью и паутиной, воздух пах сырой землёй и тлением. Здесь их точно никто не услышит.

– Два, – сказал Себастьян без предисловий. Он стоял, скрестив руки, глядя на мёртвый куст какого-то тропического растения. – За две недели. Оба отличника. Оба проявляли нестандартный интерес к… специфическим темам. Вэнс изучал историю алхимических обществ Европы. Люсиль де Валуй писала работу о сакральной геометрии в раннехристианских апокрифах.

– Их убрали, – тихо сказала Виолетта. Она не спрашивала. Она констатировала. – Потому что они узнали что-то? Или потому что они были… «ресурсом»?

– Возможно, и то, и другое, – ответил Себастьян. Он повернулся к ней, и в его глазах горела решимость, которую она раньше не видела. – Официальная версия будет работать и дальше. Родители издалека, влияние академии, деньги… Но третья смерть вызовет уже не шёпот, а крик. Даже если его подавят, внимание привлечётся. Я думаю, они сделают паузу. Уйдут в тень, чтобы переждать. А значит, у нас есть время. Мало, но есть.

– Чтобы сделать что? – спросила Виолетта. – Мы не можем пойти к декану или в полицию. Они уже всё решили.

– Мы можем сделать то, чего не сделали Вэнс и Люсиль, – сказал Себастьян. Его голос стал твёрдым, почти жёстким. – Мы можем расследовать. Систематично. Осторожно. Но вместе. У вас есть то, чего нет у меня: свежий взгляд, интуиция постороннего, доступ к кругам, которые меня сторонятся. У меня есть то, чего нет у вас: доступ к архивам «Ордена», знание семейных связей, понимание того, как они мыслят.

Он сделал паузу, изучая её лицо. – Это опасно. Не просто неприятно. Смертельно опасно. Если нас поймают… – Он не стал договаривать.

– Нас найдут с теми же символами, – закончила за него Виолетта. Она почувствовала, как в горле пересыхает, но кивнула. – Я всё равно не могу просто сидеть и ждать, станет ли Моргенштерн предлагать мне спецкурс или сразу перейдёт к… более практической части. Я должна что-то делать.

– Хорошо, – сказал Себастьян. Не «отлично», не «прекрасно». Просто «хорошо», как констатацию тяжёлого, но необходимого решения. – Тогда вот правила. Мы не записываем ничего. Мы не обсуждаем это нигде, кроме как здесь или в других, заранее оговорённых, абсолютно безопасных местах. Мы не действуем в одиночку. И самое главное: мы никому не доверяем. Ни единой душе. Понятно?

– Понятно, – ответила Виолетта. Она вдруг осознала, что стоит в заброшенной оранжерее с наследником древнего рода, с человеком, который ещё неделю назад смотрел на неё с ледяным презрением, и они только что заключили опасный пакт. Мир перевернулся с ног на голову.

– Первый шаг, – сказал Себастьян, понизив голос, хотя вокруг никого не было. – Нужно узнать больше о самих символах. Официальные книги ничего не дадут. Но в библиотеке есть… каталоги. Составленные не библиотекарями. Я попробую достать один. Вам же нужно узнать всё, что возможно, о Люсиль. С кем она общалась, что читала в последнее время, о чём говорила. Её соседки по комнате, подруги. Девушки иногда больше доверяют… чужакам вроде вас, чем таким, как я.

В его словах не было обиды, лишь констатация факта социального барьера, который теперь работал на них.

Виолетта кивнула. У неё уже крутилась в голове мысль о Милли, тихой девушке с их курса, которая иногда бросала на неё жалостливые взгляды в столовой.

– А что с Моргенштерном? – спросила она. – Он уже подходил ко мне вчера после лекции. Спросил, подумала ли я о его предложении.

Себастьяна лицо окаменело. – Примите. Но будьте пустой скорлупой. Слушайте, кивайте, делайте вид, что впитываете. Но не задавайте глубоких вопросов. Не проявляйте слишком много понимания. Идеализируйте, но оставайтесь наивной. Для него вы должны быть глиной, а не готовой скульптурой. Это даст нам время.

Он взглянул на пыльное окно, сквозь которое пробивался тусклый свет. – Нам нужно идти. По отдельности. Мы не должны быть замечены вместе без причины.

Он направился к выходу, но Виолетта окликнула его.

– Себастьян. Почему… почему ты решил рискнуть? Ты же мог просто наблюдать со стороны, как всегда.

Он остановился, не оборачиваясь. Плечи его были напряжены.

– Потому что я устал быть частью машины, которая перемалывает таких, как вы, – сказал он тихо. – И потому что следующей может стать не просто студентка-отличница. А потом… кто знает, может, и я сам стану для кого-то удобным «ресурсом», когда перестану быть полезным наследником. – Он обернулся, и в его взгляде была та самая тьма, о которой он говорил, но теперь в ней мерцала искра сопротивления. – Это не благородство, Виолетта. Это расчёт на выживание. И, возможно, месть.

Он вышел, растворившись в тумане за стеклянной дверью.

Виолетта осталась одна среди запаха тления и пыли. Вторая жертва. Не конец, а начало. Начало охоты, где они с Себастьяном были одновременно и охотниками, и дичью. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как страх смешивается с адреналином, создавая горьковатый, металлический привкус решимости на языке. Они будут расследовать. Они найдут правду. Или умрут, пытаясь.

Глава 9: Семейные тайны

Убежищем на этот раз стал старый павильон для наблюдения за звёздами на самой окраине академического парка. Круглое каменное здание с откидным куполом давно не использовалось – современные телескопы стояли в новой обсерватории. Здесь пахло пылью, охлаждённым камнем и одиночеством. Полуразрушенные ступени вели на небольшую смотровую площадку, откуда открывался вид на тёмную чащу леса и туман, цеплявшийся за холмы. Это было место вне времени, вне академии – идеальное для разговоров, которых не должно было быть.

Они пришли сюда порознь, как договаривались. Виолетта нашла Себастьяна уже наверху, он стоял, опираясь руками о холодный парапет, и смотрел в густеющие сумерки. При её появлении он не обернулся, лишь слегка кивнул.

– Ты что-то узнал? – спросила она, прислоняясь к стене рядом.

– Фамильные архивы Блэквудов хранятся не в общем доступе, – начал он тихо, как будто разговаривая сам с собой. – Но некоторые вещи… они передаются не на бумаге. Их шепчут по наследству. Как проклятие.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Виолетта ждала.

– Академия Вердант была основана не просто как место знаний, – сказал он наконец. – Она была основана как убежище. Убежище для тех, кто практиковал искусства, ставшие слишком опасными или слишком… заметными для внешнего мира. Алхимия, некромантия, попытки постичь ткань самой реальности. Мои предки, Блэквуды, были среди этих беглецов. Не просто основателями. Стражами. Их роль заключалась в том, чтобы хранить баланс. Сдерживать самые тёмные изыскания внутри этих стен и не давать им вырваться наружу.

Он горько усмехнулся.

– Красивая легенда, не правда ли? На деле всё было проще. Они стали тюремщиками, а потом – надзирателями. А когда надзиратели видят, какую власть дают заключённым знания, рано или поздно они сами становятся заключёнными. Или их палачами.

Он повернулся к ней, и в его глазах, отражавших последний свет заката, плавала древняя усталость.

– «Общество Вечного Познания»… оно не возникло позже. Оно было с самого начала. Академия – всего лишь его фасад, его лаборатория и его кладбище. Блэквуды всегда были его частью. Наша кровь, наша «сила», как они это называют, – это не благословение. Это печать. Печать согласия. Заплатив ею, мы получаем привилегии, доступ, власть. Но цена – душа. И обязанность передать это проклятие дальше. Я – последний прямой наследник. Последнее звено в цепи, которое должно или принять правила, или… разорвать её.

Виолетта слушала, заворожённая и испуганная. Его слова складывались в картину, которая объясняла всё: его холодность, его знание, его страх, его ярость. Он был не просто аристократом. Он был заложником традиции, старше его на столетия.

– А Моргенштерн? – тихо спросила она.

– Моргенштерн старше, – сказал Себастьян, и в его голосе прозвучало почтительное отвращение. – Гораздо старше. В архивах есть упоминания о профессоре с таким именем в конце XVII века. И в середине XVIII. Он не просто член Общества. Я подозреваю, что он один из его создателей. Его цель… она не в простом бессмертии. Она в апогее. В становлении чем-то большим, чем человек. И для этого ему нужны особые «ингредиенты». Сильные души. Незаурядные умы. Такие, как ты.

Последние слова он произнёс с такой горечью, что Виолетте стало не по себе.

– Почему я? – выдохнула она. – Я ведь никто. У меня нет древней крови, нет титула…

– Именно поэтому, – резко оборвал он. – Ты чиста. Не отягощена договорами и долгами, как я. Твой талант – дикий, естественный, неискажённый. Для таких, как он, ты – редкий артефакт. Первозданная сила. В алхимии ценнее всего именно первоматерия, не затронутая чужим воздействием. Ты и есть эта первоматерия, Виолетта.

Он назвал её по имени. Впервые. Без холодного «мисс Грей». Звучало это как признание и как приговор одновременно.

Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев внизу. Затем Виолетта заговорила, глядя на свои руки, на которых не было ни печатей, ни знаков.

– Моя мать была акушеркой, – начала она негромко. – А отец – переплётчиком. Они не были богаты, но наша маленькая квартирка в Эдинбурге всегда была полна книг. Папа приносил домой старые, полуразрушенные тома и давал им новую жизнь. А мама… мама знала травы, умела снимать головную боль настоями, успокаивала младенцев. Люди шептались, что у неё «дар». Что она видит больше, чем другие.

Она подняла глаза на Себастьяна.

– Когда мне было десять, она тяжело заболела. Врачи разводили руками. Но однажды ночью она позвала меня, взяла за руку и сказала: «В мире есть узор, Виолетта. Скрытый за повседневностью. Некоторые могут его почувствовать. Ты – одна из них. Не бойся его искать. Но помни: узор может быть красивым, а может – смертельным. Всегда смотри, куда ведёт нить». На следующее утро её не стало.

Виолетта сглотнула комок в горле.

– Отец умер от горя через два года. Меня растили книги из его мастерской и странное ощущение, что мама была права. Что за обычными вещами есть… ещё один слой. Когда я увидела объявление о стипендии в Академии Вердант, я поняла – это шанс. Шанс найти ту самую нить, о которой она говорила. И я её нашла. Только это оказалась не нить, а паутина. И я уже запуталась в ней.

Они стояли рядом в сгущающихся сумерках, двое людей с бездной между их мирами, которую теперь перекидывал хрупкий мостик взаимного откровения. Он – наследник проклятой крови, обязанный продолжать традицию, которую ненавидит. Она – сирота с даром, пришедшая за знанием и попавшая в ловушку.

– Моя мать тоже умерла молодой, – неожиданно сказал Себастьян, и его голос дрогнул. – Официально – от чахотки. Но в семье говорят, что она пыталась… очистить нашу кровь. Найти способ разорвать договор. И за это заплатила. Моргенштерн был её наставником.

Это признание было страшнее всех предыдущих. Виолетта инстинктивно протянула руку, едва не коснувшись его, но остановилась. Он заметил этот жест и на миг в его глазах мелькнуло что-то неуверенное, почти беззащитное.

– Значит, мы оба… – начала она.

– Мы оба потеряли из-за этого места тех, кого любили, – закончил он. – И теперь мы оба в его пасти. Просто с разных сторон.

Он оттолкнулся от парапета, выпрямился, снова собирая вокруг себя рассыпавшуюся на мгновение броню.

– Теперь ты понимаешь, с чем имеешь дело. Это не детективная история. Это война. Война с тенью, которая питалась поколениями таких, как мы. И у нас нет армии. Только мы вдвоём и правда, которая, возможно, убьёт нас раньше, чем мы успеем её рассказать.

– Но мы попробуем, – сказала Виолетта. Не вопросом. Утверждением.

Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, и в углу его губ дрогнуло что-то, почти не похожее на улыбку.

– Да. Мы попробуем.

Спускаясь по тёмной винтовой лестнице павильона, они шли не порознь, а почти рядом. Молчание между ними уже не было враждебным или неловким. Оно было общим. Наполненным тяжестью услышанного и хрупкой надеждой на то, что в этой тьме, наконец, у каждого появился кто-то, кто понимает.

Семейные тайны перестали быть только их личным грузом. Теперь это был общий багаж, общее оружие и общая уязвимость. И в мире Академии Вердант, где каждый секрет был валютой, а доверие – смертельным риском, это было самым опасным и самым ценным, что у них было.

Глава 10: Подземные ходы

Тайна открылась не в книгах, а в полу. Виолетта, следуя смутным намёкам из дневниковых записей Люсиль де Валуй об «истоках под камнями», несколько вечеров подряд изучала старые планы академии в архитектурном архиве. На пожелтевшем чертеже 1743 года, среди переплетения линий фундамента, её взгляд зацепился за странный разрыв – короткий, никуда не ведущий коридор в подвале старой библиотеки, помеченный крошечным символом в виде спирали.

Себастьян, ознакомившись с находкой, помрачнел. – Это не ошибка чертёжника. Спираль – алхимический символ цикла, трансформации. И подвала под старой библиотекой… официально не существует. Здание стоит на скальном основании.

Именно это «официально» и привело их сюда глубокой ночью, когда даже самые усердные студенты уже спали. Старая библиотека, ныне используемая как хранилище для ветхих газет и журналов, была погружена во тьму и пахла пылью и забвением. По указанию Виолетты они отодвинули тяжёлый дубовый шкаф с подшивками XVIII века. За ним, как и предполагалось, оказалась не стена, а деревянная панель, потемневшая от времени.

Себастьян провёл пальцами по стыкам, нащупал скрытую защёлку – щелчок, тихий, как вздох, и панель отъехала, открыв чёрный, зияющий провал. Оттуда пахнуло сыростью, плесенью и холодом, идущим из самых недр земли.

– Готовы? – тихо спросил Себастьян, зажигая походную лампу с тёмным стеклом. Его лицо в её тусклом свете казалось резким, будто вырезанным из тени.

Виолетта, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, лишь кивнула. Страх был, но его пересиливало жгучее любопытство – то самое, что вело её с самого начала.

Лестница была узкой, крутой, высеченной прямо в скале. Камень под ногами был сырым и скользким. Они спускались в тишине, нарушаемой лишь их сдержанным дыханием и каплями воды где-то в темноте. Воздух становился гуще, тяжелее, словно они спускались не в подвал, а в лёгкие самой земли.

Внизу лестница вывела их в низкий, сводчатый туннель. Стены были сложены из грубого, почерневшего камня, потолок местами подпирали массивные дубовые балки, прогнувшиеся под тяжестью веков. Туннель разветвлялся.

– Сеть, – прошептал Себастьян, поднимая лампу. Её свет выхватывал из мрака уходящие в разные стороны проходы. – Это не просто подвал. Это целая система. Старые горные выработки, возможно, или… ритуальные ходы.

Они двинулись наугад, выбирая тот проход, откуда, как показалось Виолетте, тянуло слабым, чуть металлическим запахом. Туннель извивался, то понижаясь, то поднимаясь. Иногда под ногами попадались обломки кирпичей или щебень. Один раз Виолетта чуть не споткнулась о что-то мягкое – оказалось, это был полуистлевший кожаный переплёт книги. Она подняла его. Страницы рассыпались в труху, но на уцелевшем куске кожи оттиснут был всё тот же символ: глаз в треугольнике. Они были на правильном пути.

Наконец туннель упёрся в массивную дубовую дверь, окованную черным железом. Она была приоткрыта. Из щели струился слабый, зеленоватый свет и тот самый металлический запах, теперь смешанный с ароматами серы, соли и чего-то сладковато-приторного.

Себастьян жестом велел молчать и прислушаться. Тишина. Тогда он медленно, бесшумно просунул в щель лампу, а затем и сам. Виолетта последовала за ним.

Они оказались в лаборатории.

Это была не комната, а естественная пещера, частично обложенная камнем. Сводчатый потолок терялся в темноте. Вдоль стен стояли грубо сколоченные полки, заставленные склянками, ретортами, тиглями и банками с порошками, и сушёными растениями. В центре возвышался массивный каменный стол, покрытый тёмными пятнами и испещрённый вырезанными в камне каналами, сходившимися к центральному углублению. Похоже на алтарь.

Но лаборатория не была заброшенной. Напротив. На столе стояла стеклянная колба, в которой медленно пульсировала густая, тёмно-красная жидкость. Рядом лежали свежие записи на пергаменте, рядом с ними – перо, обмакнутое в чернила цвета ржавчины. В углу тлели угли в небольшой печи, над которой висел медный котёл. Воздух был тёплым и насыщенным странными запахами.

– Боги, – выдохнул Себастьян, подходя к столу. Он смотрел на колбу с жидкостью с леденящим ужасом. – Это не просто алхимия. Это… витальная экстракция.

– Что это? – спросила Виолетта, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Извлечение жизненной эссенции, – его голос был прерывистым. – Из крови, из… остатков жизненной силы. Для ритуалов продления жизни, усиления власти. – Он указал на каналы на столе. – Это сток. Для крови.

Виолетта почувствовала приступ тошноты. Её взгляд упал на записи. Она осторожно взяла верхний лист. Почерк был убористым, точным. Формулы, расчёты, заметки на полях: «Субъект 7 (жен.) показал повышенную концентрацию анима-фактора, но нестабильность… Требуется более чистый, незамутнённый источник … Идеальный кандидат должен обладать врождённой перцепцией к узору…»

Перцепцией к узору. Слова её матери. Идеальный кандидат…

– Это про меня, – прошептала она, и мир вокруг поплыл.

В этот момент из тёмного прохода на противоположном конце пещеры донёсся звук. Отдалённые шаги. И голос, глухой, бормочущий что-то себе под нос. Знакомый, бархатный баритон профессора Моргенштерна.

Сердца обоих замерли. Лампу было не потушить – её свет выдал бы их мгновенно. Себастьян схватил Виолетту за руку и оттащил в ближайшую глубокую нишу между стеллажами, за грудой пустых мешков и ящиков. Пространство было тесным, они прижались друг к другу, затаив дыхание. Виолетта чувствовала, как бьётся его сердце у неё за спиной – учащённо, но ровно. Её собственное бешено колотилось в ушах.

Шаги приблизились. В лабораторию вошёл Моргенштерн. Он был в рабочем халате поверх своего безупречного костюма. В руках он нёс небольшой ларец из тёмного дерева. Он подошёл к столу, поставил ларец, внимательно посмотрел на пульсирующую жидкость в колбе, удовлетворённо кивнул. Затем его взгляд скользнул по столу… и задержался на том месте, где лежали записи. На том месте, откуда Виолетта только что взяла верхний лист.

Он замолчал. Веки его прикрылись. Он медленно, как хищник, улавливающий запах, обернулся и обвёл взглядом пещеру. Его янтарные глаза, отражавшие зловещий свет колбы, казалось, просвечивали темноту.

Виолетта зажмурилась, мысленно молясь, чтобы шум её сердца не был так громок. Себастьян замер, его дыхание стало почти неощутимым.

Моргенштерн простоял так целую вечность. Затем он тихо, почти ласково произнёс:

– Крысы в подполье… Они всегда находят путь к зернохранилищу. Но мудрый хозяин ставит капканы не на входе, а внутри.

Он не стал обыскивать пещеру. Он просто взял со стола записи, аккуратно сложил их, положил в ларец, взял колбу с жидкостью и, не спеша, направился к выходу, тому, откуда пришёл. Перед тем как скрыться в туннеле, он на мгновение обернулся, и его взгляд, казалось, прошёл сквозь мешки и тени прямо на них.

– Спокойной ночи, маленькие крысы, – прошептал он, и его голос, тихий, но отчётливый, донёсся до их укрытия. – Игра только начинается.

Шаги затихли. Они прождали в нише ещё десять долгих минут, не двигаясь. Когда наконец Себастьян осторожно высунулся, лаборатория была пуста. Только тлеющие угли в печи и тёмные пятна на алтаре свидетельствовали о том, что они видели.

– Он знал, – хрипло сказала Виолетта, выбираясь из укрытия. Её ноги дрожали. – Он знал, что мы здесь.

– Может быть, – мрачно ответил Себастьян. – А может, это был просто общий намёк. Предупреждение. Игра, как он сказал. – Он посмотрел на неё, и в его глазах горел холодный огонь. – Теперь он знает наверняка, что мы что-то ищем. И что мы нашли вход. Игра действительно началась. И мы только что перешли из разряда любопытных студентов в разряд угрозы.

Они выбрались из подземелий тем же путём, двигаясь быстрее, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. Наружный воздух, холодный и свежий, показался им невероятно сладким после удушающей атмосферы пещеры.

Стоя у потайного входа в старой библиотеке, Виолетта посмотрела на Себастьянa.

– Что будем делать?

– То же, что и планировали, – ответил он, стирая с лица следы грязи. – Но теперь мы знаем, что у него есть лаборатория. И что его «идеальный кандидат» – это ты. Мы должны быть на два шага впереди. А для этого нужно понять, что он готовит. И когда планирует это сделать.

Он положил руку на скрытую дверь, готовясь закрыть её.

– Теперь мы в его игре, Виолетта. И правила пишет он. Наша задача – научиться играть лучше. Или изменить правила. Пока не стало слишком поздно.

Дверь закрылась с тихим щелчком, скрывая тайну подземелий. Но в их сознании уже горел образ пульсирующей колбы, алтаря и холодных, всевидящих глаз профессора Моргенштерна. Они нашли не просто туннели. Они нашли сердце тьмы. И теперь им предстояло решить, как его остановить, не попав при этом на алтарь самим.

ЧАСТЬ II: УГЛУБЛЕНИЕ В ТАЙНУ

Глава 11: "Дневник алхимика"

Возвращаться в подземелья было безумием. Они знали это. Моргенштерн мог оставить ловушку, мог устроить засаду. Но дымящиеся угли в печи и свежие записи на алтаре говорили о другом: лаборатория использовалась постоянно, почти ежедневно. Значит, там могли остаться и другие свидетельства – такие, которые не стали бы уносить, считая их надёжно спрятанными. Риск был чудовищным, но альтернатива – слепое блуждание в темноте, пока их самих не поставят на конвейер – была ещё страшнее.

Они вернулись через три дня, выбрав время ближе к рассвету, когда бодрствование даже бессмертных алхимиков, вероятно, клонило к минимуму. На этот раз они действовали иначе: Себастьян остался стоять на стрежне туннеля у входа в лабораторию как живой часовой, вглядываясь и вслушиваясь в темноту, в то время как Виолетта, сжав в потной ладони тусклую лампу-жабку, прокралась внутрь.

Лаборатория выглядела заброшенной. Угли в печи остыли, стол был пуст и тщательно вычищен, даже алтарный камень оттёрт до мрачного блеска. Но Виолетту вела не логика, а то самое чутьё, «перцепция к узору». Её взгляд упал на массивный, покрытый копотью камин в дальней стене – не печь для опытов, а обычный, для обогрева. Его тоже, видимо, чистили, но сделали это небрежно: в золе виднелся уголок чего-то тёмного, не сгоревшего до конца.

Она опустилась на колени и, задержав дыхание от едкой пыли, разгребла золу пальцами. Это была не бумага. Это была кожа. Толстая, жёсткая, прошитая по корешку сухожилиями. Обложка почти обгорела, но несколько внутренних листов уцелели, защищённые плотным переплётом. Кто-то попытался его уничтожить, но не довёл дело до конца, возможно, испугавшись дыма или запаха.

Дрожащими руками она извлекла находку. Это был дневник. Чернила на уцелевших пергаментных страницах побурели от времени, но почерк – твёрдый, уверенный, с вычурными росчерками – читался. Она пролистала, замирая. Формулы, схемы реторт, астрономические выкладки… и записи. Личные, ужасающие записи.

«Сего дня, 14 октября 1693. Субъект № XII, крепкий юноша, привезённый из деревни у подножия холмов. Влил ему настой aurum potabile, приготовленный из золота, растворённого в aqua regia с добавлением порошка из сердца орла. Через шесть часов начались конвульсии. Кожа покрылась узором, подобным трещинам на высохшей глине. Изъял essentia vitae в момент агонии. Эффект: прилив сил, ясность ума на трое суток. Недостаточно. Требуется более чистая душа, менее испорченная грубым трудом…»

Виолетта едва не выронила книгу. 1693 год. Она читала отчёт об убийстве. Хладнокровном, рассчитанном, алхимическом убийстве.

«3 марта 1701. Консультировался с М. насчёт изъянов в формуле. Он убеждён, что ключ – в комбинации animus (дух) и corpus (тело) субъекта. Предлагает искать среди обучающихся, дабы animus был уже развит учением, а corpus – молодо и здорово. Академия даёт идеальный доступ. Начинаем подготовку…»

М. Моргенштерн. Он был здесь, в этих строчках, три столетия назад. Он и тогда был советником, гуру.

Последняя уцелевшая запись была сделана другим, более взволнованным почерком:

«Не могу более. Сегодня был использован сын садовника, мальчик, приносивший мне яблоки. Его глаза… Вальтер и Моргенштерн называют это «неизбежными издержками прогресса». Я, Элиас Блэквуд, соучредитель сего учреждения, объявляю свой эксперимент провалившимся. Истинное бессмертие не может быть выковано из страданий невинных. Я прячу эти записи и отрекаюсь от Общества. Да простит Господь мою душу. И да защитит Он тех, кто придёт после, от искушения этой ужасной ложью…»

Элиас Блэквуд. Прапра- (ещё сколько раз «пра»?) дед Себастьяна. Тот, кто, возможно, заложил в миссию семьи не только долг стража, но и семя раскаяния.

Сердце Виолетты бешено колотилось. Она схватила драгоценные, проклятые листы и выбежала из лаборатории, почти столкнувшись с Себастьяном в дверях.

– Надо уходить. Сейчас же, – его голос был резок, но в глазах читалась тревога не за себя.

Они не говорили, пока не выбрались в старую библиотеку и не задвинули потайную панель на место. Только в сером, предрассветном свете, пробивавшемся через пыльные окна, Виолетта протянула ему обгорелый дневник.

– Прочитай, – прошептала она. – Прочитай последнюю запись.

Он взял его, и по мере чтения кровь отливала от его лица, пока он не стал похож на мраморное изваяние. Его пальцы сжали пергамент так, что тот мог порваться.

– Элиас, – выдавил он наконец. – В семейных преданиях он – слабак, сошедший с ума, отрёкшийся от наследия. Его имя не упоминают. – Он поднял на Виолетту взгляд, в котором бушевала буря из стыда, ярости и странного, болезненного облегчения. – Он попытался остановить это. И его… стёрли из истории. Как стирают всех, кто встаёт на пути.

– Это не просто заговор нескольких профессоров, – сказала Виолетта, и голос её звучал глухо в пустом зале. – Это система. Существующая веками. Академия с самого начала была не убежищем для знаний, а фабрикой. Фабрикой по переработке… людей. Для их целей.

Себастьян кивнул, медленно, будто его голова стала неподъёмно тяжёлой.

– И масштаб… Моргенштерн не просто член. Он архитектор. Он, возможно, и есть тот самый «М.» из записей. И он не остановился. Он совершенствовал методику триста лет. Вэнс, Люсиль… они не первые. Они просто самые свежие звенья в бесконечной цепи.

Он осторожно, почти с благоговением, закрыл дневник.

– Этот дневник… это не улика. Это приговор. Всей системе. И нам, если он окажется не в тех руках. – Он посмотрел на Виолетту. – Мы не можем никому его показать. Ни декану, ни внешним властям. Кто из них может быть куплен или запуган Обществом? Кто поверит в сказку о бессмертном алхимике? Нас объявят сумасшедшими, а дневник – подделкой.

– Тогда что? – в голосе Виолетты прозвучало отчаяние. – Мы просто будем хранить эту правду, пока он не возьмёт следующего? А потом – меня?