Читать книгу Эпоха Карго - Сергей Остапенко - Страница 1

Пролог

Глубок и сладок сон на излёте ночи. Не разливается ещё пурпур зари над грядой холмов на востоке, не тревожит тишину оклик ранней птицы. Мерно вздымается грудь молодого княжича Мироврата, сомкнуты очи его, и руки вольно распластаны на траве, словно распят он на жёстком полотне стерни. Мирен и безмятежен лик княжича; не тревожат юношу дурные сны и предчувствия.

Спят все кметы его малой дружины, утомлённые вчерашним дозором. Лишь ратник Неврюй бодрствует. Подобно Мироврату распластан Неврюй по сжатой недавно пашне, но обёрнут к ней не затылком, а ликом. Прижал он ухо к земле; не обращая внимания на колючие стебли, впившиеся в щёку, слушает он глухое бормотание степи. Поднимается он, отряхивая прилипшие колоски, и хмурится чело его. Гложут его сомнения, прервать ли сон княжича и взбудоражить его тревожными словесами, или перед тем удостовериться, что нет ошибки, что не избыток хмеля, употреблённого вчера, барабанит в его висках, и не почудился ему далёкий топот копыт.

Есть ещё некто, бдящий в степи в сей неурочный час. Ладная ликом и станом девица лежит на боку, примостив босые ноги у охладевшего кострища, на ней мужские порты до пят и короткая рубаха. Весь наряд её, в неприметных цветах, весьма пострадал, когда отбивалась она от полонивших её молодцев, аки рыкающая львица. Кажется, что девица спит, но подрагивают ресницы её, а цепкие зрачки сквозь узкую щёлку внимательно наблюдают за Неврюем. Он тоже глядит на неё, и, решив, что она почивает, приступает к задуманному.

Неврюй неслышно, словно в детстве, когда боялся поутру разбудить хмельного батюшку, крадётся к двум одиноким деревьям, у которых привязаны оцепенелые лошади. Ловко подтягивается он на нижнюю ветвь, закидывает ногу, и, обретя опору, быстро перебирает руками, взбираясь наверх. Неврюй имеет намерение высмотреть в той стороне, откуда почудился ему топот, какое-либо движение.

Девица, прилежно изображающая спящую, также слышала стелющийся по степи далёкий гул, и он беспокоит её не менее, чем Неврюя. Пока тот занят тем, что взбирается на древо, она перекатывается поближе к Мироврату и протягивает к нему руки. Теперь заметно, что ладони её бледны и непослушны, ибо стянуты тугой жилой и связаны крепко. В двух пядях от шеи княжича замирают они, словно разуверилась она в том, что сможет исполнить задуманное.

– Очнись, – шипит она, озираясь. – Очнись же!

Не слышит её Мироврат, недвижны его члены, дышится ему легко, и не посещает тревога покои его сновидений. Девица неловко тычет княжича в плечо и пытается растормошить, но безуспешно.

– Пропала я, – шепчет девица, и прячет лицо в затёкших руках.

Неврюй взобрался так высоко, что ветви едва держат шесть пудов его обильного тела. Он свесился в просвет листвы и всматривается в быстрые тени на фоне розовой полосы у края земли. Глухое бранное восклицание срывается с его губ, и спешит он спуститься живее к княжичу с донесением.

В недалёком овраге беззвучно содрогается тетива, и стрела, выучившая, где искать ей цель, срывается в короткий полёт. Ловки руки пустившего её лучника, несётся она, раздвигая воздух, и немного нужно ей времени, чтобы преодолеть расстояние в семьдесят, с небольшим, саженей. Словно в спелую мякоть груши проникает она в плоть Неврюя и пригвождает его к стволу. Сдавленным свистом из пробитой трахеи прощается он с белым светом. Успевает Неврюй привычным движением вцепиться в кору древесную, чтобы сохранить равновесие и удержаться, да только некому более в нём держаться: стрела закончила свой полёт, а дух Неврюя только начинает, осматривается, ищет путь к небесным хоромам и теремам, где отныне надлежит обитать ему.

Уже вскочила в седло тень лучника, и рысью скачет к соплеменникам, уверившись, что филигранно исполнена погибель часового, и маленький дозорный отряд заречан легко будет теперь сгубить, а княжича полонить.

Крепко держится в стволе стрела, да не так уж толсты и прочны сухожилия в горле Неврюя. Выворачиваются они из русел своих, растягиваются в две, потом в три длины, а затем рвутся они, и грузно валится Неврюй наземь, попутно отломив от дерева не одну ветвь. Последнюю службу сослужил Неврюй: не живой, так мёртвый подал сигнал своим. Всполошились ратники, сошёл мёд сна с чела Мироврата. Сел он, видит очами, что лежит недвижимо дружинник его, но не может ещё дать ума тому, что видит: то ли случайно Неврюй свалился с дерева и свернул шею, то ли приключилась с ним неведомая падучая хворь – поди в полутьме разбери! Зато хорошо различает он, что близко подобралась к нему взятая в полон девица, что тянула она руки к нему, да резво отдёрнула. Не иначе, как хотела во сне исторгнуть из Мироврата душу, да не успела: услышал княжич шум и пробудился.

– Зря ты это удумала, – говорит княжич Мироврат. – Мы ж с тобой по-хорошему. Не трогали тебя пальцем, не покушались на честь твою. Как теперь отговаривать моих молодцев от того, чтоб не касались тела твоего?

Княжич, зевая, растягивает слова, будучи уверен, что полонянка не разумеет его речь. Потому от удивления даже отрываются от земли чресла его, ибо речёт она слова, которые ему хорошо знакомы, лишь звук «г» из её уст исходит более звонко, чем говорят заречане.

– Не губи, Мироврат! – повинно склоняясь к земле, говорит девица. – Я хотела тебя разбудить, а не задушить. Вы должны спешить. Они уже близко, за той грядой холмов. Разделились на два отряда и хотят на вас наскочить с двух сторон. Воин твой, Неврюй, заприметил их, да не успел тебе доложить.

Зевота в один миг линяет с Мироврата.

– Лихарь! Беляй! О чём она толкует?

– Княжич, Неврюя поразила стрела! Видно, лазутчик вражий таился совсем рядом. Значит ведомо врагу, сколько нас, и что среди нас сын князя Ратигуба.

Княжич, не выпрямляясь во весь свой недюжинный рост, спешит к древу и убеждается в словах девицы.

– О, верный Неврюй! – стенает он. – Как мог ты так оплошать! Что скажу я твоим дядьям и братьям!

– Мироврате! – доносится возглас другого дружинника, Докучая. – Девица не лгала. Всадники с востока. Два отряда, в одном дюжины три, а в другом и того более. Здесь, в чистом поле, ещё издали они в мгновение ока перещёлкают нас, как тетеревов.

– Кто они?

– Неведомо.

Лихарь, глубокомысленно осмотрев оперение стрелы, произносит:

– Это не соседи. Это чужаки издалече.

– Мы примем бой? – интересуется Беляй, пока остальные кметы приводят себя в порядок и готовят оружие к схватке.

– Мало нас, всего о пальцах двух рук. Славно было бы дать им бой, хоть и неравный. Мёртвые сраму не имут. Но ежели сгинем сейчас, кто передаст весть отцу моему, что появилась из глубин степи новая пагуба? Нет, в другой раз померимся силами с новыми чужаками. Седлайте коней, снимаемся с места, уходим через овраг, потом вдоль кабаньей балки и на тракт до Сладоместа. Там дадим коням волю, пока же старайтесь, други моя, чтобы не приметили враги, что мы покинули привал.

Мироврат возвращается к связанной девице. На щеках её, прежде бледных, горит нервный румянец, пальцы на ногах непроизвольно сжимаются, словно вот-вот вскочит она, и помчит, не разбирая дороги. Однако ж в остальном держится она смирно, понимая, что попытка сбежать обречена на неудачу, и после того как вздумает она сбежать, не миновать ей беды.

– Похоже, степняков ты боишься больше, чем нас, – ухмыляется Мироврат.

Девица кивает.

– Так ты, значит, понимаешь по-нашему? – вопрошает княжич, опоясываясь, принимая от Беляя ножны, вкладывая в них меч, а на голову водружая остроконечный шелом.

– Язык заречан – тот же, что язык кореневичей, соседей ваших. Да и язык дольнян и костерян весьма схож. Да, я владею вашим наречием.

– Диво какое. Какими ещё языками говоришь?

– Многими, – уклончиво отвечает пленница.

– Чего же молчала ты, когда приступали мы к тебе с расспросами давеча?

– Боялась, что обидите меня, и молчанием хотела оттянуть исход такой.

– Обидим? С чего бы. Однако, похоже было, что со своими дружками, один из которых сокрылся от воинов моих, вы что-то вынюхивали на границе землицы нашей. Не заговори ты сегодня подобру-поздорову, нашли бы мои дружинники способ, как из тебя правду добыть.

– Я не лазутчица. Мы странники. Вы напрасно изрубили моего второго спутника. Он был хорошим человеком и знал много полезного.

Мироврат пожимает плечами:

– Коли странники – надо было предстать перед княжичем, как положено, поклониться, уважить. Да что теперь уж. Скорблю по твоему родичу, или кто он тебе приходился.

– Ты отпустишь меня?

– Нет. Ты поедешь со мной в Сладомест и поведаешь отцу моему Ратигубу, князю заречан, о том, где странствовала, что видывала.

Девица закатывает глаза и неразборчиво бубнит себе под нос:

– Вот это я вляпалась…

Лихарь подводит двух лошадей, гнедую, на которую усаживается Мироврат, и пегую, на которую уже словно вьюк приторочено тело павшего Неврюя.

– Забирайся, – командует Мироврат.

Девица в молитвенном жесте протягивает к нему руки.

– О свободе будешь молить моего отца, – из седла бросает ей Мироврат.

– Княжиче, но, хотя бы, развяжи мне руки! – строптивым тоном тянет девица.

Мироврат недолго колеблется: сидеть в седле со связанными руками – верный способ свалиться и сломать шею.

– Ладно, – соглашается он, закидывает за плечо щит каплевидной формы, обитый тёмной бычьей кожей, вынимает из-за халявы короткий треугольный нож и одним движением вспарывает узы. Девица начинает растирать онемевшие кисти и дует на побелевшие запястья, словно они замёрзли.

Возле шлема Лихаря мелькает что-то продолговатое. Стрела уже на излёте и бессильно шлёпается в траву. Её сестра ложится почти в кучку пепла, оставшуюся после костра.

– Довольно тешить плоть, – замечает Мироврат. – Они поняли, что мы их заметили, и дали нам знамение, что не отстанут. Поспешим же, братие!

Лихарь, Беляй и остальные кметы с гиком вскидывают вверх острые копья. На более толстом и длинном древке пики, которую вздымает Неждан, хоругвеносец княжича, колышется багряное полотнище с нашитыми символами гарпуна и бочки. Так на знамени рода заречанских князей представлены промыслы, приносящие им процветание: бортничество и рыбная ловля.

– Чего медлишь? – спрашивает Мироврат у девицы.

– Неужто ты меня, княжич, в седло к мертвецу определил? – изумляется пленница.

– Сменных коней с нами нет, – разводит руками Мироврат. – Так что…

Девица онемевшими руками пытается ухватить узду, но пальцы её не слушаются. Тогда Мироврат, стоя в стременах, свешивается к ней, берет её лёгкий стан обеими руками и водружает в седло лошади, принадлежавшей убиенному Неврюю. Девица охает от неожиданности и вцепляется в поводья.

– Так-то, – довольно оглаживает русую бороду Мироврат. – В седле справно держишься?

Девица кивает.

– Будь рядом, – строго повелевает княжич, и понукает гнедую тычком пяток. – Назови имя своё, странница.

Та раздумывает мгновенье, и отвечает:

– Уцелеем – скажу, – обещает она, и тоже трогает с места лошадь.

Топот копыт вдали становится различим для слуха. Чужаки вложили луки в налучья, сдвинули их за спину, приготовили мечи и идут сомкнутой лавой; уже тревожат покой утренней степи их короткие возгласы. Княжич Мироврат улыбается, но его ухмылка крива и напоминает гримасу. Он уводит коня в сырую тень оврага. Отряд устремляется вслед за ним и исчезает из поля зрения преследователей.