Читать книгу Тайна старинного особняка. Уютный детектив - Сергей Юрьевич Чувашов - Страница 1
ОглавлениеЧасть I: Начало приключений
Глава 1: Получение письма от нотариуса
Конверт пришёл в один из тех слякотных осенних дней, когда дождь стучит в окна монотонным перезвоном, а мир за стеклом расплывается в серо-сизой акварели. Анна разбирала почту, машинально откладывая рекламные буклеты и счета. Рутина, знакомая до боли. Но под пальцами вдруг оказался плотный конверт из желтоватой, чуть шершавой бумаги с рельефным тиснением в углу. Возвратный адрес гласил: «Нотариальная контора „Лавров и партнёры“, г. Серебрянск».
Сердце ёкнуло с непонятной тревогой. Никто из её знакомых не жил в Серебрянске. Осторожно вскрыв конверт перочинным ножиком, она извлекла несколько листов с официальным бланком. Слова сперва плыли перед глазами: «Настоящим уведомляем… в связи с кончиной… распоряжение на случай смерти… право на наследство…».
Анна опустилась на стул у прихожей, не обращая внимания на мокрое пальто, все ещё висевшее на её плечах. Завещание. От кого? Её мир был маленьким и предсказуемым: работа графическим дизайнером на фрилансе, узкий круг друзей, тихая память об одинокой маме, ушедшей три года назад. Никаких таинственных родственников, никаких связей с провинцией.
Но строчки упрямо твердили своё. Некая Елизавета Аркадьевна Воронцова, проживавшая по адресу: Серебрянск, ул. Садовая, д. 17, завещала ей, Анне Михайловне Седовой, «всё своё движимое и недвижимое имущество, включая земельный участок и жилой дом (особняк) по вышеуказанному адресу, в знак исполнения старого долга и верности дружбе».
Долг? Дружба? Анна перечитала фразу снова и снова. Имя Воронцовой ничего ей не говорило. Её взгляд упал на приложенную фотографию, чёрно-белую, явно сделанную много лет назад. На ней были две молодые женщины, обнявшись, смеются на фоне большого дома с колоннами. Одна из них… Анна поднесла снимок ближе к свету. Да, это была её мама, много лет назад, почти девочка. Улыбка, которой Анна не видела никогда. Рядом с ней – незнакомка с ясным, открытым взглядом. На обороте фиолетовыми, выцветшими чернилами было выведено: «Лиза и Маша. Лето 1974. Садовая, 17».
В комнате стало тихо, лишь часы мерно тикали на полке. Ощущение привычной реальности дрогнуло и дало трещину. За этим конвертом стояла не просто бумажка от юриста, а целая жизнь, параллельная, о которой она не знала. Жизнь её матери, скрытая от неё. И дом. Старый особняк где-то в глуши, полный молчания и, как нашёптывало внезапное внутреннее чутьё, тайн.
Письмо пахло пылью архивов, старыми книгами и чем-то ещё – далёким, неуловимым, словно запах дождя над заброшенным садом. Оно не просто сообщало о наследстве. Оно звало. Оно требовало. Анна сжала листы в руках, глядя в окно, где уже сгущались вечерние сумерки. Простое, уютное настоящее внезапно закончилось. Начиналось что-то другое.
Глава 2: Подготовка к поездке
Следующие несколько дней прошли в странном, двойственном состоянии. Обыденность – клиенты, список покупок, вечерний сериал – казалась теперь плоской декорацией, наскоро построенной поверх чего-то глубокого и неведомого. Мысли Анны постоянно возвращались к пожелтевшему снимку и густым, официальным строкам завещания.
Первым делом она позвонила в контору «Лавров и партнёры». Голос в трубке оказался сухим и вежливым, но не более информативным, чем письмо. Да, Елизавета Аркадьевна Воронцова скончалась два месяца назад. Да, завещание составлено правильно, наследство не обременено крупными долгами. Нет, нотариус не в курсе подробностей «старого долга или дружбы», это личное дело завещателя. Для вступления в права необходимо лично приехать, подписать документы и осмотреть имущество. «Дом, – добавил голос с лёгкой, едва уловимой паузой, – требует присутствия хозяина. Он долго стоял закрытым».
Эти слова «требует присутствия» засели в сознании, отдаваясь тихим, многозначительным эхом. Анна принялась рыться в семейных архивах – старой коробке с мамиными вещами, которую она так и не решилась разобрать после похорон. Ни писем, ни дневников, ни открыток с адресом «Садовая, 17» не нашлось. Лишь несколько фотографий юной матери, подписанных тем же твёрдым почерком, что и на обороте снимка с Лизой: «На память». Казалось, мама намеренно стёрла этот период из своей жизни, замуровала его вглухую.
Это молчание было красноречивее любых слов. Оно пугало и манило одновременно.
Подготовка к отъезду превратилась в ритуал, отгоняющий тревогу. Анна сообщила клиентам о кратковременном отпуске по семейным обстоятельствам, на пару недель. Собрала чемодан, бессознательно выбирая практичные вещи: тёплый свитер, непромокаемую куртку, удобные ботинки. Город Серебрянск, найденный на карте, оказался маленькой точкой в трёхстах километрах от железной дороги, в стороне от крупных трасс. Добираться нужно было с двумя пересадками: поезд, затем автобус, а там, как сказали на вокзальной справочной, «может, местное такси, а может, и попутка».
В последний вечер она стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Обычное лицо, знакомое до каждой чёрточки. Но в глазах, казалось, уже появилась тень от другого света – от того тусклого, рассеянного света, что, как она представляла, проникал сквозь пыльные витражи старинного особняка. Что она ищет? Богатство? Но в письме не было описи ценностей. Правду о матери? А готова ли она её узнать?
Из глубины чемодана выглядывал уголок той самой фотографии, которую она положила поверх вещей, как талисман или карту. Две улыбающиеся женщины. Дом с колоннами. Прошлое, которое не желало оставаться в прошлом.
Анна выключила свет в квартире, щёлкнула замком. Звук был необычно громким в тишине подъезда. Она не просто уезжала в провинцию. Она переступала порог. Порог между известным и неизведанным, между своей историей и чужой, которая, возможно, и была её собственной, просто тщательно скрытой. Поезд отправлялся рано утром. Впереди лежала дорога, ведущая к «Садовой, 17». Дом ждал.
Глава 3: Приезд в маленький город
Путешествие растянулось на целый день, превратившись в плавное погружение в другую реальность. Стремительный ритм поезда сменился размеренным покачиванием автобуса, а затем – тряской на сиденье старенького такси, пахнущего бензином и махоркой. За окном мелькали, постепенно замедляясь, пейзажи: сначала пригородные дачи, потом поля с пожухлой травой, перелески, и наконец, первые, словно застывшие во времени, деревянные дома с резными наличниками.
Серебрянск встретил её тишиной и предвечерним сумраком. Таксист высадил Анну на главной, а вернее, единственной площади – пустынном пятачке с памятником какому-то забытому герою и полузакрытым Домом культуры. Воздух был чист, холоден и пах дымом печных труб – запах, знакомый Анне лишь по детским воспоминаниям о поездках к бабушке.
«Гостиница "Рассвет"», – буркнул водитель, кивнув на двухэтажное здание из силикатного кирпича через дорогу. – «Она у нас одна. А вам к Воронцовой на Садовую? Дом знаменитый. Только зря, барышня, туда понапрасну суётесь. Место… неспокойное».
Он не стал развивать тему, лишь взяв деньги, развернул машину и укатил, оставив Анну одну с чемоданом на опустевшей площади. Слова его повисли в прохладном воздухе, но тревоги не добавили. Было скорее любопытно: «неспокойное». Что это могло значить в таком сонном, забытом богом месте?
Гостиница оказалась такой же непритязательной внутри, как и снаружи: чистый, но аскетичный холл, скрипучий линолеум и немолодая администраторша в вязаной кофте, которая, не поднимая глаз от вязания, протянула ключ от номера на втором этаже. Услышав фамилию Воронцова, она лишь на мгновение замерла со спицами в руках, бросив на Анну быстрый, оценивающий взгляд.
– На долго? – спросила она просто.
– Не знаю, – честно ответила Анна. – Нужно разобраться с делами.
– Дела, – повторила женщина без интонации, снова углубившись в петли. – Там дела давние. С покойниками. Осторожнее вам.
Номер был крошечным, с узкой кроватью, столом под жёлтым абажуром и видом из окна на темнеющую улицу. Анна бросила чемодан, сбросила куртку и подошла к окну. Городок засыпал рано. В редких окнах теплился свет, из трубы пекарни на соседней улице вился дымок. Где-то там, в конце одной из этих немощёных, теряющихся в сумерках улочек, стоял дом. Её дом.
Ощущение было странным: не страх и не радость, а глубокое, почти физическое чувство предстоящей встречи. Как будто не она приехала сюда, а её долго ждали. Тишина за окном была не пустой, а насыщенной – шелестом последних листьев, далёким лаем собаки, скрипом флюгера. Она слушала её, эту новую тишину, и понимала, что точка невозврата пройдена. Завтра она отправится на Садовую, 17. Завтра она переступит порог тайны, которая уже начала обволакивать её, тихая и неотвратимая, как этот провинциальный вечер. А пока город, маленький и безмолвный, дремал, храня свои секреты за закрытыми ставнями.
Глава 4: Осмотр старого особняка
Дом на Садовой, 17 встретил её молчанием. Не тем тихим, умиротворённым молчанием спящего места, а плотным, внимательным, словно само здание затаило дыхание, наблюдая. Он стоял в глубине заросшего сада, отделённый от улицы кованой решёткой с проржавевшим узором. Чёрные стволы старых лип, лишённые листвы, протягивали к низкому небу скрюченные ветви, словно пытаясь удержать серые облака.
Особняк не был похож на дворец из сказок. Это было двухэтажное строение из тёмно-красного кирпича с белыми, уже посеревшими от времени наличниками и высокими, узкими окнами. Чугунное крыльцо с колоннами, поддерживавшими небольшой балкон, вело к массивной дубовой двери. Всё здесь дышало прочностью, забвением и лёгким, едва уловимым укором. Анна сжала в руке ключ, тяжёлый, старомодный, который ей вручили утром в нотариальной конторе.
«Лавров и партнёры» размещались в одной из немногих ухоженных построек на центральной площади. Сам господин Лавров оказался сухопарым мужчиной в пенсне, который, казалось, сам вышел из прошлого века. Он передал ей папку с документами, кивнул на ключ и произнёс, тщательно выговаривая слова:
– Всё в порядке. Дом ваш. Рекомендую начать с осмотра. Отопление не работает, электричество, полагаю, тоже. Будьте… осмотрительны. Архитектура старая, перекрытия… – Он махнул рукой, давая понять, что остальное она поймёт сама.
И вот теперь она стояла перед дверью. Ключ с лязгом и неохотой повернулся в замке. Дверь, скрипнув, отворилась, пропуская внутрь поток холодного, спёртого воздуха с ароматами пыли, старого дерева и чего-то ещё – сладковатого, как увядшие цветы.
Первое, что поразило – полумрак и тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под ногами. Свет из открытой двери падал на паркетный пол в прихожей, выложенный сложным узором, теперь потускневшим и покрытым слоем серой пыли. Напротив висело огромное, в потёмках зеркало в золочёной раме, и Анна невольно вздрогнула, увидев в нём своё бледное, искажённое отражение – призрачное пятно в царстве теней.
Она сделала шаг вглубь, в просторный зал с высоким потолком, украшенным лепниной. Мебель, затянутая белыми чехлами, казалась призраками, застывшими в странных позах. На каминной полке стояли подсвечники, ваза с окаменевшими от времени лепестками, часы с остановившимся маятником. Всё говорило о том, что жизнь здесь остановилась резко, одномоментно, и больше не возобновлялась.
Анна медленно прошла по первому этажу: гостиная, столовая с длинным, как для пиршеств, дубовым столом, кабинет с пустыми книжными шкафами. Везде царил тот же мертвенный порядок запустения. Но её внимание привлекали не столько вещи, сколько детали: занавеска, оторванная с одного края, будто её дёрнули в спешке; стопка книг, аккуратно поставленная посреди комнаты, как будто кто-то начал собирать вещи и бросил; тонкая трещина на одной из стен кабинета, странно правильной, почти прямой формы.
Она поднялась по широкой деревянной лестнице, чьи ступени громко жаловались под её весом. Верхний этаж был царством спален и будуаров. В одной из комнат, очевидно, хозяйки, стояла кровать с резным изголовьем, а на туалетном столике до сих пор лежали флакончики духов, серебряная щётка для волос. Анна осторожно прикоснулась к ней. Металл был ледяным.
И тут её взгляд упал на стену над камином в этой комнате. Там висел большой портрет. Женщина в платье конца XIX века, с высоко собранными волосами и спокойным, но невероятно грустным взглядом. Это была не Лиза Воронцова с той фотографии. Это была кто-то другой. Кто-то, чьи глаза, казалось, следили за Анной из глубины времени.
Внезапно где-то внизу, в глубине дома, громко хлопнула дверь. Звук был настолько отчётливым и одиноким в абсолютной тишине, что Анна замерла, сердце колотясь где-то в горле. Сквозняк? Или…?
Осмотр только начался, но она уже поняла главное: особняк был не просто зданием. Он был молчаливым свидетелем. И, возможно, хранителем. И теперь, когда она здесь, сокровища и тайны, спрятанные в этих стенах, начали потихоньку просыпаться. Первое, что они сделали – захлопнули дверь. Будто сказав: «Ты внутри. Теперь пути назад нет».
Глава 5: Первая находка – старый дневник
Звук хлопнувшей двери заставил сердце Анны бешено заколотиться. Она несколько секунд стояла неподвижно наверху лестницы, прислушиваясь. В ответ – лишь натянутая, звенящая тишина. Сквозняк, – убедила она себя, стараясь дышать ровнее. Старый дом, щели, сквозняки – всё логично. Но уговоры не помогали. Воздух в комнате с портретом казался гуще и холоднее.
Нужно было двигаться, чтобы не застыть на месте от этого давящего чувства. Осмотр верхнего этажа продолжался уже без первоначального любопытства, а с осторожной, вынужденной внимательностью. Комнаты были пустынны и безлики, за исключением хозяйских покоев. Именно там, в углу, за резным ширмой, Анна заметила небольшой, неприметный письменный стол из ореха. Один из его ящиков был чуть выдвинут.
Сердце снова ёкнуло, на этот раз не от страха, а от предчувствия. Она потянула за бронзовую ручку. Ящик поддался со скрипом, и внутри, поверх разрозненных клочков бумаг и высохшей перьевой ручки, лежала книга в потёртом кожаном переплёте тёмно-зелёного цвета, с потускневшими золотыми буквами на корешке: «Дневник. 1898-1899 гг.»
Время словно замедлило ход. Шум крови в ушах заглушил тишину дома. Анна бережно подняла находку. Кожа была холодной и сухой на ощупь, страницы – тонкими, пожелтевшими, хрустящими, как осенние листья. Она осторожно раскрыла дневник посередине. Чёткий, изящный женский почерк, выведенный чернилами, которые со временем превратились в ржаво-коричневый цвет, стелился по страницам.
«12 октября 1898 г.
Сестра вновь говорила о переезде. Она боится этого дома. Говорит, что стены здесь шепчут, а в зеркалах по ночам отражается не то, что должно. Смеюсь над её суевериями, но по спине бегут мурашки. Особенно в той комнате на втором этаже, где висит портрет бабушки Аглаи. Её взгляд… Он кажется таким живым, словно она видит нас. Видит всё. Иногда мне кажется, я слышу, как по ночам скрипит её рама…»
Анна подняла глаза на портрет над камином. Женщина в старинном платье. Аглая. Теперь у неё было имя. И её взгляд, замерший на холсте, казалось, приобрёл новую глубину, знание, которое теперь разделяла с ней, читающей эти строки.
Она перелистнула страницу, жадно впитывая слова из прошлого.
«3 января 1899 г.
Обнаружила сегодня потайную панель в кабинете отца. За ней – маленькая ниша. Пустая. Но кто-то явно ею пользовался: внутри не было пыли. Что там хранили? И главное – кто? Отец отрицает, что знает о ней. Но он солгал. Я видела это в его глазах. В доме есть секреты, которые не принадлежат нашей семье. Они были здесь до нас. И, боюсь, останутся после…»
Тайная панель в кабинете. Анна вспомнила странную, слишком прямую трещину на стене внизу. Её руки слегка дрожали, когда она перевернула ещё несколько страниц. Записи становились всё более отрывистыми, тревожными.
«17 марта 1899 г.
Он снова приходил. Ночью. Я слышала шаги на лестнице – не отцовские, не слуг. Тяжёлые, мерные. Они останавливались у моей двери. Я не дышала. Он стоит и ждёт. Чего? Сестра права. Дом не пустой. Он живёт своей жизнью, и мы в нём – непрошенные гости. Сегодня нашла у себя на туалетном столике свою же брошь. Я точно клала её в шкатулку и запирала. Кто-то передвинул вещи. Кто-то, кто ходит здесь, пока мы спим…»
Последняя запись, которую Анна успела бегло прочесть, была датирована ноябрём 1899 года и состояла всего из одной, дрожаще выведенной строчки:
«Она здесь. Она не ушла. Она в стенах…»
Анна захлопнула дневник, как будто могла запереть внутрь тот леденящий ужас, что сочился со страниц. Воздух в комнате стал ледяным. Она оглянулась. Сумерки уже плотно заполняли особняк, превращая углы в чёрные, бездонные провалы. Портрет Аглаи был теперь лишь тёмным пятном в сгущающейся тьме, но ощущение, что оттуда на неё смотрят, не исчезло, а стало лишь острее.
Старый дневник был не просто находкой. Это был ключ. Первый ключ, который открывал не дверь, а пропасть. Пропасть страхов, тайн и вопросов, на которые, возможно, не было ответов. И первый же вопрос, который встал перед Анной сейчас, пока она прижимала к груди холодный кожаный переплёт, был самым простым и самым страшным: если автор дневника слышала шаги по ночам в 1899 году, то чьи шаги она слышала сейчас, в опустевшем доме? И не за её ли дверью они сейчас остановились?
Глава 6: Обнаружение потайной комнаты
Дневник жёг ладони холодом вековой пыли и ужаса. Анна почти бегом спустилась вниз, в кабинет, не оглядываясь на тёмный провал лестницы. Ей нужно было свет, человеческий голос, хоть что-то, чтобы вырваться из сдавленного кольца прошлого, которое вдруг стало пугающе осязаемым. Но в особняке был только мрак и тишина.
Она зажгла припасённую свечу – восковую толстую свечу, купленную утром у той же вязавшей администраторши, – и её неровный, пляшущий свет раздвинул темноту в кабинете, создав вместо неё мир трепетных, гигантских теней. Вспомнив о странной трещине, Анна поднесла свечу к стене. Да, та самая, слишком правильная линия, идущая от пола почти до потолка между двумя книжными шкафами. Она провела пальцами вдоль неё. Шероховатость штукатурки, а затем – едва заметная, но отчётливая разница. Трещина была не трещиной. Она была стыком.
Анна нажала. Ничего. Попыталась поддеть ногтем. Снова ничего. Отчаяние начало подступать, смешиваясь с остатками адреналина. Она отшатнулась и прислонилась к противоположной стене, чувствуя, как дрожь пробегает по спине. В этот момент её плечо задело выступ одной из резных дубовых панелей, и раздался тихий, но отчётливый щелчок – сухой, как костяной сустав.
Часть стены с «трещиной» бесшумно, на сантиметр, отошла внутрь.
Сердце Анны замерло, а затем забилось с новой, бешеной силой. Она подошла ближе, приставила ладонь к холодной поверхности и нажала сильнее. Панель, высотой в рост человека и шириной с дверь, бесшумно повернулась на скрытых петлях, открыв чёрный прямоугольник проёма. Оттуда пахнуло запахом, отличным от домашней пыли – запахом сырого камня, затхлости и старого, холодного металла.
Руки дрожали, но любопытство было сильнее страха. Анна подняла свечу, и её свет, дрогнув, проник внутрь.
Это была не ниша, как писала автор дневника. Это была маленькая комната, вернее, каменная каморка, встроенная в толщину стены. Пол был выложен грубыми плитами, стены – голый кирпич. Вдоль дальней стены стоял простой деревянный стол, на нём – покрытая слоем пыли масляная лампа, чернильница с засохшими чернилами и стопка пожелтевших бумаг, придавленных тяжёлым пресс-папье из мрамора. Но не это привлекло её взгляд в первую очередь.
На стене прямо напротив входа кто-то нарисовал углём, крупно и небрежно, схему. Это был план особняка. Но не тот, что мог бы быть у архитектора. На нём были отмечены стрелками ходы, крестиками – какие-то точки, а в центре, в районе кабинета, был нарисован жирный круг и надпись, выведенная тем же углём: «ЗДЕСЬ».
А ниже, на грубом столе, лежал не просто лист. Это была потрёпанная фотография, более современная, чем та, что была у неё. На ней была запечатлена женщина лет сорока – та самая Лиза Воронцова с фото 1974 года, но старше, усталее. Она стояла на фоне этой самой потайной комнаты, держа в руках какой-то небольшой предмет, похожий на шкатулку. Её лицо было серьёзным, а глаза, смотрящие прямо в объектив, полными невероятной, леденящей печали и… предупреждения.
Анна протянула руку, чтобы взять снимок, и свеча в её другой руке качнулась, отбросив тени в диком танце. В этот момент где-то глубоко в доме, далеко за пределами этой каменной коробки, раздался звук. Не хлопок. А шаг. Чёткий, тяжёлый шаг по паркету. Прямо над головой. В комнате с портретом.
Лёд пронзил каждую жилу. Она не дышала, застыв с протянутой рукой. Шаги не повторились. Но тишина, которая воцарилась после, была в тысячу раз страшнее. Это была тишина слушающего. Кто-то или что-то знало, что она здесь. Что она нашла.
Потайная комната перестала быть укрытием. Она стала ловушкой. Анна медленно, стараясь не скрипеть зубами от холода и ужаса, взяла фотографию и несколько верхних листов из стопки. Потом, бросив последний взгляд на зловещую схему на стене, она шагнула назад, в кабинет, и нажала на скрытый механизм. Панель так же бесшумно закрылась, слившись со стеной.
Она стояла в кабинете, прижимая к груди добытые свидетельства, а свеча отбрасывала её гигантскую, трясущуюся тень на стены. Дом больше не просто наблюдал. Он реагировал. И находка в потайной комнате ясно дала понять: Лиза Воронцова знала о тайне. Искала её. И, возможно, эта тайна стала причиной того, почему особняк теперь принадлежал ей, Анне. Надо было выбираться отсюда, в гостиницу, под тусклый свет жёлтого абажура, чтобы разобраться в бумагах. Но путь на выход лежал через тёмный зал и мимо лестницы, наверху которой всего несколько минут назад раздались шаги.
Она глубоко вдохнула запах воска и страха, затушила свечу о подошву ботинка, погрузившись в кромешную тьму на несколько секунд, и затем, нащупав дорогу, двинулась к выходу, чувствуя на своей спине незримый, тяжёлый взгляд всего этого тёмного, живого дома.
Глава 7: Странные звуки ночью
Номер в «Рассвете» показался Анне не убежищем, а клеткой. Жёлтый свет абажура не рассеивал мрак, принесённый из особняка, а лишь подчёркивал его, отбрасывая уродливые тени в углах. Добытые из потайной комнаты бумаги лежали на столе, но она не решалась прикоснуться к ним. Фотография Лизы Воронцовой с печальными глазами была повёрнута лицом вниз. Не хватало сил встретиться с этим взглядом снова.
Шаги над головой в особняке преследовали её. Они звучали в такт стуку собственного сердца. Это был скрип старых балок, – пыталась она убедить себя, сидя на краю кровати и кутая плечи в плед. Или ветер. Но ветра не было. А звук был слишком чётким, слишком… намеренным. Шаг. Пауза. Как будто кто-то прислушивался.
Она заставила себя поужинать сухим бутербродом, купленным в единственной пекарне, и чаем из походного термоса. Вкус был как у картона. Всё её существо было там, в темноте заросшего сада, за окнами с пыльными стёклами. Там, где портрет Аглаи наблюдал за пустотой, а в стенах скрывались чертежи чьих-то тайных маршрутов.
Анна легла, но сон не шёл. Она ворочалась, прислушиваясь к ночным звукам городка: редкий гул машины вдали, лай собаки, скрип вывески под внезапным порывом ветра. И каждый шорох за стеной номера заставлял её вздрагивать. Ей чудились шаги в коридоре, тихое шарканье за дверью. Однажды ей показалось, что кто-то тихо вздохнул прямо у самого ключевого отверстия.
От бессонницы и напряжения сознание начало играть с ней. Ей вспомнился взгляд таксиста, слова администраторши: «Там дела давние. С покойниками». И её собственная, невысказанная мысль: а что, если Елизавета Воронцова не просто «скончалась»? Что, если её смерть была частью той же тёмной истории, что тянулась с 1899 года?
Поздней ночью, когда город окончательно погрузился в сон, а луна спряталась за тучами, звуки пришли снова. Но на этот раз – издалека. Сначала это был едва уловимый, протяжный звук, похожий на скрип железа. Как будто тяжёлые ворота в саду на Садовой, 17 медленно, нехотя отворились. Потом – отдалённый, глухой удар, будто захлопнулась та самая потайная панель в кабинете.
Анна замерла, вцепившись в край одеяла. Это не мог быть ветер. И это не были балки. Звуки были слишком конкретными, слишком связанными с её сегодняшними открытиями. Они словно повторяли её маршрут, её день, но в обратном порядке: сначала вход в сад, потом – комната в стене.
А затем наступила тишина. Та самая, густая, насыщенная тишина, которая бывает перед грозой или… перед появлением кого-то. Она лежала, не дыша, всем телом ощущая эту тишину, и ей показалось, что холод, который она принесла из особняка, теперь заполняет и эту комнату. Он поднимался от пола, струился из щелей в рамах.
И в этой ледяной тишине она услышала новый звук. Совсем близко. Прямо под окном её номера, выходившего во двор гостиницы. Чёткий, звонкий щелчок. Как если бы каблук ударил о булыжник мостовой. Один раз. Затем ещё. И ещё. Кто-то медленно и размеренно шагал по пустому двору. Шаги приближались к её окну, остановились прямо под ним.
Анна осторожно, делая движения кошки, приподнялась и, затаив дыхание, заглянула в щель между шторами.
Двор был пуст. Луна на миг выглянула из-за туч, озарив бледным светом мокрую брусчатку, скамейку, мусорный бак. Никого. Но на земле, прямо под её окном, в грязи, оттаявшей за день, были отпечатки. Отчётливые следы каблуков. Они подходили к самому фундаменту и обрывались, будто человек, оставивший их, растаял в воздухе или… вошёл прямо в стену.
Шаги больше не звучали. Но их отсутствие было теперь страшнее. Анна отползла от окна и просидела до самого рассвета, уставившись в темноту, с фотографией Лизы Воронцовой, зажатой в потной ладони. Ночь доказала ей две вещи. Во-первых, она не сошла с ума. В доме на Садовой, 17 действительно что-то происходило. Во-вторых, это «что-то» не намерено оставаться в пределах особняка. Оно знает, где она. И оно может приходить.
Глава 8: Встреча с местными жителями
Утро пришло серое и нерешительное, словно стыдясь за ночные кошмары. Анна чувствовала себя разбитой, но решимость, замешанная на страхе, заставляла её двигаться. Прятаться в номере было бессмысленно. Нужны были ответы, и первым их источником могли быть только люди, жившие в этом городке десятилетиями.
Она начала с пекарни, где накануне покупала булки. Запах свежего хлеба и корицы был таким земным и плотным, что на мгновение отогнал призраков. За прилавком стояла круглолицая женщина лет пятидесяти с добрыми, но усталыми глазами.
– С воронцовского дома? – переспросила она, когда Анна попросила кофе с собой и, стараясь звучать непринуждённо, спросила о бывшей владелице. Женщина (Елена, как представилась) налила кофе, вздохнув. – Лизавета Аркадьевна… Редко в городе показывалась. Жила одна, тихо. Хлеб брала раз в неделю, всегда чёрный, да пару бубликов. Ни с кем не ссорилась, но и не дружила. Как отшельница.
– А раньше? Может, у неё семья была? – осторожно спросила Анна.
Елена покачала головой.
– Семья… Старики помнят, что особняк ещё до революции Воронцовым принадлежал. Потом, в советское время, там что-то вроде конторы было. А Лизавета Аркадьевна вернулась в него уже лет двадцать назад, одна. Говорили, из-за границы. Будто что-то искала тут. Что – никто не знает.
«Что-то искала». Слова отозвались эхом от вчерашней находки в потайной комнате.
Следующей точкой стал антикварно-букинистический магазинчик в двух кварталах от площади, вернее, лавчонка, забитая старыми книгами, иконами и потёртым фарфором. Хозяин, сухонький старичок в жилетке и с лорнетом на цепочке (Анне сразу вспомнился нотариус Лавров), внимательно выслушал её.
– Воронцова? А, да. Захаживала, – сказал он голосом, похожим на шелест страниц. – Интересовалась старыми картами уезда, мемуарами местных дворян, особенно периода конца девятнадцатого века. Очень специфический круг чтения. Однажды купила у меня потрёпанный дневник какого-то землемера. Платила хорошо. Но глаза… – Он поправил лорнет. – Глаза были несчастные. Как будто несла тяжкий крест.
– Вы не знаете, почему? – спросила Анна.
Старик пожал плечами.
– Люди старых кровей часто грустят о прошлом. Но у неё было иное. Не ностальгия, а… одержимость. Она искала нить. В какой-то клубок. Последний раз видел её за месяц до кончины. Похудевшая сильно, бледная. Спросила, не попадались ли мне вещи с вензелем «А.В.» под короной. Я сказал, что нет. Она кивнула и ушла. Больше не приходила.
«А.В.» Аглая Воронцова? Мысль пронзила Анну, как иголка.
Самым неожиданным оказался разговор на скамейке у памятника. К Анне подошла пожилая женщина с палочкой и, прищурившись, спросила напрямую:
– Вы новая хозяйка с Садовой? Из родни?
Анна кивнула, не вдаваясь в подробности. Женщина (она представилась Марфой Семёновной) тяжело опустилась рядом.
– Молодая ещё. Не зарьтесь вы на то добро. Дом тот на крови стоит. Ещё моя бабка сказывала: последняя из тех Воронцовых, Аглая, что ли, не своей смертью умерла. И дух её не упокоен. Потому и тянет она новых хозяев в старые грехи. Лизавета ваша тоже неспроста угасла. Дом принял её, как и других.
– Что вы имеете в виду, «принял»? – спросила Анна, чувствуя, как холодеют пальцы.
– А то, что все, кто там надолго селится, меняются. Замыкаются, тихими становятся, а потом… уходят. Будто дом высасывает жизнь, даёт взамен только старые сны да видения. Вы, милая, поберегитесь. Лучше продайте его с руками и ногами, да уезжайте.
Разговоры с местными не прояснили картину, а лишь сгустили туман. Образ Лизы Воронцовой складывался из обрывков: одинокая, одержимая поисками, несчастная. И дом над ней – как тень, как проклятие, тянущееся из XIX века.
Возвращаясь к гостинице, Анна ловила на себе взгляды. Не враждебные, а скорее настороженные, жалостливые. Она стала новым действующим лицом в старой, давно идущей пьесе этого городка. И, судя по всему, пьесе трагической.
У входа в «Рассвет» её окликнула администраторша, та самая, что в первый вечер говорила о «покойниках». Она протянула Анне старомодный конверт.
– Для вас. Мальчишка принёс.
На конверте не было ни марки, ни адреса. Только её имя, выведенное неровным, угловатым почерком. Анна вскрыла его прямо на месте.
Внутри лежал сложенный вчетверо листок из школьной тетради в клетку. На нём было написано всего три фразы, но кровь отхлынула от лица Анны:
«Не ходи в подвал. Не верь тому, что показывают стены.
Он ищет новое лицо. Твоё?»
Под текстом был нарисован грубый, но узнаваемый схематичный рисунок: план дома на Садовой, и внизу, в месте, где должен быть подвал, – чёрный крест.
Предупреждение было анонимным. Но оно доказывало главное: за ней следят. И не только призраки из прошлого. Кто-то живой, здесь и сейчас, знал о её интересе к дому и считал нужным её напугать. Или… попытаться спасти?
Анна сжала листок в кулаке. Страх отступал, уступая место жгучему, холодному любопытству. Игре, правила которой ей не объясняли, но в которую она уже была втянута. Вечером она снова пойдёт в особняк. Теперь у неё были не только свои вопросы, но и вопросы от лица всего этого маленького, молчаливого городка. И первым делом ей нужно было найти то, чего, судя по записке, боялись и призраки, и живые. Подвал.
Глава 9: Расследование начинается
Решение вернуться в особняк пришло не как порыв отчаяния, а как холодная, выверенная необходимость. Анонимная записка перевернула всё. Теперь это был не просто диалог с призраками прошлого, а трёхсторонняя игра, где один из игроков – кто-то из плоти и крови – явно знал больше неё. И этот кто-то предупреждал. Или запугивал.
Перед выходом Анна тщательно изучила обрывки бумаг, принесённые из потайной комнаты. Это были не дневниковые записи, а что-то вроде заметок, черновиков, выписок из архивных документов, сделанных уже явно Лизой Воронцовой. Упоминались даты: 1899, 1905, 1918… Имена: Аглая, Сергей (видимо, муж или брат Аглаи), некий «странник» (без имени), управляющий Гаврила. Встречались обрывки фраз: «…исчезновение так и не раскрыто…», «…алмазы из фамильного сервиза…», «…свидетельства указывают на внутренние помещения, но вход…».
Самым интересным оказался клочок, где рукой Лизы был нарисован приблизительный план подвального помещения, судя по контурам, именно этого дома. В одном из углов стояла пометка: «кладовая?», но стрелка упиралась в сплошную стену. Рядом карандашный вопрос: «ложная стена?».
Именно там, у этой «ложной стены», на плане был едва заметный, но явный значок, похожий на ту самую букву «В» под короной, которую искала Лиза.
Анна собрала рюкзак с фонариком, свечой и зажигалкой, складным ножом и бутылкой воды. Надевала тёплый свитер – подвал наверняка будет ледяным. Она чувствовала себя не наследницей, а сталкером, готовящимся к вылазке на запретную территорию.
Особняк в дневное время выглядел менее зловеще, но не более дружелюбно. Солнечный свет, пробиваясь сквозь грязные стёкла, высвечивал не уют, а заброшенность: танцующие в лучах пылинки, протоптанные в пыли её же следы, безжизненность затянутой паутиной лепнины. Тишина была иной – не напряжённой, а пустой, вымершей.
Она не стала подниматься на второй этаж. Не стала снова смотреть на портрет Аглаи. Цель была одна – подвал. Вход в него она нашла быстро: неприметная дверь в коридоре за кухней, которую в первый день приняла за чулан. Дверь была не заперта, но открывалась туго, со скрипом, будто нехотя.
За ней начинался крутой, узкий спуск в абсолютную черноту. Воздух потянулся сырой, тяжёлый, с запахом земли, плесени и чего-то кислого, похожего на ржавчину. Анна включила фонарь. Луч выхватил грубые каменные ступени, облепленные серым мхом, и кирпичные своды потолка.
Подвал оказался обширным. Несколько помещений, соединённых низкими арочными проходами. В одном стояли пустые бочки и полки с закатанными банками, покрытыми вековой пылью – кладовая. В другом – груда старой сломанной мебели. Но её интересовало то место, что было обозначено на плане.
Она прошла в самый дальний угол, туда, где, судя по её расчётам, должна была быть та самая «ложная стена». И нашла её. Отличия были едва заметны: швы между кирпичами здесь были чуть шире, замазаны другим, более светлым раствором, а сам участок стены, примерно в рост человека, был идеально ровным, в то время как остальная кладка была неровной, ручной работы.
Анна прижала ладонь к холодному кирпичу. И тут её взгляд упал на пол. У самого основания стены, в слое пыли и мелкого мусора, лежал предмет. Не старинный, а вполне современный. Пластиковая заправка от шариковой ручки, синяя. Кто-то был здесь недавно. Очень недавно.
Сердце заколотилось. Она подняла заправку, осмотрела её. Самой ручки не было. Значит, её обронили? Или… оставили как знак? Настороженность вернулась сторицей. Она прислушалась. В подвале царила гробовая тишина. Но было ощущение, что эта тишина – обманчива. Что за ней скрывается чьё-то присутствие.
Отложив находку в карман, Анна снова сосредоточилась на стене. Она стала простукивать кирпичи. Большинство отзывались глухим, плотным звуком. Но один, на уровне её пояса, звучал иначе – чуть более глухо, с лёгким дребезжащим отзвуком. Нажимать на него бесполезно – кирпич сидел плотно. Она попробовала провернуть, потянуть на себя. Ничего.
И тогда она вспомнила про символ на плане. «В» под короной. Осветила стену фонарём рядом с «звонким» кирпичом. И увидела – не на кирпиче, а на самом шве раствора под ним, едва заметное, стёртое временем, но всё ещё различимое тиснение. Не буква, а миниатюрный рельеф: вензель из переплетённых «А» и «В», увенчанный стилизованной короной. Значок был не больше монеты.
Не раздумывая, Анна надавила большим пальцем прямо на этот рельеф.
Раздался тихий, скрипучий звук механизма, и «звонкий» кирпич ушёл внутрь стены на пару сантиметров. Затем, с глухим скрежетом, часть стены – тот самый ровный прямоугольник – отъехала в сторону, открыв чёрный провал. Из него пахнуло тем же запахом сырости, но ещё и чем-то металлическим, резким. Холод из проёма был ощутимо сильнее.
Расследование, которое до сих пор было погружением в прошлое, в эту секунду стало пугающе настоящим. Кто-то другой уже искал эту дверь. И, судя по пластиковой заправке, нашёл. Кто он? Друг или враг? И что скрывалось за этой второй потайной дверью – ответы или смертельная ловушка?
Анна направила луч фонарика внутрь. Он выхватил начало узкого, низкого коридора, уходящего вглубь, под сад. Она сделала шаг вперёд.
Глава 10: Первые догадки и предположения
Узкий коридор за ложной стеной оказался не просто лазом. Это был искусно сделанный ход, выложенный тем же кирпичом, что и подвал, но более аккуратно, со сводчатым потолком. Воздух здесь был не просто холодным, а ледяным, будто из морозильной камеры, и неподвижным, застоявшимся на десятилетия. Луч фонаря выхватывал из темноты лишь пару метров впереди, остальное тонуло в чёрной бездне.
Анна прошла метров десять, осторожно ступая по земляному полу. Стены были голыми, без следов ниш или дверей. Но в воздухе витал тот самый резкий, металлический запах, который теперь можно было опознать – запах старого железа, может быть, инструментов или… оружия.
Мысли путались, но кое-что начало складываться в гипотезы, пока ещё хрупкие, как паутина.
Первая догадка: дом был не просто жилищем, а сложным сооружением с тайниками и ходами. Это говорило о страхе или о секрете, который нужно было скрывать. Дневник 1899 года упоминал страх, шаги по ночам, перемещённые вещи. Возможно, кто-то из обитателей дома тогда же и построил эту систему, чтобы прятаться. Или прятать что-то.
Вторая догадка: Лиза Воронцова знала об этой системе. Её фото в потайной комнате, её поиски в архивах, её интерес к вензелю «А.В.» – всё указывало на то, что она вела своё расследование, пытаясь распутать ту же тайну. И, возможно, её смерть не была случайной. «Дом принял её», как говорила Марфа Семёновна. А если дом «принимал» тех, кто слишком близко подбирался к истине?
Третья догадка, самая тревожная: она была не единственной, кто всё это искал. Синяя пластиковая заправка была явным свидетельством. Кто-то из живых, из современного городка, тоже рыскал здесь. И этот кто-то, судя по анонимной записке, возможно, пытался её остановить. Но почему? Чтобы уберечь? Или чтобы самому остаться в тени и первым найти то, что было спрятано?
Она остановилась, упёршись взглядом в темноту впереди. Коридор, казалось, не кончался. Что он мог вести? К выходу в сад? К ещё одному тайному помещению? К склепу? Мысль о склепе заставила её содрогнуться.
И тут её осенила четвёртая догадка, странная, почти мистическая, но укладывающаяся в пазл. Портрет Аглаи. Её печальный взгляд. Записка: «Он ищет новое лицо. Твоё?» Что, если «Он» – это не призрак, а сама тайна, некая сила, проклятие или одержимость, связанная с домом? Она цеплялась за новых хозяев, находила в них «лицо» – нового исследователя, нового жертву. Аглая могла быть первой. Лиза – следующей. Теперь очередь за ней, Анной.
Это было безумием. Но всё, что происходило с ней с момента вскрытия конверта, было чистым безумием. И оно имело свою, чудовищную логику.
Внезапно луч фонаря выхватил из темноты нечто иное. Стена впереди заканчивалась. Коридор упирался в небольшую каморку, не больше кладовки. Анна сделала последние шаги и замерла на пороге.
В центре каморки на грубо сколоченном табурете лежал один-единственный предмет. Старая, потрёпанная книга в тёмном переплёте. Не дневник. Это была церковная метрическая книга, судя по виду. Рядом, на полу, стояла пустая стеклянная бутылка из-под вина, современная, и окурок.
Кто-то сидел здесь. Читал. Ждал. Или наблюдал.
Она подошла, не дыша, и осветила книгу. Кто-то заложил её страницу плотным, современным листом бумаги. Анна взяла его. Это была распечатка, ксерокопия страницы из той же метрической книги. В графах были имена, даты… И одно имя было обведено красной ручкой несколько раз, так, что бумага почти протёрлась.
«Воронцова, Аглая Сергеевна. Дата рождения: 12 апреля 1875. Дата смерти: 17 октября 1899. Причина смерти: не указана.»
Ниже, чьей-то другой, более нервной рукой (рукой Лизы?!) было выведено чернилами: «Нет свидетельства о болезни. Нет записи о враче. Нет места погребения. Словно её стёрли.»
А потом, уже простым карандашом, возможно, тем самым, кто оставил окурок, была приписана одна фраза:
«Она никуда не уходила. Ищи в зеркалах.»
Зеркала. Большое зеркало в прихожей. Оно было первым, что она увидела, войдя в дом. Анна сжала распечатку в руке. Её первые догадки превращались в уверенность. Здесь, в этом ледяном подземном ходе, вершилось что-то большое и тёмное. И теперь у неё было направление. Не просто искать тайники, а смотреть. Смотреть в отражения. Туда, где, согласно старым суевериям и дневниковым записям, могла таиться невидимая правда.
Но прежде, чем двинуться назад, к выходу из этого каменного чрева, она обернулась и посветила фонарём обратно по коридору. Луч скользнул по стенам, и ей показалось, что в самом его конце, там, где начиналась тьма подвала, мелькнула тень. Не её собственная. Чья-то другая. Высокая, неподвижная, наблюдавшая за ней всё это время.
Она выключила фонарь, погрузившись в абсолютную, давящую черноту на несколько секунд, чтобы не слепить глаза, а потом резко включила снова, направив его в ту точку.
Коридор был пуст.
Но чувство, что её открытия и догадки – не её единоличное достояние, что за каждым её шагом следят невидимые глаза, стало теперь абсолютным, осязаемым фактом. Расследование не просто начиналось. Оно уже шло полным ходом, и она была в нём всего лишь одной из фигур на доске. И теперь ей предстояло подняться наверх и посмотреть в глаза своему отражению в старом зеркале, чтобы увидеть то, что скрывалось за ним.
Глава 11: Объект внимания – портрет хозяйки дома
Вернувшись из ледяного плена подземного хода, обычный полумрак особняка показался Анне почти уютным. Но это было обманчивое чувство. Знания, добытые внизу, жгли изнутри. «Ищи в зеркалах». И метка на стене – «А.В.». Теперь она смотрела на дом другими глазами. Каждая деталь, каждый предмет становился потенциальной уликой, шифром, частью головоломки.
Она поднялась на второй этаж, в комнату с портретом. Теперь, зная имя и дату, она смотрела на Аглаю Воронцову не как на незнакомку из прошлого, а как на центральную фигуру трагедии. Молодая женщина, исчезнувшая из официальных записей в 1899 году. Чья смерть была засекречена даже в церковных книгах. Чей призрак, по слухам, до сих пор бродил по дому.
Солнечный луч, пробившийся сквозь разрыв в облаках, упал прямо на холст, и Анна увидела то, чего не замечала раньше. Взгляд Аглаи был направлен не просто в пространство. Он был слегка смещён в сторону, вниз и налево. Как если бы она смотрела на что-то конкретное, что находилось в этой комнате когда-то давно.
Анна последовала за этим взглядом. Он упирался в участок стены рядом с камином, где сейчас висела небольшая, ничем не примечательная акварель с пейзажем. Она осторожно сняла её. Стена за ней была чистой, без следов. Ни потайных панелей, ни надписей.
Разочарование начало подкрадываться, но тут её взгляд упал на раму портрета самой Аглаи. Массивная, золочёная, со сложным резным орнаментом из виноградных лоз и цветов. Она подошла ближе, почти вплотную. В сумерках в первый день и при тусклом свете свечи этого нельзя было разглядеть. Но сейчас, при дневном свете, она увидела: среди завитков орнамента, почти сливаясь с позолотой, были выгравированы крошечные буквы. Она провела пальцами по холодному резному дереву, ощущая рельеф.
«A.V. Sibi et posteris. 1898»
A.V. – Аглая Воронцова. «Sibi et posteris» – «Себе и потомкам». 1898 – год создания портрета. За год до её загадочной смерти.
Но было что-то ещё. В самом низу рамы, в центре, где завитки сходились в розетку, был вырезан маленький, но отчётливый символ. Не вензель. А зеркало. Стилизованное, овальное зеркало в рамке. И стрелка, указывающая от этого зеркала вглубь узора.
«Ищи в зеркалах».
Сердце Анны забилось чаще. Это было не просто украшение. Это была подсказка, оставленная, возможно, самой Аглаей или тем, кто знал её тайну. Зеркало в прихожей было самым очевидным. Но что, если речь шла не только о нём? Что если «зеркала» были ключом, меткой, указывающей на что-то ещё?
Она отошла от портрета и оглядела комнату. Зеркал здесь не было. Но взгляд Аглаи с холста, этот настойчивый, направленный взгляд, не давал покоя. Анна снова встала на то место, где, предположительно, когда-то стояла художница, писавшая портрет. И посмотрела в ту же точку, куда смотрела Аглая. Точка была на уровне её собственных глаз. Напротив, на стене, где сейчас висела акварель, ровно на этой высоте, в резном деревянном панелировании стены, был… маленький, круглый декоративный элемент. Розетка. Почти идентичная той, что была на раме портрета, только без зеркала.
Она нажала на неё. Ничего. Попробовала провернуть. Розетка с лёгким щелчком повернулась на четверть оборота. И тогда из глубины стены, прямо напротив того места, где она стояла, раздался тихий, шелестящий звук – будто что-то сдвинулось.
Анна обернулась. Ничего не изменилось. Комната была прежней. Но звук шёл… сверху? Она вышла в коридор и подняла голову. Прямо над дверью в комнату Аглаи, на потолке коридора, была такая же декоративная розетка, от которой расходилась лепнина. И сейчас одна из её лепестков – тот, что был направлен в сторону чердачного люка, – едва заметно отъехала в сторону, открыв узкую, тёмную щель.
Чердак. Конечно. Если в доме и были самые сокровенные тайны, то хранились они именно там, под самой крышей, среди забытого хлама и вековой пыли.
Портрет Аглаи был не просто украшением стены. Он был указателем. Компасом, настроенным на правду. Она оставила взгляд хозяйки дома, устремлённым в пустоту, и направилась к лестнице, ведущей к люку. Тревога и азарт гнали её вперёд. Она нашла первый, вещественный ключ, оставленный самой героиней этой тайны. Теперь предстояло подняться выше, в самое сердце тишины и забытья, чтобы увидеть, что скрывалось за отражением, к которому так настойчиво призывали все найденные clues. Всё указывало на то, что на чердаке её ждёт не просто хлам, а разгадка, которую Аглая Воронцова подготовила для тех, кто сумеет прочитать её безмолвный призыв.
Глава 12: Скрытые символы на стенах особняка
Чердачная лестница опускалась с глухим стуком, обдавая Анну облаком спёртой, тёплой пыли, пахнущей старым деревом и сухой штукатуркой. Поднявшись, она оказалась в царстве полумрака, пронизанного редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь забитые досками слуховые окна. Воздух был неподвижен и густ.
Чердак был загромождён типичным хламом столетия: сундуки, покрытые паутиной, сломанные стулья, свёрнутые ковры, картонные коробки с полуистлевшими надписями. Но её внимание привлекло не это. Стены под самой крышей, грубо оштукатуренные, были испещрены отметинами. Сначала она приняла их за случайные царапины или следы от гвоздей. Но, приглядевшись при свете фонарика, поняла – это была система.
На разных участках стен, часто в самых неожиданных местах – у стропил, в углах, возле дымоходной трубы – были нанесены символы. Небрежно, углём или чем-то острым. Некоторые были простыми: стрелки, кресты, круги с точкой в центре. Другие – сложнее: те же стилизованные зеркала, как на раме портрета, перевёрнутые треугольники, знаки, отдалённо напоминающие руны или вензеля.
Анна достала блокнот и начала зарисовывать их, чувствуя себя археологом, расшифровывающим древние петроглифы. Она двигалась от одного знака к другому, и постепенно проявилась закономерность. Они не были разрозненны. Они образовывали маршрут.
Стрелки указывали направление от одного символа к другому, ведя от входа вглубь чердака, к дальней, самой тёмной его части, где сходились балки крыши. Там, в самом углу, на грубо сколоченном из досок простенке, был нарисован самый крупный и сложный символ. Он напоминал концентрические круги, внутри которых была изображена та же буква «В» под короной, но не в одиночестве. Её пронзала вертикальная линия, а по бокам были начертаны две стилизованные капли или… слезы.
И под этим символом, почти стёршаяся, была надпись, выцарапанная тем же острым предметом:
«Где тень ложится на отражение, ищи вход. Ключ – в печали.»
«Тень на отражение». Это снова про зеркала. «Печаль». Взгляд Аглаи на портрете был печальным. Может, ключ был в её печали? Или в чьей-то ещё?
Она обернулась, окидывая взглядом чердак. Лучи света, падающие из щелей, отбрасывали длинные, искажённые тени от балок и хлама. И одна из этих теней, от высокой, громоздкой этажерки, покрытой тряпьём, ложилась прямо на противоположную стену. На ту самую стену, где между двумя стропилами висело небольшое, овальное, покрытое густым слоем пыли зеркало в простой деревянной раме. Тень от этажерки пересекала его ровно посередине, разделяя надвое.
«Где тень ложится на отражение…»
Сердце учащённо забилось. Анна подошла к зеркалу. Оно было старым, амальгама потускнела и местами отслоилась, но её собственное смутное, искажённое лицо в нём отражалось. Тень делила это отражение пополам.
Она осторожно сняла зеркало со стены. За ним оказалась не просто кирпичная кладка. Была небольшая, аккуратная ниша. И в ней лежал не ключ в привычном понимании, а предмет.
Это была изящная женская брошь в форме капли, сделанная из тёмного, почти чёрного серебра, с единственным маленьким тусклым камнем в основании – возможно, гранатом. С обратной стороны был выгравирован всё тот же вензель «А.В.». Брошь была холодной и невероятно грустной на вид. «Ключ – в печали.»
Анна взяла её. В тот же миг где-то внизу, в самом доме, раздался отдалённый, но ясный звук – мелодичный, одинокий звон, будто ударили по хрустальному бокалу. Он прозвучал один раз и затих, оставив после себя ещё более глубокую, настороженную тишину.
Это не было совпадением. Дом отреагировал. Брошь была не просто украшением. Она была тем самым «ключом». Но к чему? К следующей двери? К следующему уровню тайны?
Спускаясь с чердака, Анна чувствовала, что пазл становится сложнее, но и чётче. Символы на стенах были картой, оставленной не одним человеком. Они несли на себе следы разных эпох: уголь, острый гвоздь, карандаш. Кто-то ещё, после Аглаи, после Лизы, приходил сюда и оставлял свои отметины. Возможно, это были те, кто тоже искал, но так и не нашёл. Или нашёл, но не сумел выбраться.
А брошь… Она сжимала её в ладони, чувствуя холод металла. Этот ключ был эмоциональным. Он был связан с печалью, с потерей. С тем, что случилось с Аглаей в 1899 году. Чтобы понять, куда он ведёт, нужно было понять, о какой печали идёт речь.
Сойдя вниз, она остановилась перед большим зеркалом в прихожей. Сейчас, с брошью в руке, она смотрела на своё отражение иначе. Зеркало было не просто предметом мебели. Оно было порталом в эту тайну. И теперь, с «ключом печали», она была готова посмотреть глубже. Не на своё лицо, а на то, что скрывалось за ним. Туда, куда указывали все символы и все намёки.
Тень от этажерки на чердаке указала на зеркало. Теперь, возможно, тень в этом зеркале укажет ей следующий шаг. Но для этого нужно было дождаться правильного света. Дождаться, когда тень ляжет именно так, как нужно. А для этого нужно было время и наблюдение.
Расследование перестало быть поиском предметов. Оно стало диалогом с домом, с его прошлыми обитателями, с их болью. И каждая новая находка, каждый символ на стене приближали её не только к разгадке тайны, но и к пониманию той цены, которую за неё уже заплатили.
Часть II: Тайны раскрываются
Глава 13: Найдено кольцо с инициалами
Отражение в большом зеркале прихожей ничего нового не открыло. Ни тени, кроме её собственной, ни скрытых образов. Брошь, холодная и тяжёлая в кармане, молчала, словно ждала своего часа. Анна поняла: чтобы диалог с домом продолжался, нужно не просто ждать, а действовать. Искать дальше. И если «ключ был в печали», то, возможно, нужно было искать места, связанные с горем.
Её мысли вернулись к кабинету, где она нашла первую потайную комнату. Туда, где лежал дневник. Если Аглая была сердцем тайны, то её личные вещи, её пространство, должно было хранить больше подсказок, чем безликие стены.
Она снова поднялась в комнату с портретом. На этот раз её внимание привлекла не холст, а старый трюмо. Среди пустых флаконов и пыльных щёток лежала небольшая шкатулка для украшений, обитая изнутри выцветшим бархатом. Большинство отделений были пусты. Но в самом дальнем, потайном отделении под бархатной подложкой (которая приподнялась, когда Анна случайно надавила на край), лежало кольцо.
