Читать книгу Минус отец - Сергей Макаров - Страница 1

Посвящается светлой памяти

Александра Владимировича Никифорова

– Отдай ребенка! Отдай ребенка! Ну отдай мне ребенка!!!

С этими словами дверь судебного зала распахнулась, и посетители Мосгорсуда увидели выходящего из зала мужчину с невозмутимым выражением на лице, который крепко, но очень бережно держал на руках девочку лет семи. В коридоре он спокойно повернул направо и, не оборачиваясь на крик, молча пошел в сторону лифта.

Выскочив из зала, за ним побежала женщина, продолжавшая кричать:

– Ну отпусти ты ее! Ну отдай мне ребенка!

Все присутствующие не могли отвести взглядов от этого трио. Девочка спокойно сидела на руках у отца, обвив его шею и плечо ручками и с полным доверием прислонив голову к нему; лицо ее выражало неподдельную безмятежность.

– Ну отпусти ты ее! Пожалуйста! Ты же слышал, что сказали судьи – она должна быть с матерью! Ты будешь встречаться с нею, когда захочешь! Ну отпусти ее ко мне! Пожалуйста! Ну прошу тебя!

За ними уже спешили приставы, чтобы разнять их. За форменными спинами приставов это трио, направляющееся к лифту, уже не было видно.

Разговоры, разом замолкнувшие с прорывом шума, не возобновлялись. Люди на скамейках вдоль стен коридора, слышавшие всю историю с первого крика, раздавшегося еще из зала, молчали. Увиденное произвело на всех тягостное впечатление.

Из зала вышла секретарь и объявила:

– По делу Сбитневых – проходите.

Адвокат Георгий Смирнов поднялся со скамейки, на другом конце коридора поднялся еще один мужчина, и оба они молча направились к двери зала.

На входе в зал Смирнов наклонил голову – то ли из-за высокого роста, чтобы не удариться макушкой о дверную притолоку, то ли из-за подавленного состоянии после увиденной им только что сцены. Сбитневы тоже делили детей – жена не разрешала мужу, интересы которого он представлял, общаться с детьми, и Смирнов уже и не надеялся, что удастся отстоять права отца.

Январь, как нередко теперь случается в Москве, напоминал скорее март – теплой околонулевой температурой, грязными подтаявшими сугробиками серо-коричневого цвета вдоль дорог и черным мокрым асфальтом, ледяной панцирь на котором пробивали змейки ручейков талой воды. Дойти до двери здания, не запачкав обувь, даже здесь, неподалеку от центра города, было затруднительно. Но эта мартовость января не могла ни обмануть, ни обнадежить людей, живущих в Москве или часто приезжающих в нее, потому что впереди маячил холодный и ветреный февраль.

Настроение было плохим, под стать погоде. Адвокатская практика выматывала ежедневно, а вот радовала успехами нечасто.

Есть адвокаты, которые живут работой, успехи, неудачи – для них не столь важно. Они ведут несколько дел одновременно, бодро чередуя следственные действия, судебные заседания, документы, переговоры и личные беседы, переписки, телефонные звонки – поистине наслаждаясь всей этой активностью. Когда они жалуются на занятость, им можно посочувствовать, но недолго – потому что в их глазах читается «скорей бы понедельник – и снова на работу!». Были бы открыты суды по субботам и воскресеньям – они и по выходным ездили бы с радостью в судебные заседания.

Георгий всегда искренне восхищался подобной активностью и неутомимостью, но сам таким не был. Он устал. Он устал бороться там, где ставилось под сомнение очевидное, а неочевидное – побеждало. Его напрочь не вдохновляла перспектива с каждым новым делом совершать восхождение на гору правосудия – потому что он не мог быть уверен, что ему удастся водрузить на ее вершине знамя победы того, кому он помогал, установив справедливость, а борьба ради борьбы его давно уже не увлекала. Что же тогда держало его в профессии? На этот вопрос он не мог себе толком ответить.

Смирнов поприветствовал охранников на входе в бизнес-центр и поднялся в офис адвокатского бюро. Он являлся простым адвокатом и был практически неизвестен широкой публике вне профессионального сообщества, но как специалисту с большим стажем руководители бюро выделили ему пусть небольшой, но отдельный кабинет.

Улавливая собственное сходство с тем из героев замечательного адвокатского сериала «Практика», который снял о себе рекламный ролик как о «рядовом Джимми» («У вас рядовое дело? Вам помогу я – рядовой Джимми!»), сам себя Смирнов иногда называл «рядовой Джорджи», переделывая свое имя на английский манер.

Заседание, по счастью, не затянулось, и он приехал в офис раньше, чем предполагал. На пятнадцать ноль-ноль у него была назначена встреча, и за оставшийся час с небольшим он мог спокойно поработать над документами, сделать звонки и просмотреть электронную почту.

В 14:55 секретарь сообщила ему, что пришел посетитель – Александр Сергеевич Рацимиров, помочь которому ему поручили руководители бюро.

Пока посетитель располагался за столом, Смирнов рассматривал его, чтобы составить первое впечатление и потом ориентироваться на это впечатление. Судя по статусному деловому костюму и сорочке с галстуком, Рацимиров был управленцем, но все-таки не самого высокого ранга – дела людей такого ранга вели сами руководители бюро. Гладко зачесанные волосы с ровно обозначенным пробором показывали его внутренний формализм, а бесстрастное выражение лица – строгость корпоративных правил, которым он привык подчиняться. У него не просматривалась непререкаемая убежденность в своей правоте, которая всегда ощущается во взглядах и действиях высокопоставленных чиновников и топ-менеджеров крупных корпораций. Но и бизнесменом он явно не являлся – насупленный взгляд, стремящийся показать уверенность, но на самом деле скрывающий внутреннюю настороженность и беспокойство, показывал, что у него отсутствовала готовность идти напролом, как танк, – то есть вплоть до драки настаивать на своем, что столь необходимо при ведении бизнеса.

Очевидно, что у Рацимирова были подчиненные, но руководил он ими с оглядкой на руководство.

Смирнов и посетитель обменялись визитками. Так и есть – начальник департамента крупной компании.

– Слушаю вас, Александр Сергеевич.

– А кто-то из управляющих партнеров вашего бюро будет присутствовать на нашей встрече и вести мое дело? – посмотрев на дверь кабинета, с беспокойной заинтересованностью спросил Рацимиров, ничуть не смущаясь бесцеремонности своего вопроса.

– Нет, вашим делом буду заниматься только я.

Смирнов уже привык к подобным вопросам. Руководители бюро лично занимались только делами самых важных и значимых доверителей, а остальных направляли к простым адвокатам. Ему поручали вести семейные дела.

Посетитель едва кивнул, заметно приуныв, но промолчал, явно собираясь с мыслями (или с духом). Смирнов терпеливо ждал, понимая, что человеку нужно сосредоточиться и решиться рассказать ему о своей проблеме.

Георгий уже понял, что работать с ним будет трудно. Судя по его солидной внешности и манерам, Рацимиров явно привык командовать своими подчиненными, поэтому, скорее всего, он и ему попытается указывать, как и что делать. Если бы Георгий являлся известным адвокатом, люди были бы счастливы, что ТАКОЙ специалист согласился вести их дело. Но Смирнов («рядовой Джорджи») был мало кому известен, поэтому к нему доверители могли относиться без пиетета. А этот Рацимиров еще и изначально недоволен тем, что его дело поручили простому адвокату.

Смирнов мысленно вздохнул.

– В общем, мы развелись с женой.

Георгий не задавал уточняющих вопросов. По опыту он знал, что мужчины в таких делах крайне неохотно идут на откровенность, но постепенно, понимая, что они нуждаются в помощи адвоката, рассказывают все.

Ну или практически все.

Так получалось и на этот раз.

– Развелись мы трудно, со скандалом.

Рацимиров явно хотел что-то скрыть, то ли не считая это важным, то ли стыдясь. Однако Смирнов молча смотрел на него таким прямым всезнающим взглядом, что он смутился.

– Ну… она узнала, что у меня роман на стороне.

Понятно. Классическая история. Скорее всего – на рабочем месте: такие мужчины, как Рацимиров, очень заняты, и искать любовных приключений на стороне им просто некогда, а опускаться до примитивных удовольствий, встречаясь с раскованными доступными барышнями – и несолидно, и боязно – и из-за криминала, и из-за репутации.

– В общем, разводились мы по-плохому, в суде. И половину имущества она уже получила.

О как! Значит, проблема не в разделе нажитого добра? Это уже интересно. Обычно мужчины жестко бьются за имущество, не желая его не то что уступать, а даже и делить. Их доводы просты: раз они работали все эти годы и зарабатывали – значит, и все приобретенное имущество должно принадлежать им, а жены пусть уходят ни с чем. Порочная логика общества, в котором под декларацией равноправия мужчин и женщин продолжает процветать психология махрового патриархата.

Но Рацимиров о свершившемся разделе имущества сказал спокойно, без надрыва, раздражения, сожаления. Как будто утрата половины состояния его и не огорчила вовсе.

Или он настолько проникся чувством вины перед бывшей женой?

Но тогда что ему нужно?

– И она теперь не дает мне видеться с сыновьями.

Надо же. Вот оно что. Сыновья. Он явно переживает, что перестал видеться с детьми.

Многолетний опыт позволял Смирнову точно определить, кто из отцов искренне переживает из-за невозможности общения со своими детьми и готов бороться за свои права. Иные делали это просто из желания «насолить» «бывшей» – помотать ей нервы еще одним судебным делом, заставить ее ходить в суд, в опеку, в разные учреждения за необходимыми документами, да еще и оплачивать помощь адвоката (и это – за свой счет, а не из алиментов, которые подобные отцы предпочитают не платить). Обычно так поступают бывшие мужья, проигравшие раздел имущества. Это омерзительно. Смирнов таким отцам принципиально отказывался помогать.

Но тут – другое дело: сожалений по поводу раздела имущества Рацимиров не высказывал, а вот из-за препон в общении с сыновьями переживал.

– В чем это выражается? – уточнил Смирнов, готовясь записывать детали.

Рацимиров заговорил медленно, как бы переживая те события, о которых рассказывал:

– Я ушел из дома, сыновья остались с ней. Потом был суд, развод, раздел имущества. Все это время я жил отдельно. Не вмешивался, чтобы не накалять ситуацию – мы с большим скандалом расстались.

Он помолчал.

– Все решения вступили в силу. Я стал звонить ей, чтобы договориться о встрече с детьми. Она не отвечала. Проверил через знакомых номер ее телефона – тот же. Написал через мессенджеры – не отвечает. Вижу, что она меня везде заблокировала. Написал ей эсэмэску, что хочу увидеться. Она ответила «Забудь о нас, мы не хотим иметь с тобой ничего общего. Трахайся с кем хочешь. Детей ты больше не увидишь». Вот.

Рацимиров показал на телефоне то сообщение – именно такого содержания, дословно, как он озвучил наизусть.

Смирнов подумал, что бывшая жена Рацимирова писала этот текст на эмоциях – это очевидно, но при этом хотела не просто порвать отношения с ним, ведь можно было написать короче и емче, но и дать понять бывшему мужу, что она думает о нем. Значит, у нее много невысказанного в его адрес. Значит, на самом деле она еще не готова полностью разорвать с ним общение, и это обнадеживает. Но Рацимирову он решил эти свои соображения пока не высказывать.

Он промолчал еще и потому, что заметил, как в тот момент выглядел Рацимиров. Нет, он не плакал, и глаза у него не были влажными, да и по должности ему явно не положено выказывать слабость перед кем бы то ни было. Хотя правило «Мужчины не плачут» к нему вряд ли можно было применить – он выглядел совершенно не брутально. Но на его лице читалось такое мучительное переживание, такая внутренняя, тщательно скрываемая им – может быть, даже от самого себя – боль из-за невозможности встречаться с детьми, что становилось понятно – ему реально плохо из-за разлуки с ними.

– Вы хотите настаивать, чтобы сыновья жили с вами? – осторожно спросил Смирнов.

– Да нет, я понимаю, что детей от матери не заберут, и они будут жить с ней. Но я хочу общаться с ними.

– Сколько лет вашим сыновьям?

– Старшему, Мишке, восемь, младшему, Ваньке, пять.

Георгию показалось, что лицо мужчины прояснилось, когда он говорил о возрасте сыновей, но потом Рацимиров вновь нахмурился.

– Старшего, поскольку ему уже есть восемь лет, могут вызвать в суд и спросить, хочет ли он общаться с вами. Хотя и не должны опрашивать.

Рацимиров опустил голову.

– Она настроит его против меня, – глухо проговорил он.

– Но сейчас она вообще не дает вам встречаться с ними, – парировал Смирнов.

– Это да, – вздохнул Рацимиров. – Как будет – так будет.

И решительно продолжил:

– Я хочу видеться с сыновьями. Вы мне поможете?

В этом вопросе явственно прозвучала решимость Рацимирова принимать участие в воспитании сыновей.

– Да! – заверил его Георгий.

По пути домой он задумался, как лучше повести дело нового доверителя – какие шаги нужно предпринять в первую очередь. Сам Рацимиров симпатии не вызывал – мужчина хоть и видный, даже представительный, но вполне заурядный. Спортивностью фигуры он не отличался – хотя ему исполнилось всего лишь тридцать пять лет. Он изменял жене, она его выгнала, они развелись, разделили имущество, теперь он походит какое-то время по бабам, нагуляется, потом какая-нибудь женщина снова окрутит его.

Интересно, изменял ли он жене и раньше. В браке они прожили больше десяти лет, двух детей родили. Может быть, жена Рацимирова раньше просто не знала, что муж ей изменяет, а как выяснила это – сразу выгнала его и развелась с ним?

Поженились они явно молодыми: она, наверное, его ровесница, или чуть помоложе, может быть – студенческий брак, заключенный сразу после получения дипломов. Оба явно не были готовы к семейной жизни. Интересно, изменяла ли она ему. Ну, он одиноким точно не останется, хотя ему явно пора заняться фитнесом и привести себя в форму.

«Ну, мне тоже не мешало бы заняться фитнесом и следить за своей формой – ради здоровья» – подумал Смирнов.

Скорее всего, было так: сошлись – расписались – родился ребенок – пошли шероховатости. Кое-как жили – родился второй ребенок – шероховатости усилились. Все окончательно разладилось – разошлись. За сохранение семьи никто не боролся – ни муж-изменщик, ни оскорбленная его изменами жена.

Нужны ли ему сыновья? Трудно сказать. Наверное, нужны, раз он смирился с разделом имущества и уже отпустил эту тему, а вот за общение с ними готов бороться. А нужен ли он сыновьям? Что он может им дать? Занимался ли он ими, пока они жили вместе? Находил ли время на них? Неизвестно. Или тогда не находил, а сейчас спохватился? Все может быть. Но помогать ему нужно сейчас.

Рацимиров, напротив, ехал домой вдохновленным. Вроде бы адвокат опытный, знающий. Разговаривать с ним неособо приятно, но главное, чтобы дело толково вел.

И Александр Сергеевич расслабился – решение проблемы поручено адвокату, теперь об этом можно не думать. Можно спокойно вести прежнюю жизнь, работать, отдыхать. И отдыхать свободно, раскованно – теперь, когда жена все узнала, и они развелись, он – свободный мужчина, причем мужчина небедный, ему все доступно. Все-таки тогда нужно было быть поосторожнее, чтобы подруга жены не увидела его с любовницей на горнолыжном курорте – жене он тогда сказал, что поехал на большой экономический форум. Ну, теперь уже дело прошлое. Все равно их брак распался бы. Та любовница испугалась огласки и вернулась к мужу, ну ничего – он найдет новую женщину, и не одну.

Дети. Сыновья. Мишка и Ванька. Ну, они парни, вырастут – он им все объяснит. Они же мужики – они поймут его.

Только бы не потерять общение с ними.

Он нахмурился, крепче взялся за руль, вырулил на крайнюю левую полосу и с раздражением прибавил скорости, распугивая своим непробиваемым взглядом водителей встречных автомобилей.

Поскольку между Рацимировыми произошел полный скандал, но в суд еще никто не обратился, нужно было попробовать договориться миром. Александр Сергеевич сообщил Смирнову телефон адвокатессы, которая оказывала помощь его жене, поручил вести переговоры от его имени.

Георгий слышал об этой адвокатессе, Декабровой, но лично они не были знакомы. То, что он слышал о ней, настораживало: говорили, что она сильный юрист, но при этом дама в суждениях решительная, а в высказывании своего мнения – прямолинейная.

Но звонить ей все равно нужно – какой бы неприятной она ни была.

– Элеонора Ивановна?

– Да. Кто это? – ответила Декаброва, как будто сразу занимая оборону.

– Здравствуйте. Это адвокат Георгий Юрьевич Смирнов.

– Здравствуйте. Что вам нужно?

Голос Декабровой прозвучал устало, как будто бы она нахмурилась, готовясь переходить в наступление.

– Я представитель Рацимирова Александра Сергеевича.

– А…

Это суперкраткое «А…» показалось наполненным презрением и даже неприязнью к Рацимирову, и Смирнов предположил, что такое отношение может рикошетом ударять и по нему. Декаброва явно ассоциировала себя со своей клиенткой и была оскорблена за нее, а его, Смирнова, возможно, уже ассоциировала с Рацимировым.

Но далее ее голос прозвучал теплее, как-то даже уважительнее, по отношению к нему как к коллеге:

– Так, хорошо. Что вам нужно, Георгий Юрьевич?

– Александр Сергеевич поручил мне вести переговоры о порядке его общения с сыновьями.

– Давайте поговорим. Чего он сейчас хочет?

– Он хочет сохранить общение с сыновьями.

Секунды две длилось молчание, и потом Декаброва предложила:

– Ну, тогда давайте встретимся у меня в офисе. Так, сегодня понедельник. Давайте в пятницу, или в следующий понедельник – раньше не могу.

– Давайте в пятницу.

– Хорошо.

Понимая, что Рацимировы не могут даже в одной комнате находиться, а не то что общаться, они с Декабровой условились провести переговоры вдвоем – без доверителей.

Смирнов приехал в ее офис вовремя. Когда в переговорную вошла Декаброва, Георгий невольно залюбовался этой дамой. Будучи немного выше среднего роста, она вошла с прямой осанкой и гордо поднятой головой, что показывало ее уверенность в себе – в то время как стильный деловой костюм черного цвета подчеркивал ее женственность. Но главное – лицо: оно притягивало взгляд собеседника как магнит. Ее большие голубые глаза смотрели прямо, подтверждая ее уверенность в себе и независимость, а также неоспоримо выдавая жесткий волевой характер. И то, что глаза выглядели как бы несколько удивленными, не могло ввести в заблуждение опытного собеседника: то удивление читалось как «И этим вы хотите меня обмануть?». Короткие светлые волосы холодного соломенного оттенка весьма органично сочетались с удивленным взглядом, и отдельные пряди, свободно ниспадающие на высокий лоб, дополняли создаваемый ею женственный образ. Однако Смирнов четко понял: красота этой женщины не может скрыть ее сложный характер – поистине стальной.

Георгий приветствовал ее:

– Здравствуйте, Элеонора Ивановна.

Декаброва ограничилась кивком и сказала:

– Перейдем к делу.

И ему стало понятно – волевой характер этой адвокатессы не может скрыть даже красота, а свою неприязнь к Рацимирову она, возможно, распространила и на его адвоката. Будет трудно. Но Георгий не показал виду, что отметил такое подчеркнуто холодное начало встречи.

– Да, перейдем. Ситуация, конечно, сложная…

– Сложная? – переспросила Декаброва, удивленно поднимая брови. – Ваш клиент – мерзавец. Вы согласны?

О как. Декаброва сразу занимает атакующую позицию. Но при этом она смотрела на него с улыбкой, как бы играя резкими словами.

Однако нельзя позволять ей подобные оскорбительные нападки на Рацимирова – как бы он ни поступил в отношении своей семьи.

– Элеонора Ивановна, прошу вас, давайте обойдемся без оскорблений в отношении моего доверителя. В распаде семьи всегда виноваты оба…

– Может быть, вы еще и ее обвините в том, что он изменил ей? – с вызовом заявила Декаброва, смотря на него прямым взглядом своих больших голубых глаз.

Но тут же сама отменила свой вопрос, добавив доброжелательно:

– Ну что мы с вами, Георгий Юрьевич, будет спорить из-за клиентов.

Георгий подавил вздох, понял: будет не просто трудно – будет очень сложно.

– Что бы там ни произошло, кто бы как ни поступил, сейчас Александр Сергеевич хочет договориться с Дарьей Васильевной об общении с сыновьями.

– Ну, давайте поговорим об этом. Но я не буду скрывать того, что ваш клиент поступил отвратительно.

Смирнов недоуменно молчал. Все, что он узнал об этой адвокатессе, говорило, что она высокопрофессиональный юрист. И сейчас она явно играла с ним. Ему самому Рацимиров тоже не нравился, ни характером, ни тем, как он поступил, но это же не повод высказывать ему свое недовольство его аморальностью.

Адвокатская Москва знала, что Георгий Смирнов очень консервативен и старомоден, и, будучи верным мужем своей единственной жены, в принципе отрицательно смотрит на супружеские измены – даже если они совершены мужем.

Тем временем Декаброва, видимо, настроилась конструктивно:

– Хорошо, поговорим о деле. Чего он хочет?

Ее голос звучал уже совсем спокойно. Хорошо же она умеет управлять собой.

– Он хочет видеться с обоими сыновьями два раза в месяц, по выходным. В их дни рождения он хочет проводить с ними по два-три часа. Все это либо по месту его жительства, либо на нейтральной территории. Забирать и привозить их он будет сам. Летом он хочет уезжать с ними с отпуск на две-три недели.

По лицу Декабровой стало понятно, что у нее вновь нарастало недовольство чрезмерностью требований Рацимирова, но она смогла справиться с ним.

Или же она изобразила подступающее недовольство, чтобы показать, что смогла справиться с ним. С такой волевой и умной женщины станется все.

Вслух она проговорила уже ровным деловым голосом:

– Я все передам клиентке. Но с нашей стороны непременное условие – регулярная уплата алиментов, и не пятнадцать тысяч рублей, как он, наверное думает, а реальная треть всех его доходов.

Слово «он» прозвучало довольно презрительно, а в целом фраза даже внешне выглядела угрожающе – настолько внушительно Декаброва произнесла ее.

– Хорошо. Я сообщу доверителю.

Договорились, что она позвонит ему, когда получит информацию от клиентки.

Покинув офис, Смирнов признался сам себе, что рад завершить эту встречу – так его отяготило общение с Декабровой, хотя она оказалась и не такой резкой и неприятной, как о ней говорили.

Но в любом случае шахматную партию по этому делу он начал, пусть и с хода е2…е4.

После его ухода та подумала полминуты, потом позвонила:

– Это Декаброва. Да, здравствуйте. Встретилась с ним, начали переговоры. Так что все по плану. Нет.... Нет! Не сомневайтесь. Дарья Васильевна, вы приняли правильное решение! Он же вам изменил! Чему он может ваших детей научить? Зачем он им? Вы сделали правильно, что выгнали его. Послушайте меня. Да, будем вести переговоры. Да, все сделано, теперь ждем. Все будет так, как я вам сказала.

Смирнов рассказал Рацимирову о состоявшейся беседе и спросил:

– Что думаете об алиментах?

– Ну, надо платить, – с явной неохотой ответил доверитель.

Это не удивило адвоката: очень многие мужчины пылали такой ярой ненавистью в отношении бывших жен, что под любыми предлогами, даже под угрозой уголовной ответственности, отказывались платить алименты – лишь бы не передавать экс-супругам никаких денег. Те, кто проигрывал процесс о разделе имущества, считали, что бывшие жены должны содержать детей за счет полученной доли и своих доходов. Те, кто нормально разделил имущество, просто не хотели ничего платить бывшим.

Смирнов не одобрял такого подхода, он считал, что алименты должны уплачиваться в любом случае – даже если отцу не давали общаться с детьми. Это была его принципиальная позиция.

Вот и сейчас он сказал максимально внушительно:

– Алименты нужно уплачивать, это ваша обязанность по закону.

– Знаю, знаю, – с некоторым раздражением ответил Рацимиров.

– Значит, обсуждаем эти две темы вместе?

– А мы можем как-то уйти от уплаты алиментов? – поинтересовался доверитель.

– Нет, – коротко ответил адвокат.

– Георгий Юрьевич, вы как будто не мой адвокат! – официальным тоном проговорил Рацимиров, и трудно было определить, упрек это или шутка.

Смирнов решил проигнорировать эту фразу.

– Что дальше? – спросил доверитель.

– Проведем переговоры – как уплачивать алименты и как организовать ваши встречи с сыновьями. Напишите мне ваши пожелания, как вы хотите встречаться с ними – с обоими одновременно, с каждым по отдельности. И я в переговорах буду стараться продавливать нужные вам формы, дни и время встреч.

– А получится? – с явным сомнением спросил Рацимиров.

– Не могу обещать, – честно ответил Смирнов. – Но раз договорились о переговорах – нужно использовать их.

– Ну, будь как будет, – проговорил Рацимиров.

Георгию показалось, что доверитель несколько легкомысленно оценивает ситуацию, мол, раз договорились о переговорах – значит, все получится. Поэтому он добавил так, чтобы Рацимиров четко услышал его:

– Александр Сергеевич, я должен сказать вам, что может произойти все что угодно. Я нисколько не доверяю той стороне.

Георгий говорил максимально уверенно.

– Да что теперь может случиться?

Рацимиров под впечатлением того, что начались переговоры с другой стороной, явно расслабился.

– Все что угодно, – еще более сурово повторил Смирнов. – Вас могут вообще лишить общения с сыновьями. Ваша жена и ее адвокат явно настроены серьезно.

– А как же быть? – несколько подрастерялся доверитель.

– Если что-то случится – сразу звоните мне: будем разбираться.

Смирнов, сам к тому не стремясь, оказался провидцем.

Через несколько дней, будучи в судебном заседании по одному из своих дел, он вынужденно пропустил восемь звонков от Рацимирова. Когда заседание завершилось, он тут же набрал его номер. Говорил тот быстро, громко и возбужденно:

– Георгий Юрьевич! Вы оказались абсолютно правы! Я хотел встретиться с детьми, написал Даше, а она вместо ответа прислала мне какое-то судебное определение! Сейчас я отправлю вам его.

Рацимиров так был огорчен и вместе с тем возмущен этим определением суда, что даже не догадался заранее направить его своему адвокату.

Через минуту это определение пришло в мессенджере.

Георгий вчитался: «рассмотрев иск Рацимировой … к Рацимирову … об определении места жительства несовершеннолетних детей … Михаила … года рождения и … Ивана … года рождения… с матерью, об определении порядка общения с ними, о взыскании алиментов … принимая во внимание … руководствуясь… суд определил: удовлетворить ходатайство истца, Рацимировой Дарьи Васильевны об обеспечении иска, запретить ответчику, Рацимирову Александру Сергеевичу, общение с несовершеннолетними детьми сторон Михаилом … года рождения и Иваном … года рождения… до вынесения решения и вступления его в законную силу».

Круто. То есть отца до конца процесса лишили общения с детьми. Надо бороться.

Через полминуты уже звонил Рацимиров. Сказать, что он был гневен – это выразиться очень мягко. Он просто метал молнии в адрес своей бывшей жены:

– Да как она смеет такое просить суд?! Как можно отца вообще лишить общения с детьми? Это же невозможно! А суд? Почему он повелся на ее доводы? Что это за суд такой?!

Георгий довольно быстро подустал слушать эти громовые раскаты, один ярче другого, поэтому вернул разговор в юридическую плоскость.

– Александр Сергеевич! Александр Сергеевич!

Со второй попытки ему удалось вклиниться в грозовой поток возмущенной речи своего доверителя.

– Я считаю, что определение незаконное, будем его обжаловать. Надеюсь, Мосгорсуд отменит его.

– Конечно, надо обжаловать! Разумеется!

Рацимиров произнес это так, будто иначе и быть не могло.

Потом он продолжил:

– Я алименты перестану платить! Я у нее заберу наших парней! Сыновья должны жить с отцом!

Георгий счел нужным обязательно прояснить:

– Александр Сергеевич! Напомню, что алименты вы обязаны платить, если только место жительства детей не определено с вами.

Он сказал это – и тут вспомнил поговорку про тушение костра бензином, потому что Рацимиров лишь еще больше воодушевился в своем гневе и распалился:

– Так давайте заберем у нее моих сыновей!

Георгий отметил, что в запале Рацимиров стал говорить о сыновьях «мои» – хотя раньше говорил о них «наши».

И он не унимался:

– Да! Помогите мне забрать сыновей! Она не должна их воспитывать, раз так поступает со мной!

Смирнова откровенно утомил затянувшийся эмоциональный разговор. Поэтому он решительно закончил его:

– Александр Сергеевич, я все обдумаю и напишу вам.

Георгий размышлял об ударе, нанесенном Декабровой. Очевидно, она подготовила его заранее. Теперь ясно, что не просто так, договариваясь с ним в понедельник о встрече, она сразу предложила пятницу – значит, она в первый же день недели подала иск, и ей нужно было убедиться, что тот принят судом.

Что ж, это было ожидаемо, противостоять этому он все равно не имел возможности.

Но неприятно осознавать, что тебя обхитрили, однако винить в этом можно лишь самого себя – что не проявил достаточно той настороженности, с которой нужно общаться с людьми, ничуть не доверяя им.

Георгий давно уже не надеялся на честность и порядочность в общении между адвокатами. И к тому же интересы доверителя – превыше всего, и адвокатская тайна их защищает, поэтому Декаброва в любом случае не должна была сообщать ему о подаче иска. Поэтому он злился на себя – за свою непредусмотрительность.

Растерянности у него не было – соперник сделал ход конем, нужно продумывать ответный удар. Скорее имелось раздражение после того, как в ответ на его шахматный ход противница выстрелила из ружья, да еще из-за угла.

Смирнов с грустью видел в подобных ситуациях, что враждующие родители зачастую ничуть не жалеют своих детей, не берегут их от психологических травм, которые неизбежны при втягивании их в борьбу. Хотя бы ради детей нужно сделать все, чтобы мирно договориться! Поэтому он и предлагал всегда переговоры. Но тут согласие Декабровой на встречу, как выяснилось, стало лишь прикрытием для успешной подачи иска, да еще с требованием запретить отцу видеться с детьми на время процесса.

Ну как же так можно поступать? Ладно, удар по бывшему мужу, но по детям – зачем?

Георгий вздохнул. Он слишком давно уже вел практику, поэтому знал, что такими вопросами не озадачивали себя ни родители, ни их адвокаты.

Смирнов подал частную жалобу на это определение. Декабровой он более не звонил, понимая, что ее согласие на переговоры изначально являлось уловкой. Конечно, он с досадой осознавал, что в этом раунде она обыграла его вчистую.

Да не просто обыграла – обхитрила, как опытный юрист «на раз-два» обманывает молодого начинающего «зеленого» юриста. И он понимал, что это его злит. Ну как он, с его опытом, мог так довериться другому адвокату? Потому что она женщина? Нет, он знал, что женщины обманывают еще изощреннее, чем мужчины. Тогда что – порадовался, что удастся все решить миром? Наверное, да; хорошо, когда так, ведь худой мир всегда лучше доброй ссоры.

Ну, ладно, есть так, как есть. Все предусмотреть невозможно. Хотя, конечно, он в силу своей порядочности зря не подстраховался – не посмотрел сайт суда. Впрочем, информация там все равно не сразу появилась бы.

В общем, Декаброва сейчас обыграла его. Ну да ничего, проиграно сражение – но еще не проиграна вся война.

Определение суда было отменено. Но процесс уже начался не слишком удачно. И он пошел сразу в пользу матери детей – судья явно проявила понимание к ней. И переговоры теперь бесполезны.

И очень неприятно было осознавать, что весь негатив связан с нею – с Декабровой.

Остросрочных дел не было, и Георгий предложил жене всей семьей вместе с дочерьми поехать на выходные куда-то, где еще по-зимнему снежно. Выбрали Ярославль, все организовали и утром в пятницу уже были там.

Древний город, поднявшийся на месте встречи знаменитого мудрого князя и дикого медведя и возвышающийся на пригорке под ясным зимним солнцем, сиял бликами на куполах старинных храмов, и множество отдельных снежинок мерцало алмазиками на прекрасно выметенных дорогах и чистых сугробах.

Спасо-Преображенский монастырь строгим белокаменным кремлем возвышался над мостом, по которому Московский проспект приводил гостей в исторический центр этого прекрасного волжского города, рядом с ним краснокирпичная Богоявленская церковь радушно приветствовала их изумительными изразцами, а далее уже памятник Ярославу Мудрому, будто сам князь, радушно приглашал их посетить его город.

Смирновы наметили культурную программу, но за три дня выполнить удалось от силы половину ее, да и то Георгий с женой один раз оставили дочерей в номере отеля и поехали смотреть достопримечательности вдвоем, но зато они провели прекрасные выходные вместе. Истинное счастье.

А вот теперь начиналась настоящая борьба.

Но решительно начать контрнаступление Смирнову помешал удар с тыла.

То, что Рацимиров чрезвычайно вдохновился одержанной победой, стало понятно уже по его приветствию в телефонной беседе через два дня.

– Здравствуйте, Георгий Юрьевич. Мы можем встретиться в ближайшие дни?

В голосе доверителя адвокат чувствовал претензию, но несущественную. Больше всего ощущалось горячее желание любой ценой добиться победы.

Нет, не так: больше всего ощущалось горячее желание разгромить врага.

Рацимиров явно жаждал мести.

Они встретились в офисе на следующий день.

– Я хочу, чтобы сыновья жили со мной. Я не желаю, чтобы они оставались с ней.

Понятно. Узнав о победе в Мосгорсуде и отмене незаконного определения, Рацимиров приободрился и отбросил охватившее его уныние. А затем он захотел мести за пережитое унижение и страх лишиться общения с сыновьями. И теперь он был готов не просто воевать – он жаждал сокрушить и разгромить свою бывшую жену.

Хорошо, что крушить хотя бы только в судебном процессе.

– Вы обязаны выиграть это дело. Сыновья должны жить со мной.

Надо же, как даже небольшой успех меняет людей. Еще недавно Рацимиров благоразумно понимал, что добиться проживания детей с ним невозможно – не присуждают российские судьи детей отцам, оставляют их с матерями, если только мать не опасна для них. А вот теперь он приосанился, почувствовав свою силу – и вновь включенным хорошо поставленным начальственным голосом стал требовать победы.

– Александр Сергеевич, мы с вами говорили…

– Да, я помню, вы мне говорили, что судьи оставляют детей матерям, – несколько нетерпеливо прервал Смирнова Рацимиров. – Но вы и про обжалование того определения в Мосгорсуде говорили, что мы можем проиграть – а мы выиграли.

Смирнова уже давно не удивляло то, что когда дело идет хорошо, доверители говорят «мы» – мол, «мы же вместе побеждаем», а когда все складывается неблагоприятно, то они как бы отстраняются, давая понять адвокату, мол, «это вы виноваты, это ваша проблема, и вы должны ее решить».

Важнейшее правило, которому старшие товарищи, опытные адвокаты, научили Георгия в первые дни в адвокатуре: главный враг – клиент. Слово «клиент» устарело, его заменили благозвучным «доверитель», но суть опасений ничуть не поменялась.

Услышав интонации Рацимирова, Смирнов сосредоточился: выпад доверителя оказался неожиданным, но в целом не удивил.

– Александр Сергеевич, победа с отменой запрета видеться с сыновьями на время процесса – это одна небольшая битва, а впереди еще много тяжелых сражений.

Он чувствовал себя в окружении. Впереди – сильный противник, Декаброва, беспринципная, жесткая, готовая наносить и прямые рубящие удары, и колотые раны исподтишка, и явно уже наметившая план кампании против него и его доверителя – стратегию, о деталях которой он может пока лишь догадываться. А в тылу – тот самый доверитель, Рацимиров, на которого не приходится полагаться, потому что этот самоуверенный и самодовольный человек может осложнить ему ведение дела.

Нужно придавить доверителя правдой юридической жизни, чтобы он спрятался в укрытие и не мешал вести дело в его интересах.

– И нет даже уверенности, что суд определит порядок вашего общения с сыновьями так, как просите вы.

– Не надо просить, надо требовать!

Елки зеленые! И зачем он только взялся за это дело – чтобы выслушивать от чересчур вдохновившегося небольшой победой доверителя эти лозунги?

Но у адвоката есть одно сильное оружие.

– Александр Сергеевич, я уже говорил и повторю еще раз: я не вижу возможности добиться решения суда о том, чтобы сыновья остались жить с вами. Если вы на этом настаиваете, давайте расторгать соглашение, и пусть другой адвокат, который увидит такую возможность, ведет ваше дело.

Это был ультиматум. Крайнее средство в общении с непонятливым доверителем.

Смирнов произнес это негромко, но очень твердо. Он сухо чеканил каждое слово, глядя прямо перед собой на стол.

Закончив фразу, посмотрел на доверителя. Рацимиров молчал – но на лице его смешалось несколько эмоций. Смирнов видел, что ультиматум оказался неожиданным, задел Рацимирова, и тот совсем замкнулся в себе от обиды, густо смешанной, как настоящий венгерский гуляш, с острым раздражением. Будь у него иной собеседник, доверитель наверняка сказал бы что-то неприятное или даже угрожающее, если он, конечно, умел угрожать. Но, помимо обиды, и другие эмоции отражались на его лице, хотя он и старался изобразить невозмутимость. Смирнов видел, что уверенность, с которой он озвучил свой ультиматум, подействовала на доверителя – он засомневался и был уже не так самоуверен, как в начале беседы.

– Мне рекомендовали обратиться именно к вам, – после некоторого молчания глухо произнес Рацимиров, как бы закрывая обсуждение темы расторжения соглашения и прекращения совместной работы.

Смирнов понял: Рацимиров не уйдет, будет держаться за его помощь, но и нервы ему трепать не прекратит – такой уж у него характер.

Однако за этими внешними чувствами на лице доверителя – обидой, раздражением, вынужденным смирением – адвокат разглядел и еще одно: беспокойство за детей. Это удивило его с самого начала – впечатлило и сейчас вновь. Удивительно: при всей своей напыщенности и высокомерности Рацимиров был любящим отцом, опасающимся потерять возможность общения с сыновьями. И вопреки всему – в первую очередь самому Рацимирову – адвокату хотелось помочь ему сохранить это общение.

Через два дня доверитель вновь попросил Смирнова о встрече.

– Георгий Юрьевич, все понимаю, но, может быть, все-таки попробуем побороться за то, чтобы Миша и Ваня жили со мной?

Георгий удивился. Прежде доверитель говорил о детях просто «мои сыновья», а тут назвал их по именам. И к тому же они изначально обсудили, что с учетом реалий судебной практики бороться нужно лишь за определение порядка общения его с сыновьями. Видимо, после отмены запретного определения Александр Сергеевич действительно почувствовал себя в силах добиться полной победы.

Смирнов был спокоен. Доверители – как дети, им все нужно разъяснять по нескольку раз. Потом возникают вопросы, надо обязательно ответить на них. После этого доверитель удалялся обдумывать все, что сказал адвокат. Потом приходит вновь – иногда ровно с тем же, о чем говорили изначально, либо не понимая аргументов адвоката, либо надеясь переубедить его – ведь многие считают, что они и их адвокаты одинаково хорошо знают юридическую материю. Тогда приходилось разъяснять все заново.

Именно так получилось и в этот раз.

Смирнов в подобных случаях обсуждал с отцами, которые решали бороться за проживание детей с ними, ряд непростых тем.

Его вопрос прозвучал неожиданно и довольно резко:

– Вы готовы обойтись без личной жизни?

– А зачем? – явно растерялся Рацимиров.

– Чтобы каждый день заниматься детьми, – сухо прокомментировал Георгий.

И вновь спросил, еще строже:

– Вы готовы обойтись без личной жизни?

– Ну… да…

Рацимиров заметно подрастерялся, услышав такой вопрос.

– Сколько?

– Ну… год… наверное… да…

И уверенно повторил:

– Да, год точно.

С его стороны это прозвучало как готовность к подвигу. Он явно ощущал себя настоящим героем, способным ради сыновей год обходиться без личной жизни.

Любуясь своей жертвенностью, он добавил:

– Ну и вопросы вы задаете, Георгий Юрьевич.

– Это еще не все, – так же сухо, как и раньше, ответил Смирнов.

И сказал:

– Год – мало. Не меньше пяти лет.

И, не давая Рацимирову оправиться от этого неожиданного заявления, нанес удар с фланга:

– Вы готовы каждый день отводить их в школу, а потом ходить туда по вызову директора, если дети что-то натворят? На допзанятия их возить? В поликлинику с ними ездить или ждать врача дома, если они заболеют? Каждый день кормить и одевать их, покупать им все нужное? Или пригласите няню и повесите на нее заботы о своих сыновьях? Не получится – вы за них будете ответственны, если они будут жить с вами.

Рацимиров сник. Георгий увидел, что ровно в этот момент тот как раз собирался сказать о няне – но понял, что теперь не стоит этого делать.

И он добавил, добивая возможные возражения доверителя:

– А ваша бывшая жена и ее адвокатесса будут все это контролировать, стремясь подловить любой ваш промах.

Смирнов нередко применял такую методику – напугать отцов всяческими лишениями, с которыми они должны будут смириться, если получат к себе детей – чтобы они сразу представляли все эти сложности и ограничения. И если, представляя их, они соглашаются продолжать борьбу за то, чтобы не просто встречаться с детьми, а чтобы те жили у них – тогда Смирнов брался за ведение дела.

Рацимиров выглядел озадаченным. Георгий понял, что к таким лишениям и трудностям он не готов.

Он оказался настолько растерянным, что даже не стал возмущаться – мол, да как такое возможно?! да что вы такое говорите?! да я пойду к вашим руководителям! Если доверитель позволял себе подобное, Смирнов без сомнений расторгал с ним соглашение и отказывался далее вести его дело. Подобные отказы происходили уже дважды. Руководители бюро кривились, но из уважения к стажу Смирнова молчали и отправляли доверителей, с которым он отказался работать, к другим адвокатам – более молодым и менее самостоятельным.

Но Рацимиров молчал. Чувства, которые отражались на его лице, были слишком противоречивы, чтобы сейчас их озвучивать.

Георгий видел, что доверитель балансирует между двумя равновеликими соображениями.

С одной стороны – дети. Сыновья. Продолжатели рода, если для него это значимо. Парни, которые вырастут и станут ему друзьями, ну или хотя бы младшими товарищами, или просто вырастут – но ведь они его дети. Нужно не потерять связь с ними, потому что если дать ей прерваться, восстановить ее потом, когда сыновья станут взрослыми, очень сложно – если вообще возможно – потому что для выросших без него сыновей он будет уже чужим человеком. Надо сберечь связь с ними. То есть – надо впрячься и все вынести.

Сам Смирнов как отец двух дочерей мог лишь предполагать, как важны для мужчин сыновья – но понимал это.

С другой стороны – ограничения, тяготы, хлопоты, беспокойства. Зачем? Ну есть и есть сыновья, если они его забудут, у него в новом браке когда-нибудь все равно родятся новые дети. И потом, было бы наследство, а кому его наследовать – всегда найдутся. Зачем лишать себя возможности нормально жить? Да и потом, на детей только лишние расходы – учебу оплачивать, квартиры покупать, на свадьбы подарки делать. Ему нужен этот балласт, в ущерб самому себе?

Нужен. Смирнов увидел, что в какой-то миг лицо Рацимирова будто бы прояснилось. Адвокат не раз видел у доверителей такое озарение – мимолетное, тут же тщательно не просто скрываемое, а прятаемое мужчинами, стесняющимися проявлять родительскую любовь к своим детям, и как будто бы краснеющими за то, что отцовство для них важно. Но он, Смирнов, успевает уловить этот миг понимания ими, отцами, что своих детей они любят, и несмотря ни на что готовы потерпеть тяготы ради того, чтобы хотя бы не потерять связь с ними. Именно поэтому они принимают решение бороться за детей – и обычно идут до конца.

Те, кто хочет «насолить бывшей», на какой-то стадии теряют интерес к судебному процессу – они либо просто устают от него, уже насладившись тем, как потрепали нервы «бывшей», либо не хотят нести расходы, которые требуется оплачивать по ходу судебного разбирательства, либо опасаются, что дело станет известным и это навредит им, либо забывают о «бывшей», утешившись в объятиях «нынешней».

Те же, кто борется за своих детей, потому что действительно любит их, не отступаются. Они ходят сами в судебные заседания, они отвечают на неприятные вопросы другой стороны, судей, прокуроров, сотрудниц опеки, они собирают документы, они, смущаясь, рассказывают, как учатся заботиться о своих детях, они переживают – потому что любят своих детей и боятся потерять их.

Рацимиров наконец сказал:

– Мне нужны мои сыновья. Мне важно не потерять общение с ними. Даша хорошо заботится о них, но я хочу всегда видеться с ними. Я хочу оставаться им настоящим отцом.

И добавил:

– И алименты платить буду.

Честь и хвала таким настоящим отцам, для которых дети – главное в жизни.

Смирнов, конечно, видел, что успешность обжалования запрета на общение его с детьми чересчур воодушевила Рацимирова. Тот решил, что его адвокат сметет все препятствия и преодолеет любые уловки его бывшей жены и ее адвокатессы, и ради этого стоит потерпеть ограничения. Но с другой стороны, он понимал, что нужно быть реалистом и твердо помнить все, что говорил адвокат. Если можно сохранить настоящее общение с сыновьями и тем самым остаться в их жизни – он сделает это.

Так что плодом этого разговора стала промежуточная победа: Рацимиров наконец-то поверил в своего адвоката.

Других заседаний в эти дни не было, поэтому можно было, ни на что не отвлекаясь, сосредоточиться на подготовке к встрече с Декабровой. Да и нужно было основательно разработать и позицию по делу: Георгий привык всегда выступать в правовом всеоружии.

Ничто в этом деле не радовало – ни доверитель, до их пор неприятный адвокату своей самоуверенностью, ни представительница другой стороны, отталкивающая его своим неприязненным отношением. И зачем он взялся за ведение этого дела? Он же вполне мог отказаться от него. Взялся ради того, чтобы защитить интересы детей, о которых в пылу взаимных нападений в подобных процессах забывают их собственные родители? Да, похоже, что только ради этого. Но кто он такой, чтобы вмешиваться и защищать чужих детей? Кто он такой, чтобы упрекать родителей в том, что они своей взаимно-ожесточенной борьбой вредят собственным детям? Он – всего лишь адвокат, к нему обращаются за помощью в трудной ситуации, и он либо помогает, если видит основания, либо отказывается помогать, если считает пожелания обратившегося человека незаконными или безнравственными.

Но семейные споры всегда с трудом балансируют на краю допустимой грани, потому что либо один супруг, либо – весьма нередко! – оба супруга так ненавидят друг друга, что стремятся как можно больнее ударить по бывшему любимому человеку. Тут они все средства заранее считают допустимыми, кроме, может быть, убийства – и то лишь потому, что отбывать наказание в тюрьме не хотят. Бывшие супруги зачастую так изощренно стараются подавить друг друга, будто каждый из них прошел курсы психологического уничтожения противника и теперь защищает дипломный проект, стремясь показать госкомиссии, что превосходно освоил все, чему его научили, и получить диплом. И споры вокруг детей – прекрасная площадка для демонстрации этих навыков, поэтому на ней бывшие супруги уже напрочь не заморачиваются нравственностью и безнравственностью: главное – побольнее ударить.

А вправе ли он оценивать нравственность? И что есть нравственность? Что – нравственно, а что – безнравственно? Каждый определяет по-своему, и планку ставит сам, причем, обычно для себя – пониже, а для других – повыше. Многие бывшие супруги даже не задумываются над тем, что поступают плохо, либо в принципе не видя этого, либо настолько зашориваясь ненавистью, что становятся неспособными увидеть переход ими грани.

Так и почему он должен оценивать это? Кто дал ему такое право?

Вот уж точно: работа есть работа, и ее нужно воспринимать просто как способ зарабатывания денег. А он уже вполне может позволить себе не браться за любое обращение – он уже заработал вроде бы довольно денег, чтобы не соглашаться работать по любому обращению – не хвататься за каждого клиента.

Так что же сподвигло его все-таки взяться за дело Рацимирова? Наверное, то, что ему показалось искренним стремление этого отца не потерять общение с сыновьями. А если он обманулся в нем? Если у Рацимирова на самом деле другие мотивы? Ведь после отмены запрета встречаться с детьми на протяжении процесса Рацимиров изменился – Смирнов отчетливо вспомнил, какой ненавистью к бывшей жене он стал пылать, требуя от своего адвоката судебной расправы над этой стервой. Лишь профессионализм Смирнова помог переубедить раздухарившегося доверителя, вдохновленного этой промежуточной победой.

В общем, подготовка к суду шла невесело – в непростых раздумьях. Но за день до суда Георгий смог собраться и заглушить все эти размышления. Поручение на ведение дела принято, общение с доверителем построено так, как надо, и детям действительно нужно помогать – стремясь хоть как-то защитить их на линии боевых действий между родителями.

Доверителю Смирнов сказал не приходить в суд – он хотел без его присутствия оценить обстановку в начале процесса.

Но Рацимиров и не стремился лично присутствовать в заседании.

В зале стороны разместились напротив друг друга. Декаброва тоже явилась одна – без доверительницы.

Замок в двери совещательной комнаты щелкнул, секретарь произнесла: «Встать – суд идет!», все поднялись, и из кабинета вышла судья.

Смирнов слышал о ней, но в процессе у нее до этого дня еще не участвовал. Довольно высокая, дородная, с обесцвеченным светлым каре, неподвижно расположившимся на ее голове, она смотрела на всех присутствующих прямо, уверенно, с легкой усмешкой – и с явным превосходством. Он слышал, что она довольно уважительно относилась к участникам судебных процессов, но при малейшем промахе так выговаривала стороне или ее представителю, что слушать это было крайне неприятно.

Интуиция подсказала Георгию, что Декаброва уже участвовала в процессе у этой судьи.

Судья величаво прошла от двери кабинета, царственно расположила себя в судейском кресле, красивым жестом поправив складки мантии, милостивым движением рук медленно открыла папку дела и снисходительно посмотрела на всех присутствующих.

– Рассматривается гражданское дело по иску Рацимировой Дарьи Васильевны к Рацимирову Александру Сергеевичу об определении места жительства детей, определении порядка общения с детьми и взыскании алиментов. Кто явился?

– Адвокат Декаброва, представитель истца.

– Адвокат Смирнов, представитель ответчика.

– Так, стороны не явились, – задумчиво произнесла судья. – Ходатайства до рассмотрения дела есть? Сторона истца?

– Нет, – как бы нехотя ответила Декаброва.

– Сторона ответчика?

– Да, уважаемый суд! – сказал Смирнов, поднимаясь со скамьи. – У меня ходатайство об определении порядка общения моего доверителя с сыновьями сейчас, во время процесса.

Декаброва, даже не дожидаясь предложения судьи высказать мнение по заявленному ходатайству, выкрикнула:

– Ваша честь, ответчик бьет своих сыновей, его нельзя оставлять наедине с ними без присутствия матери!

О как! Смирнов понимал, что Декаброва может придумать все что угодно, но то, что она уже сейчас сообщала об этом, как бы раскрывая свои планы, показывало, что она абсолютно уверена в возможности доказать это утверждение. У него даже на пару секунд появились сомнения – не бил ли действительно его доверитель своих детей, но он волевым усилием отогнал эти сомнения. Что еще у нее заготовлено, раз она так спокойно раскрыла столь сильный довод?

Или она намеренно старается подавить его?

Примечательно, что судья не одернула Декаброву.

Но нужно было обязательно реагировать на этот выпад противника, хотя бы кратко. Смирнов подавил все сомнения и коротко сказал:

– Это бездоказательное утверждение.

Судья посмотрела на Декаброву:

– Сторона истца сможет доказать утверждение о том, что ответчик бьет своих детей?

– Да, уважаемый суд, сможем! – уверенно заявила Декаброва.

– Суд, совещаясь на месте, определил отложить рассмотрение данного ходатайства стороны ответчика до представления стороной истца доказательств, подтверждающих ее возражения. Еще ходатайства есть?

Вот так вот – круто.

На самом деле, Смирнов предупредил доверителя, что во время процесса рассчитывать на общение с сыновьями не стоит, предложил даже не требовать его. А заявление этого ходатайства он согласовал с ним лишь для того, чтобы воочию проверить настрой судьи.

Проверил.

Смирнов вновь поднялся:

– От имени ответчика заявляю встречный иск.

– Ответчик заявляет встречный иск?

В вопросе судьи звучало искреннее удивление. По-видимому, в ее практике отцы по таким делам нечасто заявляли встречные иски, или вообще не заявляли их.

– Да, уважаемый суд.

– Ну, посмотрим.

И судья, и Декаброва стали читать встречный иск, переданный Сминовым, судья – с явным любопытством, адвокатесса – с ухмылкой, и она лишь посмотрела просительный пункт иска – какие требования там написаны. Георгий понял, что именно такого хода она и ожидала от него, видя его решительный стиль защиты интересов Рацимирова – то есть она по-прежнему шла на шаг впереди него.

Ничего – догоним и опередим ее.

А вот судья читала внимательнее, явно просмотрела весь текст иска. Завершив прочтение, она спросила Смирнова:

– То есть вы предлагаете свой вариант общения, удобный отцу?

– Нет, уважаемый суд, удобный детям ответчика и истицы, чтобы общаться с отцом.

Судья, услышав это возражение, посмотрела на него с упреком – по-видимому, она не любила, когда с нею спорили. Но Георгий считал необходимым уточнить это обстоятельство.

– И в чем разница с вариантом истца?

– В том, что ответчик просит установить его общение с сыновьями без присутствия матери.

Декаброва фыркнула – да так громко, что судья с укоризной взглянула на нее. Но Декаброва и не думала извиняться – даже перед судьей:

– Но он же бьет своих сыновей! Нельзя оставлять детей с ним.

Судья посмотрела на нее, как показалось Смирнову, уже с укором:

– Возражений против принятия встречного иска нет?

– Нет.

– Встречный иск принят. Назначаем еще одну досудебную подготовку … на пятнадцатое марта в двенадцать пятнадцать.

– Уважаемый суд! – Георгий привстал. – Прошу назначить на другой день – в одиннадцать тридцать заседание в Замоскворецком суде.

Судья посмотрела на него молча – и он понял, что она размышляет, проявить ли неуступчивость. Он знал, что она, как некоторые судьи, могла бы даже сказать «Нужно меньше дел вести» – и оставить назначенную дату и время следующего заседания без изменения – а адвокат пусть крутится, как хочет, это его трудности. Могла же, напротив, как многие нормальные судьи, учесть занятость адвоката и предложить другую дату, понимая, что адвокат не злоупотребляет занятостью.

Смирнов понимал, что именно эти соображения сейчас судья взвешивала.

Все молчали. Даже Декаброва, что удивительно, решила в этот момент не вредничать и не встревать в размышления судьи.

Тишина затянулась. Секретарь ждала, какую дату впечатать в протокол.

Судья перевела взгляд на свой ежедневник, потом вновь внимательно посмотрела на Смирнова, затем снова обратилась к ежедневнику.

– Семнадцатое марта в двенадцать тридцать, – объявила судья.

И через секунду посмотрела на Смирнова:

– Удобно?

– Да, уважаемый суд. Спасибо! – с благодарностью в голосе ответил Георгий.

Если бы судья не изменила дату – никакой управы на это ее решение невозможно было бы найти.

– Другой стороне семнадцатое марта удобно?

– Да, – пожала плечами Декаброва.

– Да я не бил их вообще никогда!

Возмущение Рацимирова, когда Смирнов рассказал ему содержание состоявшегося заседания, было столь искренним, что Георгий впервые увидел его простым мужиком – не облеченным важными полномочиями самодовольным и самоуверенным должностным лицом, а простым мужиком, просто отцом, которого упрекают в том, чего он не делал.

Смирнов все равно не до конца доверял ему, потому что из своей практики знал, что этого делать нельзя. Адвокат знает, что до последнего момента общения с доверителем не может быть уверенности, что тот чего-то не скрыл или в чем-то не обманул. Но сейчас возмущение Рацимирова было абсолютно искренним – при всей своей недоверчивости к людям тут Георгий без сомнения поверил в его честность.

– Да что они такое говорят!

Рацимиров говорил так открыто, что деловой костюм и галстук на нем до сих пор не ощущались – он как будто был одет в джинсы, майку и куртку – то есть вел себя совершенно вне своего официального статуса. И что еще отметил Смирнов – в возгласах Рацимирова, возмущавшегося заявлениями бывшей жены и ее адвоката, не чувствовалось ожесточенности. Понятно, что она появится и проявится позднее, но пока он просто возмущался несправедливым обвинением, заявленным в суде в его адрес.

Справедливо возмущался.

– Будем ждать, когда начнутся судебные заседания, и готовиться к ним, – Георгий начал настраивать доверителя на участие в деле, когда эмоции того начали остывать – как раз пока у него еще не проявилась ожесточенность.

– Что нам нужно делать?

Смирнов порадовался такому настрою Рацимирова, тому, что тот готов и сам бороться – не «Что вы будете делать?», подразумевая – «А как вы будете выруливать эту ситуацию в мою пользу?», а – «Что нам нужно делать?»

– Вам нужно пройти собеседование с психологом, – сразу обозначил важный шаг Георгий. – Хорошо, если тот положительно оценит вас как отца.

Они подошли к одному из сложнейших моментов таких дел: необходимости обращения отца к психологу.

Вот вроде бы психолог – это специалист, помогающий людям преодолевать их внутренние проблемы и уверенно идти дальше, но многие страшатся обращаться к нему. Женщины все-таки легче решаются придти к психологу и охотнее посещают сеансы, ведь там можно поболтать, а это для женщин – истинное удовольствие: поговорить, рассказать и про свою жизнь, и про чужую жизнь, посплетничать, покритиковать, повосхищаться. В общем, женщины – идеальные клиенты психолога. Тому нужно только внимательно слушать, а когда посетительница задаст какой-то вопрос – после двухсекундного молчания спросить: «А вы сами что по этому поводу думаете?» – и женщина сама расскажет и что думает она, и что говорят подруги, и что считает мама, и что все они советуют ей сделать, и как она в итоге собирается поступать. Психологу остается только помочь ей расставить акценты – и то, если она сама не решит, как их расставить.

Правда, справедливости ради нужно отметить, что есть много женщин, которые НЕ любят болтать и сплетничать. Честь им и хвала.

Вот жена Георгия, Инна, например. Пустые разговоры она не выносит вовсе – с мамой долгих бесед не вела, с подружками по телефону часами не болтает, с коллегами по работе по несколько раз в день не чаевничает – да и вообще сторонится офисных разговоров. Инна и на работе, и дома всегда говорит все по делу – четко, коротко, иногда любезно, иногда строго, но все равно доброжелательно – однако довольно быстро становится понятно, что спорить с нею трудно, и чтобы ее убедить, нужно привести логичные аргументы – иначе она улыбнется и скажет «Нет, извините, но я с вами все-таки не согласна».

Мужчинам сложнее. Хоть и современное сейчас общество, и вместо охоты и сражений вроде бы сплошная цивилизация – а тысячелетиями сложившееся правило, что они должны сами решать свои проблемы, все равно сохраняется. И даже если мужчина не заявляет об этом громко – он все равно так считает. Как говорится в прекрасном стихотворении Юрия Левитанского:

Каждый выбирает для себя

Женщину, религию, дорогу.

И вот почти все мужчины выбирают такую дорогу, чтобы на ней не было даже поворотов к психологу. Сказываются и нежелание говорить о себе, раскрывая свои переживания перед чужим человеком, и опасение сказать что-то очень личное – «вдруг он своими вопросами узнает про меня все?», и неумение говорить о себе, и стыд – мол, «да пацаны засмеют меня, если узнают, что я к мозгоправу ходил!». А зря. Смирнов знал, что психолог может реально помочь разобраться в себе, понять свои мотивы и цели и после этого принять верные решения и наметить правильные пути – верные и правильные для самого мужчины. Никому говорить об этом обращении не нужно. Может быть, даже от самых близких стоит это утаить, если так будет проще решиться. Но обратиться к психологу, рассказать ему свои переживания, послушать его советы и с их помощью начать новую страницу жизни, уверенную и успешную, иногда бывает необходимо.

Но это Смирнов так думал. А практически каждого доверителя приходилось уговаривать идти к психологу.

Так вышло и в этот раз.

– К психологу? Нет, не пойду.

И все – по сухой интонации, с которой Рацимиров произнес эту фразу, уже четко ощущается, что он не в джинсах и майке, а по-прежнему в строгом деловом костюме, сорочке, застегнутой на все пуговицы, и галстуке, тугой узел которого тщательно размещен ровно посередине между краями воротника сорочки.

Но Смирнов не привык отступать. У него была цель – помочь вот этому конкретному отцу, быстро застегнувшемуся сейчас на все пуговицы своего должностного положения, добиться нормального общения с детьми. И ради достижения этой цели следовало сломить возражения самого отца.

Ну, не сломить – преодолеть.

– Значит, так! – по-деловому сухо начал речь Георгий. – Александр Сергеевич, вы будете делать то, что я предлагаю, потому что наша с вами общая цель – ваше общение с сыновьями – ради них.

Решительное начало – «Значит, так!» – он смягчил обращением к доверителю по имени и отчеству, принуждение – «вы будете делать то, что я предлагаю» – благом задачи, решаемой вместе – «наша с вами общая цель».

И главное – цель: ради детей.

Смирнов строил фразы коротко – так, чтобы быстро и результативно воздействовать на сомневающихся или даже возражающих доверителей.

Сработало.

Сомнения у Рацимирова явно оставались, но Георгий интуитивно понимал, что он их высказывает лишь для того, чтобы рассеять их с помощью ответов адвоката:

– Ну как же я пойду к психологу? Что он будет спрашивать? Он же станет задавать много вопросов обо мне? Нет, не пойду.

Адвокат понимал, что Рацимиров внутренне уже смирился с тем, что идти придется, поэтому более не давил:

– Александр Сергеевич, вопросы личные – да, будут. Но психолог станет спрашивать не вообще о вашей жизни, а только о вас как об отце.

И тут же Георгий использовал прием «выбор без выбора», как бы показывая, что считает вопрос об обращении к психологу решенным положительно:

– К какому психологу вам проще пойти – к мужчине или женщине?

Рацимиров задумался, потом сказал, хохотнув:

– Ну, наверное, к женщине. Может быть, окажется эффектная блондинка в белом халате – с ней мне, конечно, будет проще поговорить.

«Елки зеленые! – мысленно возмутился Смирнов. – Ему за детей нужно бороться – а он новую любовницу подыскивает!».

Может быть, он шутит?

Но Рацимиров, видя молчаливую, но явно неодобрительную реакцию адвоката, и сам понял, что сказал ненужное.

– Хорошо, пойду к психологу. Подскажете, к кому лучше обратиться?

Звонок от Декабровой сам по себе был неожиданностью. Но еще удивительнее прозвучало то, что в ответ на его приветствие собеседница сказала:

– Добрый день, Георгий Юрьевич.

(Смирнов вообще-то был уверен, что его оппонентка даже слов с корнем «добр» не знает. Подменили ее, что ли?).

Это насторожило.

– Слушаю вас, Элеонора Ивановна.

– Моя клиентка предлагает продолжить переговоры. И еще она предлагает вашему клиенту встретиться с детьми, в связи с днем рождения старшего сына.

«Точно ловушка!» – замигала у Смирнова внутренняя красная лампочка.

– Когда?

– Либо в ближайшую пятницу, либо в воскресенье.

– Хорошо, все передам доверителю. А с переговорами что?

– Ну, давайте встречаться и обсуждать, – ответила Декаброва. – Или ваш Рацимиров уже не готов договариваться?

Трудно было понять, чего в последней фразе Декабровой прозвучало больше – насмешки или надежды.

Но Рацимиров, конечно же, воспринял все по-своему:

– Как же их впечатлила наша победа!

– Александр Сергеевич, не обольщайтесь. Здесь явно какая-то ловушка.

– Да какая ловушка? – Рацимиров готовился праздновать победу. – Они поняли, что переборщили, что парням отец нужен, и решили договариваться.

И великодушно добавил подобревшим голосом кота, решившего помиловать мыша:

– Я пойду навстречу ее пожеланиям по дням общения.

Смирнов ощущал настороженность и тревогу. Ведь вот вроде бы все складывается, вроде бы намечается мирное решение этого спора, раз теперь сторона матери предлагает отцу договариваться – а он чувствует себя так, будто именно он собирается сорвать переговоры. Словно он единственный, кого намечающийся мир не радует, и кто собирается помешать его заключению. Вот Декаброва от имени Рацимировой позвонила, предложила отцу уже сейчас встретиться с сыновьями. Значит, Рацимирова согласна договариваться. Его доверитель только рад, уже готов проявить великодушие и согласиться на условия бывшей жены. Это же все замечательные! Тогда о чем беспокоиться?

Неприятное чувство – будто все считают, что адвокаты созданы для того, чтобы мешать другим людям быть счастливыми.

Рацимиров еще и уверен, что это его, Смирнова, работа привела к тому, что другая сторона сама пришла с миром. То есть адвокат хорошо повел дело, доверитель доволен. Что еще нужно?

Нужен результат. Он знал, что Декаброва не сдалась, – и что она последовательно ведет свою игру. Точнее, он не знал – он чувствовал, что будет подвох.

Один раз она его провела, как хитрый взрослый наивного ребенка – но больше он ей такой радости не позволит получить.

Какова ее цель? В чем подвох ее двойного предложения?

Но Рацимиров растаял. Смирнов понимал, что тот тяготился этим процессом – не подобает такому солидному менеджеру судиться с бывшей женой из-за детей, принято либо решить дело миром, либо просто забирать детей к себе, пусть даже силовым методом.

Георгий, к слову, предполагал, что Рацимиров может попробовать решить дело силой, использовав какие-то или свои личные ресурсы или возможности своей компании – его должность предполагала, что компания окажет ему содействие. Но Рацимиров об этом не заговаривал, к радости своего адвоката, очень не любившего применение всяких «левых» способов, а сам Смирнов, разумеется, не стал спрашивать.

Ничуть не удивительно, что Рацимиров изначально тяготился этим судебным процессом, но он смирился с его необходимостью, так как хотел видеться с детьми. И потом, это же бывшая жена начала войну, подав иск в суд – тут нельзя было бы отступиться. Но когда Смирнов стал настаивать на обращении к психологу – Рацимиров напрягся. Адвокат убедил его, конечно, что сделать это нужно обязательно, но внутренне Рацимиров с этим не смирился. Одно дело – судиться: иск предъявлен необоснованный, он как отец должен отстаивать мужскую правду, часто не учитываемую судами, к тому же иск нужно отбивать – нельзя отступать и сдаваться, нужно бороться. Да и для международного имиджа компании хорошо, если менеджер, который когда-то мог бы стать вице-президентом, не отнимает своих сыновей у их матери силой, а цивилизованно судится за возможность общения с ними.

Рацимиров поговорил с некоторыми старшими коллегами, которым более или менее доверял, они одобрили его строго законные действия. Те из них, кто когда-то работал заграницей, даже использовали новомодный в их кругах западный термин «совместная опека» для обозначения того, за что судились Рацимировы. Главное – что судебную борьбу одобрил вице-президент, курирующий его подразделение: именно на его место лет через десять-пятнадцать-двадцать, когда он уйдет пенсию, если все сложится удачно, могли назначить Рацимирова.

Но совсем другое дело – идти к мозгоправу: какому-то незнакомому человеку рассказывать о себе, о своих переживаниях, он будет задавать вопросы, на них нужно отвечать. Бррр! Смирнов понимал, что его доверитель мог бы согласиться на завершение дела миром хотя бы даже ради того, чтобы не идти к психологу – потому что не принято у правильных деловых мужчин что-то рассказывать о себе кому-то стороннему.

Он предупредил доверителя, чтобы тот был осторожен и опасался ловушек, но Рацимиров лишь отмахнулся:

– Георгий Юрьевич, ну какие ловушки? Все будет хорошо! Моя бывшая поняла, что она была не права и перегнула с запретом на общение. Она знает, что я нормальный мужик, нормальный отец. У каждого из нас теперь своя жизнь, но у нас общие дети, будем о них заботиться – вырастим их нормальными парнями! Все будет хорошо.

Пусть и впрямь все будет хорошо. Может, действительно сложится? Завершаются же иногда войны, едва начавшись.

Инна предложила поехать на выходные всей семьей в парк-отель, чтобы отдалиться от городской обстановки. Дочки поддержали идею, радуясь:

– Папа, мы там пройдем все вместе квест!

Но Георгий понял, что сейчас он хочет остаться дома и сосредоточиться. Поэтому он отговорился от поездки:

– Дочки, у меня много письменной работы.

Документы действительно нужно было готовить.

Смирнов оба выходных дня просидел дома, честно пытаясь готовить документы, раз уж отгородился ими от поездки. Но документы не сочинялись. Он закрывал ноутбук, брал книги почитать; на второй странице текст уплывал, и он засыпал. Тогда он, отложив книги, включал фильмы. Адвокатские сериалы в его внутренне-неуютном состоянии шли лучше, чем литература, но все равно он отвлекался размышлениями от сюжетов. Георгий старался не думать о деле Рацимировых, но как только он заставлял себя вытеснить мысли о нем – накатывали размышления о том, чего он добился и чего он не добился, и что он еще может сделать.

Один раз он даже не заметил, как завершилась очередная серия.

Хорошо, что телефон не звонил.

Когда вечером в воскресенье Инна с дочками вернулись домой, девочки наперебой рассказывали, какой классный квест они успешно прошли втроем с мамой.

И заодно выяснилось, почему не звонил мобильный телефон Георгия – он как выключил звук в пятницу вечером, так и забыл включить его, когда работал над бумагами, читал книги и смотрел фильмы.

Смирнов увидел девять пропущенных звонков от Рацимирова десять часов назад.

Он решил позвонить Рацимирову в понедельник утром, в девять часов, но тот опередил его – сам позвонил еще раньше. Георгий был готов к тому, что доверитель сразу начнет высказывать недовольство, которое не могло не возникнуть у него из-за девяти безрезультатных попыток связаться с адвокатом – и тем сильнее удивился, что в голосе Рацимирова звучали непривычные покорность и смирение.

– Можно я приеду?

Он приехал через пятьдесят минут. И рассказ его оказался грустен:

– Обыграли они меня. В пятницу я собирался ехать за Мишей и Ваней, когда оказалось, что по линии моего департамента в корпорации ЧП. И о нем курирующий вице-президент почему-то узнал даже раньше, чем я. Более того, даже Сам…

Рацимиров произнес это так, что было понятно – сам президент корпорации.

– … оказался в курсе. И досталось всем. Мне пришлось остаться на работе. Даше написал, что не смогу приехать, договорились перенести на воскресенье. И ведь к концу дня разобрались, что ложная тревога была. Пока выяснил это, пока сообщил вице-президенту, пока он доложил Самому – было уже десять часов.

Рацимиров перевел дыхание. Смирнов слушал молча – он понимал, что главное еще впереди.

Доверитель продолжил:

– Переписку пришлось вести всю субботу. В воскресенье приехал, парни вышли ко мне, смотрю, Ванька рад мне, а Мишка что-то насупленный, молчит, на вопросы мои огрызается. Спрашиваю, что случилось – молчит. Ну, я завелся. Я же на взводе еще с пятницы. Оказалось, мать заставила его пойти на встречу со мной, хотя он договорился отметить день рождения с друзьями в крутом двухуровневом лазертаге – они еще за неделю до этого договаривались. Вот он и недоволен был. И я на взводе. Слово мое, слово его – в общем, треснул я ему по башке.

Вот оно что. Треснул. По башке. Это подарок для Рацимировой и Декабровой.

– А он еще так повернулся, исподлобья смотрит зло и говорит: «Мама так и сказала, что ты ударишь». И что-то мне от этого совсем плохо стало. Накормил их обоих молча сладостями – и отвез домой. Старший так и смотрел зверьком. А вот младший все не хотел отцепляться от меня. А я стою как дурак, надо что-то сказать, а я только что не плачу, как баба.

Рацимиров грязно выругался в свой адрес.

Смирнов понял, что еще ни разу не слышал от него ругательств.

Потом Рацимиров добавил:

– Вы же предупреждали меня, что это ловушка. Зря я вас не послушал.

Смирнов молча кивнул. Сейчас точно не стоило подхватывать эту тему и говорить – мол, «да, Александр Сергеевич, я же вас предупреждал! да, зря вы меня не послушали!». Рацимирову сейчас и без того тошно было.

Выглядел он надломленным. Он вроде бы крепился (выругался он явно для того, чтобы взбодрить самого себя), но растерянность ему плохо удавалось скрыть. Он решает крупные проблемы на своем месте и оправдывает доверие руководства – а тут растерялся из-за проблем с малолетним сыном.

Смирнов понимал, что его доверитель всегда много работал и воспитанием детей не занимался. Строгие отцы, погруженные в воспитание сыновей, даже не замечают, когда прилаживают к макушке или затылку ребенка затрещину – а этот, в раздражении ударивший старшего сына, растерялся. И ведь он еще не знает, как его бывшая жена и ее адвокатесса собираются использовать случившуюся оплеуху против него; адвокат решил пока не говорить доверителю об этих последствиях, чтобы не добить его таким разъяснением.

Рацимиров смотрел себе под ноги. Видя его смятение, Георгий достал бутылку коньяка, два бокала и спросил:

– Выпьете? Вы не за рулем?

Рацимиров поднял голову, сначала кивнул по поводу первого вопроса, потом помотал головой в ответ на второй. И Смирнов наполнил янтарной жидкостью оба бокала.

Пили молча. Когда Рацимиров уехал, Георгий тяжело опустился в кресло и, глядя в окно на стремящийся к полудню день, крепко задумался, как теперь выворачивать это дело, скатившееся в канаву обратно на ровную дорогу.

На следующий день Смирнов по приезде в офис сразу прошел в кабинет к одному из управляющих партнеров бюро, как тот накануне попросил.

– Георгий Юрьевич, наш клиент будет разводиться и делить имущество с женой. Активы там большие, нужно провести переговоры с ней и ее адвокатом.

– А известно, кто ее адвокат?

– Да, известно. Синегоров.

– Какой из них?

По характеру братья Синегоровы очень отличались и прежде часто выступали на разных сторонах. После того, как они помирились, московские адвокаты потеряли возможность наблюдать за стычками братьев, зато теперь обсуждали их совместную работу.

– Я так понял – Виктор Всеволодович.

– Это легче, – не стал скрывать Смирнов.

В отличие от крутого нравом и склонного к решительным действиям Владимира младший брат, Виктор, был вежливым и доброжелательным, настроенным на общение и обсуждение. Конечно, с ним тоже весьма непросто вести дела, ибо он сильный переговорщик, но хотя бы беседовать комфортно. Адвокатская деятельность и так трудна, а когда общение складывается напряженно, то все становится еще сложнее.

Смирнов приехал в офис Синегоровых. Навстречу ему шел старший из них – Владимир. Увидев Смирнова, он приостановился, явно вспоминая его. Смирнов тоже замедлился, увидев его, потому что понял, что управляющий партнер их бюро мог ошибиться и на самом деле переговоры нужно проводить со старшим Синегоровым – а встреча с ним явно требовала специальной психологической подготовки.

– Георгий … Юрьевич … Смирнов – так? – наконец проговорил Синегоров.

– Да, это я, – ответил Георгий, внутренне собираясь, как перед дракой.

Хоть он и был старше, чем Синегоров, тот был известен как человек резкий и прямолинейный, что заставляло быть осторожными в общении с ним.

– Здравствуйте! – неожиданно сказал Синегоров, решительно направляясь к нему и протягивая руку для рукопожатия. – Я – Владимир Синегоров.

– Здравствуйте, Владимир Всеволодович.

– Рад познакомиться.

Поздоровались. Рукопожатие у Синегорова было очень крепким – медвежьим.

– Знаю, что мой брат, Виктор Всеволодович, ждет вас.

– Да, жду, – проговорил младший Синегоров от двери переговорной. – Пропусти Георгия Юрьевича.

Старший Синегоров еще раз пожал Смирнову руку и пошел дальше по коридору.

– Общаться с моим братом непросто, да? – с улыбкой спросил младший Синегоров, явно заметив напряженность Смирнова.

– Да, – признался Георгий.

– Если бы вы только знали, сколько преград нам помогает преодолевать такая репутация Владимира Всеволодовича! – с улыбкой сказал Синегоров.

Смирнов посмотрел на него, удивляясь подобной откровенности – ведь они с Виктором Синегоровым, конечно, слышали друг о друге, но лично познакомились лишь сегодня.

Собеседник молча смотрел на него со своей фирменной широкой фамильной улыбкой – и Георгий почувствовал, что они с Виктором Синегоровым изначально относятся друг к другу со взаимным уважением. Он понял, что его собеседник доверяет ему, и был искренне благодарен за это.

Взаимное доверие способствовало успешному проведению переговоров. Правда, этому еще очень помогло то, что супруги, интересы которых представляли адвокаты, были настроены мирно разойтись: оба понимали, что озеро их семейного союза, к сожалению, уже высохло до последней капли, и поэтому не стремились сохранять брак. Конечно, у каждого имелись свои интересы и по имуществу, и по детям, которых было двое: подростки, мальчик и девочка. но когда супруги относятся друг к другу пусть уже без любви, но все еще с уважением, вопросы решаются без особых обострений.

Пока шли переговоры, Смирнов и Синегоров пили чай, Георгий с удовольствием отметил его насыщенный вкус. Он не любил кофе, пил его только при необходимости, рассматривая как часть церемонии знакомства, и при первой же возможности просил чай.

Поставив пустую чашку, он сказал, совершенно искренне радуясь:

– Как же хорошо, что мы с вами обо всем договорились. Но Наваровы молодцы, что не стали воевать, а поручили вам и мне обо всем договориться. И главное – дети защищены от дележа их в суде.

– Точно! – подхватил Синегоров. – Тягостно, когда родители, как безумные, воюют, не думая, что вредят своим детям!

– Да! – откликнулся, в свою очередь, Смирнов. – А хуже всего, когда матери запрещают отцам видеться с детьми.

– Это да, – согласился Синегоров. – И ведь не понимают они, что тем самым вредят прежде всего детям.

– Да!

Смирнов говорил очень воодушевленно:

– Правосудие у нас матереориентированное! Если за детей бьются и отец, и мать, и при этом оба родителя характеризуются положительно, в девяносто пяти случаях из ста суд оставит детей с матерью!

– Да! – согласился, в свою очередь, Синегоров.

Смирнов продолжал, так же горячо:

– Поэтому отец, не желающий терять связь со своими детьми, будет биться-биться, сначала в суде, потом у приставов-исполнителей, но никакое решение о порядке его общения с детьми не сможет смести преграды, возводимые матерями, ведь никак не преодолеть то, что ребенок вдруг, оказывается, заболел, или вдруг ушел на день рождения одноклассника, или бабушка – бабушка по маме, разумеется – вдруг именно на этот день взяла билеты в цирк и повезла туда внука.

Георгий говорил в таком запале, что непроизвольно начал сердиться.

– А если мать еще и настраивает ребенка против отца, говорит ему, что папа плохой – общения не будет. И отец отступится – ну невозможно биться в закрытую дверь вечно. И он создаст новую семью, и у него родятся новые дети – и он на них перенесет все свою заботу и внимание. А самое главное…

Георгий высказывался столь эмоционально, что для убедительности даже поднял указательный палец правой руки.

Синегоров внимательно слушал.

– А самое главное – он и все свое имущество завещает детям от нового брака, с которыми ему никто не мешал общаться. А имущество к концу его жизни может быть значительным, он и бизнес крепкий может создать, и недвижимость купить.

По устрожающейся интонации становилось понятно, что Смирнов даже начал немного раздражаться.

– И не нужно говорить, что отец предал своих старших детей, предпочтя им младших! Не надо было препятствовать его общению с ними, не надо было настраивать их против него – тогда он разделил бы наследство между всеми детьми. А так – женщина, поднявшая бурю, лишила своих детей наследства.

Георгий замолк – и даже сам удивился той горячности, с которой он это говорил.

Пару секунд они молчали, а потом Виктор Синегоров встал и решительно протянул Смирнову правую руку:

– Георгий Юрьевич, мы с вами мыслим одинаково! Вот прям одними и теми же словами!

Они молча крепко пожали друг другу руки. Смирнову было исключительно приятно единомыслие с таким человеком, как Виктор Синегоров.

Смирнов прошелся по своему небольшому кабинетику, приблизился к окну. На улице было неприглядно: заканчивающийся февраль, как взбалмошный монарх, сегодня замораживал снежной поземкой ту грязь, которая оставалась после предыдущих теплых дней распутицы и мерзослякотности. В такую погоду даже пейзаж старого московского района не радовал.

Не полегчало – не развеялось.

Накатило раздражение. Если бы практика шла на подъем, было бы проще. А так – практика стала буксовать, ибо молодые адвокаты уже поджимали – энергичные, современные, технически хорошо оснащенные.

Смирнов подошел к шкафу с делами, взял с нижней полки бутылку французского коньяка, которым угощал Рацимирова (до того она стояла там непочатой уже несколько лет – он даже не мог вспомнить, кто и по какому поводу подарил ее). Немного засомневавшись, Георгий полминуты вертел бутылку в руках, не решаясь откупорить, но потом уверенным движением открыл, достал рюмку, налил напиток. Еще двадцать секунд сомнений – и он одним глотком осушил рюмку.

Коньяк был хороший, но ему не полегчало.

А гори оно все синим коньячным пламенем! Смирнов повторил – теперь уже без секунд сомнения.

Шоколадно-ореховые конфеты были никудышной закуской под коньяк, но Георгий не задумывался об этом.

Третью рюмку он опрокинул в себя сразу после второй и закусил конфетой.

Какая гадость эта ваша шоколадная нуга.

Секретарь в конце рабочего дня, поняв, что адвокат Смирнов не выходит из кабинета, осторожно заглянула к нему, увидела, что он спит в кресле, и осторожно прикрыла дверь.

«Перетрудился», – подумала она.

Да – и перетрудился тоже.

Ничего другого Смирнов и не ожидал: Декаброва в тот же понедельник подала в суд ходатайство о запрете Рацимирову общаться с детьми, и уже во вторник оно было рассмотрено и удовлетворено судьей. Смирнов, узнав об этом, подал частную жалобу, но понимал, что теперь, после нанесенных отцом сыну «побоев» – она же представит ту оплеуху как побои – его жалоба будет отклонена, и в этот раз запрет вступит в законную силу.

Но – обжаловать определение все равно нужно.

Смирнов решил обратиться в органы опеки и попечительства, чтобы постараться хотя бы уравновесить то, что они по обыкновению настроены против отцов. У него давно был наработан такой прием: доверитель – борющийся отец – по его рекомендации сам обращался в орган опеки, как бы – посоветоваться. Когда сотрудницы видели нормального отца, который искренне хочет принимать участие в воспитании детей, то неприязнь к мужчинам нередко сменялась умилением при виде такого правильного папы, да еще и пришедшего к ним посоветоваться – к ним, а не ко всяким адвокатишкам, которые только и умеют, что деньги с клиентов тянуть да пустые скандалы в судах раздувать – так думают многие сотрудницы органов опеки, и их невозможно убедить в том, что они решительно не правы. В худшем случае они относились к такому отцу нейтрально, а в лучшем начинали ему помогать, иногда даже выступая против матерей. Однако отца нужно отправлять в орган опеки тогда, когда судебного процесса еще нет вообще, чтобы он обратился туда первым из двух родителей конкретных детей, вокруг которых сгущаются тучи судебного спора. А сейчас и процесс уже идет, и Рацимирова нельзя отправлять туда, потому что он привык командовать подчиненными, слушаться готов только своих руководителей, а с разными мелкими чиновниками – вроде тех самых сотрудниц органов опеки – вообще не умеет общаться. Он со всеми за пределами высоких кабинетов своей организации привык разговаривать высокомерно – а в органах опеки это не любят.

В общем, нельзя Рацимирова отправлять в орган опеки, нужно ехать самому.

Георгий даже и не думал, что может быть как-то иначе. Но Рацимиров, узнав о его намерении, вдруг твердо заявил, что поедет сам. Обосновал он это тем, что сам «накосячил» (необычно было слышать от такого статусного человека подобный просторечный глагол), поэтому сам будет исправлять свою ошибку.

Смирнов представил себе картину: к отделу опеки на дорогущей машине подъезжает очень важный господин в стильном костюме с портфелем ценой примерно в квартальную зарплату сотрудниц. Это мгновенно пробуждает взаимную классовую ненависть. Картина нарисовывалась грустная, а главное – бесполезная. Но Рацимиров настаивал на своей поездке – так велико было его желание самому исправить свой «косяк». Поэтому Смирнов уговорил его поехать хотя бы вместе. Он был уверен, что сможет, предъявив доверителя, отодвинуть его от общения с сотрудницами опеки и не дать ему навредить самому себе.

В назначенный день по времени все получалось хорошо. На десять часов утра у Смирнова было назначено заседание в Симоновском суде, а прием граждан в опеке шел с шестнадцати до двадцати часов.

Здесь очень подойдет мудрая присказка, которую часто напоминает себе автор: гладко было на бумаге – да забыли про овраги.

Когда Георгий подъезжал к Симоновскому суду, в чате адвокатов написали, что всех судей по гражданским делам сегодня срочно вызвали на совещание в Мосгорсуд, и рассмотрение дел начнется не ранее середины дня. Судьи вернулись около трех часов пополудни. Поскольку дело, в котором участвовал Смирнов, шло вторым по списку, он надеялся все успеть. Но первое дело было с участием прокурора, и чтобы лишний раз его не беспокоить, после заседания судья вызвала подряд три других дела, более поздних, в которых тоже требовалось участие прокурора – благо стороны и представители по всем делам, терпеливо ждали в коридоре, переполненном людьми, покорно смирившимися с потерей всего рабочего дня.

В половине пятого Рацимиров написал, что он уже приехал к зданию опеки. Смирнов позвонил ему, сообщил о непредвиденной задержке. Рацимиров был так вдохновлен своей готовностью героически лично выйти на фронт общения с органами опеки, что заявил: «Отложу все дела, буду ждать вас здесь хоть до восьми вечера».

Наконец, в половине шестого секретарь пригласила в зал дело, по которому должен был выступать Смирнов. Дело тянулось долго и нудно: уточненный иск, ходатайства сторон… Смирнов позвонил Рацимирову, и предложил перенести посещение органа опеки на другой день. По ответным репликам доверителя трудно было понять, что в его настроении преобладает – раздражение из-за потерянного времени или желание сегодня же героически совершить подвиг. Заседание закончилось только в начале восьмого, и Смирнов направился к органу опеки. По пути он звонил Рацимирову, но тот либо не отвечал, либо сбрасывал вызовы. Смирнов стал ждать звонка самого Рацимирова и через несколько минут дождался, но рассказ доверителя подтвердил самые худшие его опасения.