Читать книгу Возвращение древнего манускрипта. Исторический детектив - Сергей Юрьевич Чувашов - Страница 1

Глава 1. Бал в усадьбе

Лето 1897 года выдалось на редкость тёплым. Воздух в подмосковной усадьбе графа Орлова-Немировского, напоённый ароматом скошенного сена и цветущих лип, к вечеру не остыл, а лишь стал гуще, слаще. Окна главного дома, залитые светом сотен свечей и керосиновых ламп, сияли, как гигантские янтарные слитки, притягивая взгляды съезжавшихся гостей.

В бальной зале, под высокими потолками с лепниной в виде виноградных лоз, уже кружились пары. Шёлк и бархат женских платьев шелестели в такт полонезу, смешиваясь с переливами смеха и сдержанным гулом бесед. Здесь был цвет губернского общества: чиновники в мундирах, помещики в сюртуках, дамы в бриллиантовых фермуарах. Блеск был повсюду – в бокалах с шампанским, в позолоте рам, в искрящихся взглядах. Но, как и предсказывал план вечера, под этим блеском клубилось напряжение.

У камина, прислонившись к косяку, стоял Пётр Воронцов. Ему было двадцать восемь, но сдержанная, почти отстранённая манера держаться и внимательный, всё замечающий взгляд делали его старше. Он не танцевал, предпочитая наблюдать. Его пригласил сам граф – не как гостя, а как человека с безупречной репутацией следователя, чьё имя уже стало известно в столице благодаря раскрытию нескольких запутанных дел. Воронцов чувствовал, что приглашение неспроста. Его острый ум уже улавливал диссонансы в идеальной картине бала: слишком нервная улыбка хозяина, слишком пристальный взгляд молчаливого камердинера Степана Кузьмина, замершего в тени колонны, слишком громкий смех дальнего родственника графа, Николая Ржевского, который, похлопывая по плечу важного сановника, явно что-то навязчиво доказывал.

А в центре всеобщего внимания парила графиня Елизавета Орлова-Немировская. В свои двадцать четыре она была не просто украшением бала, но и его загадкой. В то время как другие девицы щебетали о нарядах и сплетнях, она могла поддержать разговор о новейших археологических находках в Крыму или тонкостях палеографии. Её платье цвета морской волны оттеняло ясные, умные глаза, в которых читался не только интерес к происходящему, но и лёгкая тревога. Она ловила взгляд отца, графа Александра, и в их мгновенном, едва уловимом обмене чувствовалось общее беспокойство.

Наконец, граф, высокий, сухопарый аристократ с седыми баками и усталым взором, ударил ладонью по мрамору камина, призывая к тишине.

– Дорогие друзья! – его голос, немного хрипловатый, зазвучал под сводами зала. – Благодарю вас, что почтили наш дом в этот прекрасный вечер. Для меня большая честь видеть вас всех здесь. И особая честь – сделать важное заявление.

Шёпот стих. Все взгляды устремились к хозяину. Ржевский замер с бокалом у губ, его глаза сузились. Кузьмин в тени выпрямился, будто по струнке. Елизавета, стоя рядом с отцом, незаметно сжала пальцы.

– Как вам известно, – продолжал граф, – наше семейство многие поколения хранило одну редчайшую реликвию – средневековый манускрипт, трактат, чьё содержание… чьё содержание способно пролить новый свет на ранние страницы истории нашей династии. Хранил я его как зеницу ока, как личную тайну и фамильную ответственность.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом, в котором читалась тяжесть этой ответственности.

– Но пришло время, когда частное владение таким сокровищем становится бременем. Истинное знание должно принадлежать всем. Поэтому я принял решение, – граф возвысил голос, – передать манускрипт в Императорскую публичную библиотеку, дабы учёные мужи смогли его изучить, а вся Россия – узнать свою историю полнее!

В зале взорвалась буря аплодисментов, одобрительных возгласов, удивлённых восклицаний. Но Воронцов, не аплодируя, видел иное. Он видел, как кровь отхлынула от лица Ржевского, оставив на скулах жёлтые пятна. Видел, как горничная Анна Петрова, проносившая поднос, вздрогнула, едва не уронив бокалы. Видел, как камердинер Кузьмин, не меняя выражения лица, медленно отступил вглубь коридора, растворившись в темноте. И видел, как Елизавета, улыбаясь гостям, положила руку на рукав отца – жест поддержки, в котором читалась и защита.

Бал продолжился, но воздух в зале переменился. Блеск остался, но напряжённость, до того скрытая, вышла на поверхность, зазвучала фальшивой нотой в смехе, застыла в слишком долгих взглядах, которыми обменивались некоторые гости. Сокровище, десятилетия пролежавшее в тайнике, было названо вслух. И теперь оно манило не только учёных. Оно манило охотников за секретами, авантюристов и тех, для кого прошлое – всего лишь инструмент в играх настоящего.

Воронцов оторвался от косяка и медленно прошелся вдоль стены. Его дедуктивный ум, этот неутомимый механизм, уже начал работу, собирая первые, пока ещё бессвязные впечатления: нервозность хозяина, алчный блеск в глазах родственника, тень, скользнувшую в коридоре. Он поймал взгляд Елизаветы. Она смотрела на него не как на случайного гостя, а как на возможного союзника. В её взгляде был вопрос и предчувствие беды.

Граф объявил о передаче манускрипта. И в этот самый момент, под аккомпанемент бальной музыки и приглушённых разговоров, в усадьбе началась совсем другая игра. Игра, ставкой в которой была не только древняя рукопись, но и судьбы всех, кто находился в этом залитом светом зале.

Глава 2. Пропажа

Утро после бала встретило усадьбу неестественной тишиной. Тяжёлый, сладковатый воздух, вчера наполненный музыкой и духами, теперь отдавал остывшим воском, пылью и тревогой. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна в коридорах, казались бледными и неживыми.

Первой тревогу забила Анна Петрова. Горничная, чьи быстрые глаза мало что упускали, пришла в кабинет графа, чтобы, как обычно, поправить занавески и протереть пыль с массивного письменного стола. Дверь, всегда наглухо закрытая, оказалась приоткрытой. Неширокая щель казалась немым криком. Анна замерла на пороге, сердце ёкнуло. Войдя, она увидела то, от чего кровь отхлынула от лица.

Центральный ящик стола, обитый старым, потемневшим деревом, был выдвинут. Его массивный замок, сложный механизм, привезённый когда-то из Англии, висел на единственной скобе, будто его взломали не отмычкой, а грубой силой. Внутри, на бархатной подкладке, лежало лишь углубление, повторявшее форму футляра. Футляра с манускриптом.

Через несколько минут по дому прокатилась волна паники, тихой, но сокрушительной. Анна, задыхаясь, доложила дворецкому, тот, побледнев, побежал к графу. Александр Орлов-Немировский, ещё в халате, ворвался в кабинет. Увидев зияющую пустоту, он не закричал. Он просто опустился в кресло у стола, и всё его тело, обычно такое прямое и подтянутое, обмякло, будто из него вынули стержень. В глазах отражались не столько гнев, сколько ужас и тяжёлое, давнее предчувствие, которое наконец сбылось.

– Позовите… позовите графиню и господина Воронцова, – тихо, но чётко приказал он дворецкому. Голос звучал глухо, из другого мира.

Елизавета прибежала одной из первых. Увидев отца и развороченный ящик, она схватилась за спинку кресла, чтобы не пошатнуться. Её ум, привыкший к логике исторических исследований, отказывался принимать эту внезапную, грубую реальность преступления. Манускрипт, о котором только вчера говорили при всех… украден. Украден в их же доме, под охраной стен, которые казались неприступными.

– Отец… – начала она, но слова застряли в горле.

В этот момент в дверях появился Пётр Воронцов. Он был уже полностью одет – тёмный сюртук, безупречно застёгнутый. На его лице не было ни паники, ни даже особого удивления. Была лишь сосредоточенная, холодная внимательность. Он не стал спрашивать, что случилось. Его взгляд, скользнув по опустевшему лицу графа, по дрожащим рукам Елизаветы, по вывороченному замку, сам дал ответ.

– Когда последний раз вы видели манускрипт на месте? – спросил он, обращаясь к графу. Его голос был ровным, деловым, и этот тон странным образом немного приглушил хаос в комнате.

– Вчера… поздно вечером, после того как гости разъехались, – с трудом выговорил граф. – Я запер его на ключ. Сам. Ключ всегда при мне. – Он потянулся к цепочке часов, будто проверяя, на месте ли тот самый ключ.

Воронцов кивнул и, не спрашивая разрешения, подошёл к столу. Он не трогал ничего, лишь наклонился, изучая взломанный замок. Следы были грубыми, царапины свежими. Не работа мастера, а спешка и сила.

– Дверь в кабинет была заперта? – спросил он, не отрывая взгляда от стола.

– Должна была быть, – отозвался дворецкий. – Я лично обходил первый этаж перед сном. Всё было заперто.

– Но утром она была приоткрыта, – тихо добавила Анна Петрова, робко выглядывая из-за плеча дворецкого. Все взгляды устремились к ней. – Щель небольшая… Я подумала, может, граф уже здесь.

Воронцов перевёл взгляд на горничную. Его пронзительные глаза, казалось, видели не только её испуганное лицо, но и каждую мысль, промелькнувшую у неё в голове.

– Вы никого не видели? Не слышали ничего необычного ночью?

Анна замялась, её пальцы теребили край фартука. – Звуки… разные звуки бывают, барин. Дом старый, скрипит. Но… – она опустила глаза, – вчера, мне показалось, ближе к полуночи, из парка доносился какой-то шорох, будто кто-то по гравию прошёл. Я думала, кот или птица…

Пока она говорила, в дверях кабинета возникла ещё одна фигура. Степан Кузьмин. Он стоял молча, как всегда, его лицо – непроницаемая маска. Но Воронцов заметил, как взгляд камердинера на долю секунды задержался на вывороченном замке, а затем быстро, почти крадучись, скользнул в сторону окна.

– Степан, – обратился к нему граф, и в его голосе прозвучала нотка надежды. – Ты ничего не заметил?

– Нет-с, ваше сиятельство, – ответил Кузьмин глухо, опустив голову. – Спал крепко. Ничего не слыхал.

Его ответ был слишком быстрым, слишком гладким. Воронцов ничего не сказал, но в его памяти уже отложился этот момент: нервозность горничной, уклончивость камердинера, беспомощность графа.

Паника, первоначально слепая, начала кристаллизоваться в первые, острые, как осколки стекла, подозрения. Кто-то в этом доме лгал. Кто-то знал больше, чем говорил. Вор действовал нагло, будто был уверен, что его не поймают, или будто знал распорядок дома до секунды.

Елизавета, наблюдая за Воронцовым, увидела, как его взгляд выхватил с паркета у ножки стола едва заметную соринку – крошечный обрывок тёмной, грубой ткани, не похожей на тонкие материалы бала. Она последовала за его взглядом и поняла: игра началась. Не та, бальная, а другая – опасная и безжалостная. И следователь Воронцов был единственным, кто знал в ней правила.

– Граф, – сказал Воронцов, выпрямляясь. Его голос прозвучал в гробовой тишине кабинета с ледяной ясностью. – Прошу вас никого не выпускать из усадьбы и никому не позволять входить в этот кабинет до завершения осмотра. Пропажа объявлена. Теперь начинается расследование.

Глава 3. Прибытие Воронцова

На самом деле Пётр Воронцов прибыл в усадьбу ещё накануне, за час до начала бала. Его приезд не был торжественным – простая коляска без гербов, один чемодан с самым необходимым. Его встретил дворецкий, и с первых же секунд между ними установилась тишина, полная взаимного изучения.

Дворецкий, человек старой закалки, увидел не важного гостя, а инструмент. Холодные, серые глаза следователя, лишённые праздного любопытства, скользнули по фасаду, отметили расположение окон, состояние подъездной аллеи. Его рукопожатие было кратким и сухим. Он не задавал лишних вопросов, лишь кивнул, когда ему указали на отведённую комнату в восточном флигеле – подальше от шума предстоящего торжества.

Позже, уже на балу, Елизавета впервые увидела его. Он стоял в стороне, прислонившись к косяку у камина, будто невидимой стеной отделённый от веселящейся толпы. В его осанке не было ни подобострастия, ни высокомерия – лишь абсолютная, почти отстранённая сосредоточенность. Он не следил за танцами, не восхищался нарядами. Его взгляд, медленный и методичный, перемещался от одного лица к другому, будто считывая невидимые надписи.

Именно этот взгляд и привлёк внимание Елизаветы. В нём не было пустоты светского льва, томно наблюдающего за обществом. В нём был расчёт, анализ, тихая, но непрерывная работа ума. Когда граф объявил о манускрипте, Елизавета, сама того не желая, вновь поискала глазами незнакомца. Она увидела, как его взгляд на мгновение задержался на лице Николая Ржевского, застывшем в гримасе сдерживаемой ярости, затем скользнул к тени в дверном проёме, где замер Степан Кузьмин, и, наконец, встретился с её собственным. Это было не любопытство, не любезность. Это была мгновенная оценка, быстрая, как удар шпаги. В нём читался вопрос: «А вы? Вы что знаете?» И в тот же миг – понимание, что она тоже что-то видит, тоже что-то подозревает.

Позже, когда граф, бледный и взволнованный, подвёл к нему дочь, представление было кратким.

– Дочь моя, Елизавета. Лиза, это господин Воронцов, о чьих способностях ты, конечно, слышала.

Воронцов слегка склонил голову. Его «очень приятно» прозвучало так, будто он констатировал погоду.

– Графиня, – сказал он. Голос был ровным, без интонаций. – Ваш отец упоминал ваш интерес к истории. Необычное увлечение для бала.

Это могло прозвучать как колкость, но в его тоне не было насмешки. Был лишь интерес к факту.

– История редко бывает украшением, господин Воронцов, – парировала Елизавета, чувствуя, как под его взглядом учащается пульс. – Чаще – грузом. Или ключом.

На его губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Очень отдалённо.

– Верное наблюдение, – согласился он. И добавил, уже глядя куда-то мимо неё, в гущу гостей: – Особенно когда ключ теряется в собственной библиотеке.

Тогда она не поняла до конца смысл его слов. Но утром, когда в кабинете отца обнаружили пустоту и всеобщая паника начала парализовать волю, именно появление Воронцова в дверях стало точкой отсчёта нового порядка. Он вошёл не как гость, а как сила, противоположная хаосу.

Он не бросился осматривать взлом, не начал с громких заявлений. Он задал графу один точный вопрос о времени, затем подошёл к столу. Его движения были экономичными, лишёнными суеты. Он не трогал ничего, лишь наклонялся, меняя угол зрения, и Елизавета, наблюдая за ним, поняла: он видит не просто взломанный ящик. Он видит высоту, с которой действовал вор, силу, которую тот приложил, спешку, с которой работал. Он читал по царапинам на металле, как она читала по старинным пергаментам.

Когда он обратился к перепуганной Анне Петровой, его вопросы были простыми, но каждый бил в цель, заставляя вспоминать детали, которые сама горничная уже списала на ночные страхи. А когда появился Кузьмин с его гладким, как отполированный камень, «нет-с», Воронцов даже не повернулся к нему полностью. Он лишь бросил короткий взгляд, и Елизавета увидела, как в его глазах что-то щёлкнуло, будто в сложном механизме встала на место очередная шестерня.

Именно в этот момент, стоя среди разбитого спокойствия своего дома, Елизавета осознала всю глубину его проницательности. Это был не просто внимательный человек. Это был охотник, мыслящий категориями причин, следствий и скрытых мотивов. Его холодный взгляд был скальпелем, вскрывающим поверхность событий. И теперь этот взгляд был направлен на них, на их дом, на их тайны.

Когда он отдал чёткие распоряжения, изолировав кабинет, в его голосе не было места для возражений. Паника отступила, уступив место леденящему осознанию: расследование началось. И самый опасный человек в усадьбе теперь был не таинственный вор, а тот, кто приехал его искать. Потому что, чтобы найти одну правду, ему предстояло вскрыть все остальные.

Глава 4. Осмотр кабинета

После того как граф, бледный и подавленный, удалился в свои покои, а слуги, получив строгий приказ не приближаться, разошлись по углам, в кабинете воцарилась гробовая тишина. Только пылинки, подхваченные утренним лучом, танцевали в столбе света, падавшем из окна. Воронцов закрыл дверь на щеколду, отсекая внешний мир. Теперь здесь остались только он, Елизавета и немые свидетельства ночного преступления.

– Графиня, – обратился он, не оборачиваясь. – Вы хорошо знаете обычный порядок вещей в этом кабинете?

– Достаточно хорошо, – ответила Елизавета, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она чувствовала себя одновременно и хозяйкой, и подозреваемой в этом странном ритуале. – Отец редко пускал сюда посторонних, но мне доверял.

– Прекрасно. Тогда будьте моими глазами. Отметьте всё, что кажется вам смещённым, не на своём месте. Даже самую мелочь.

Он не стал сразу бросаться к столу. Вместо этого он остановился на пороге, медленно обводя взглядом комнату. Его глаза, эти серые, невыразительные инструменты, казалось, фотографировали каждый квадратный дюйм пространства: массивные книжные шкафы, до потолка забитые фолиантами в кожаных переплётах, тяжёлые портьеры, глобус в медном обруче, портреты суровых предков на стенах. Он изучал не вещи, а пространство между ними, углы, перспективу.

Затем он начал движение – не по прямой, а по спирали, от периметра к центру, к тому самому письменному столу. Он двигался бесшумно, почти призрачно, останавливаясь, приседая, наклоняясь. Он рассматривал пол возле шкафов, провёл пальцем по кромке подоконника, задержал взгляд на положении стула.

Елизавета, следуя его примеру, попыталась сосредоточиться. Её взгляд скользнул по полкам. Книги стояли ровно, как солдаты. Но… её внимание привлекла одна деталь. На средней полке, среди трудов по геральдике, лежал том в тёмно-зелёном переплёте, чуть выдвинутый вперёд относительно других. «История династических связей Северной Европы». Не самая редкая книга, но отец редко к ней обращался. Она сделала мысленную пометку.

Тем временем Воронцов добрался до стола. Он долго стоял, созерцая вывороченный замок, не прикасаясь к нему. Потом опустился на одно колено, почти лёг на пол, чтобы осмотреть ящик снизу. Оттуда он увидел то, что было невидимо сверху: на внутренней стороне дерева, у самого края, остались две тонкие, параллельные царапины. Следы не от грубого лома, а от какого-то узкого, твёрдого инструмента, который пытались вставить сбоку.

– Не просто взломали, – тихо проговорил он, больше для себя, чем для Елизаветы. – Сначала пытались аккуратно. Не получилось. Тогда пошли на силу.

Он поднялся и наконец обратил внимание на пол вокруг стола. Паркет, тёмный, отполированный годами, был чист. Горничные работали исправно. Но Воронцов не искал пыль. Он искал нарушение узора, микроскопическую аномалию. И нашёл её.

В трёх шагах от ножки стола, почти у самого края ковра, лежала едва заметная соринка. Не пылинка, а нечто более плотное. Он присел снова, вынув из кармана небольшое увеличительное стекло в серебряной оправе. Под лупой соринка обрела форму: крошечный обрывок волокна, тёмно-серого, грубого, явно не от бархата или шёлка бального костюма. Это была ткань рабочей одежды, сукно или грубый лён.

Рядом с этим волокном, на тёмном дереве паркета, был след. Не отпечаток ноги, а нечто более странное – короткая, чуть изогнутая полоска, будто от чего-то влажного и грязного, что слегка проволокли. След был настолько блёклым, что Елизавета, подойдя ближе, разглядела его лишь тогда, когда Воронцов тенью своей руки указал на нужное место.

– Грязь, – констатировал он. – Высохшая, но свежая. Не с улицы. Гравий аллей чистый. Это глина. – Он поднял голову, его взгляд устремился к окну. – В усадьбе есть сырые места? Подвалы, погреба, оранжерея?

– Оранжерея, – сразу отозвалась Елизавета. – Она в дальнем конце парка, почва там всегда влажная, для цветов… И подвал под кухней, но там каменный пол.

Воронцов кивнул, мысленно отмечая это. Его взгляд вернулся к следу. Он был направлен не к двери, а как раз в сторону окна. Следователь подошёл к окну. Оно было закрыто на массивную латунную защёлку изнутри. Ни следов взлома, ни царапин. Но на подоконнике, в самом углу, где белый мрамор встречался с рамой, он заметил ещё одну деталь. Не волокно и не грязь. А крошечную, почти невидимую царапинку, свежую, оставившую на камне тонкую белую черту. И рядом с ней – едва уловимый отпечаток, будто от подушечки пальца, но не в пыли, а в каком-то жирном, теперь уже засохшем веществе.

– Графиня, подойдите, пожалуйста. Посмотрите сюда. Что это может быть?

Елизавета наклонилась. Запах был слабым, но узнаваемым – смесь воска и скипидара.

– Это… похоже на мазь для кожаной сбруи, – сказала она, удивляясь собственной догадке. – Такой пользуются конюхи, чтобы смягчать ремни.

Воронцов медленно выпрямился. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнула та самая холодная искра понимания, которую Елизавета уже видела накануне.

Картина, пока ещё смутная, начинала проступать. Не грубый взлом с улицы. Кто-то, знакомый с домом. Кто-то, кто пытался действовать аккуратно, но вынужден был спешить. Кто-то, кто пришёл не с парадного входа, а, возможно, через парк, и принёс на подошве глину из сырого места. Кто-то, чья одежда была из грубой ткани, и кто мог запачкать палец конской мазью.

Он повернулся от окна, его взгляд снова упал на тот том по истории династий, чуть выдвинутый на полке.

– А эта книга, графиня? Она всегда так стояла?

Елизавета вздрогнула. Он заметил. Заметил её мимолётный взгляд.

– Нет, – честно призналась она. – Она стоит не на своём месте.

Воронцов подошёл к шкафу. Он не стал сразу вынимать книгу. Сначала он изучил полку вокруг неё, затем, аккуратно взявшись за корешок, извлёк том. За ним, в нише, образованной другими фолиантами, ничего не было. Но когда он открыл книгу, между страниц, ближе к середине, лежал небольшой, смятый клочок бумаги. На нём было нацарапано всего три слова, выведенные неровным, торопливым почерком:

«Спроси у садовника».

Воронцов и Елизавета переглянулись. Тишина в кабинете стала густой, звонкой. Первая улика была найдена. И она указывала не на внешнего вора, а внутрь дома, в самую гущу его обитателей. Осмотр кабинета закончился. Начиналась охота.

Глава 5. Первые подозрения

Найденная записка висела в воздухе между ними, как запах дыма после выстрела. «Спроси у садовника». Воронцов аккуратно положил клочок бумаги в свой бумажник, не комментируя. Его действия были методичны: он вернул книгу на полку, но уже на самое видное место, отметив её для себя, и в последний раз окинул взглядом кабинет.

– Здесь больше ничего для нас нет, – заключил он. – Теперь люди.

Он распахнул дверь. В коридоре, на почтительном расстоянии, столпились несколько слуг. В их глазах читался испуг, любопытство и та особая настороженность, которая возникает, когда грозовая туча зависает над родным домом. Среди них Елизавета сразу заметила Степана Кузьмина. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. Его взгляд, обычно опущенный, теперь был пристально устремлён на Воронцова, но, встретившись с глазами следователя, тут же отвелся в сторону, к окну.

Воронцов не стал собирать всех в зале для допроса. Он понимал, что это лишь усилит нервозность и сплотит их в молчаливом сговоре. Вместо этого он выбрал маленькую гостиную, смежную с библиотекой, – уютную комнату с зелёным штофом на стенах и низкими креслами. Здесь он начал вызывать слуг по одному.

Первой была Анна Петрова. Её допрос был краток. Воронцов задал уточняющие вопросы о ночных звуках: был ли это скрип гравия или мягкий шорох земли? Могла ли она перепутать его с шагами? Горничная, всё ещё бледная, лишь беспомощно пожимала плечами: «Ночью, барин, всякое чудится…»

Затем пришли повар, две младшие горничные, лакей. Их рассказы сливались в однообразное бормотание: «Ничего не видели, ничего не слыхали, спали крепко». Они боялись, и этот страх был искренним, но бесполезным.

Воронцов слушал, кивал, делал короткие пометки в записной книжке. Его вопросы были простыми, почти бытовыми: кто когда ложился, не слышал ли скрипа дверей, не замечал ли, чтобы кто-то из своих в последние дни вёл себя необычно. Он не давил, не обвинял, и от этого его тихий, настойчивый голос звучал ещё более внушающе.

Елизавета сидела в углу, в кресле, стараясь быть невидимой. Она наблюдала, как Воронцов работает. Он был похож на хирурга, который тонким скальпелем прощупывает ткань, ища скрытое воспаление. И она видела, как при каждом новом ответе в его глазах что-то отсекалось, отбрасывалось, пока не оставалось ядро – несколько нестыковок, несколько слишком гладких ответов.

Наконец, в гостиную вошёл Степан Кузьмин. Он вошёл не как слуга, а как солдат на смотр – чётко, прямо, остановился ровно на расстоянии трёх шагов от Воронцова. Его лицо было каменной маской.

– Степан Игнатьевич, – начал Воронцов, сверяясь с записями, хотя имя, конечно, помнил. – Вы камердинер его сиятельства. Спите, наверное, недалеко от его покоев?

– В смежной комнате, – глухо ответил Кузьмин. – Чтобы быть наготове.

– И вы ничего не слышали прошлой ночью? Ни скрипа, ни шагов?

– Нет. Спал.

Ответ был таким же, как утром. Гладким, как булыжник. Но Воронцов не отступал.

– Вы сказали, что спали крепко. А что вас обычно будит? Шум? Свет?

Кузьмин слегка напрягся. Вопрос был неожиданным, бытовым, и потому коварным.

– Будит… его сиятельство. Или если что-то упадёт.

– А вчера вечером, после бала, вы помогали графу раздеться?

– Так точно.

– И он был взволнован? Говорил что-нибудь о манускрипте?

На мгновение в глазах Кузьмина мелькнула тень. Быстрая, как взмах крыла летучей мыши.

– Был озабочен. Устал. Ничего особого не говорил.

– А вы? – Воронцов слегка наклонился вперёд. – Вы знали, где хранится манускрипт?

Прямой вопрос повис в воздухе. Кузьмин замер. Его пальцы, лежавшие на швах, слегка сжались.

– Я… видел, как его сиятельство убирал бумаги в стол. Место знал. Как и многие в доме, – добавил он с вызовом.

– Но ключ был только у графа?

– Так точно.

Воронцов помолчал, изучая его. Затем спросил, казалось бы, совсем невпопад:

– У вас на правой руке, на указательном пальце, небольшой свежий порез. Не поранились ли вчера, помогая графу?

Кузьмин инстинктивно сжал правую руку в кулак, спрятав палец. Его каменное спокойствие дало первую трещину.

– Это… давно. На охоте, – пробормотал он.

– Странно, – тихо сказал Воронцов, – рана от охотничьего ножа обычно глубже и с рваными краями. Этот порез похож на царапину от проволоки или от грубого края металла. Например, от взломанного замка.

В комнате стало тихо. Елизавета затаила дыхание. Кузьмин побледнел. Его глаза метнулись к двери, затем обратно к Воронцову. В них вспыхнула не просто тревога, а ярость, мгновенно подавленная железной волей.

– Не понимаю, о чём вы, – выдавил он сквозь зубы.

– Понятно, – Воронцов откинулся в кресле, будто тема исчерпана. – Свободны, Степан Игнатьевич. Но, пожалуйста, не покидайте усадьбу.

Кузьмин вышел, не кланяясь. Его шаги в коридоре прозвучали тяжело и гулко.

Когда дверь закрылась, Воронцов повернулся к Елизавете.

– Что вы думаете, графиня?

Елизавета вышла из тени. Её сердце билось часто.

– Он лжёт, – сказала она твёрдо. – Он знает больше. И этот порез… Вы правы, он свежий. Но это не всё.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Догадки, роившиеся в голове с утра, наконец обрели форму.

– Вы нашли след глины и волокно от грубой ткани. Кузьмин носит именно такую одежду, когда работает в конюшне или в саду. И мазь для сбруи… он часто возится с упряжью графа. А ещё… – она понизила голос, – я вспомнила. Вчера, после того как отец объявил о манускрипте, я видела, как Кузьмин о чём-то коротко говорил с Николаем Ржевским в коридоре. Они быстро разошлись, увидев меня, но… между ними было понимание.

Воронцов внимательно слушал, не перебивая. Его взгляд стал острее.

– Ржевский… – протянул он. – Дальний родственник, претендующий на наследство. Его интерес очевиден. Но связь с камердинером… Это интереснее.

Он встал и подошёл к окну, глядя в парк.

– Записка говорит: «Спроси у садовника». Кузьмин, хоть и камердинер, часто помогает по хозяйству, знает каждую тропинку в парке. Он мог подбросить её, чтобы отвести подозрения. Или… чтобы указать на настоящего сообщника.

Он обернулся к Елизавете.

– Нам нужен садовник. И нам нужно понять, что связывает молчаливого камердинера и амбициозного родственника. Ваши догадки, графиня, – не просто женская интуиция. Это первые нити. Пора начинать их распутывать.

Первые подозрения, смутные и тревожные, обрели имя и лицо. И следующим шагом должна была стать старая оранжерея и человек, который знал все её сырые секреты.

Глава 6. Тайны графини

После напряжённого допроса в зелёной гостиной воздух казался густым от невысказанного. Воронцов предложил пройтись по парку – под предлогом осмотра территории, но на самом деле чтобы вырваться из стен, пропитанных страхом и ложью. Елизавета согласилась молча.

Они вышли через террасу. Утро окончательно вступило в свои права, солнце уже стояло высоко, но свет его был каким-то холодным, негреющим. Они шли по главной аллее, гравий хрустел под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину между ними.

Воронцов шёл чуть впереди, его взгляд скользил по кустам, деревьям, скамейкам, выискивая несоответствия, следы. Но его молчание было не отстранённым, а ожидающим. Он давал ей время собраться с мыслями.

Елизавета чувствовала тяжесть этого ожидания. Она понимала, что теперь, когда подозрения пали на людей из её же дома, её статус хозяйки и дочери графа больше не был щитом. Он был, скорее, усложняющим обстоятельством. Чтобы заслужить доверие следователя – а без него она чувствовала себя беспомощной, – нужно было начать с самой главной тайны. С того, ради чего всё это началось.

– Господин Воронцов, – наконец заговорила она, остановившись у старой каменной вазы, обвитой плющом. – Вы спросили утром о содержании манускрипта. Отец… отец не стал бы рассказывать подробно. Он боится его.

Воронцов остановился и повернулся к ней. В его позе не было нетерпения, лишь полная сосредоточенность.

– Страх – лучший мотив для кражи, – заметил он. – Или для сокрытия. Что же в нём такого?

Она глубоко вздохнула, глядя куда-то вдаль, за липовую аллею, будто там, в прошлом, лежали ответы.

– Это не просто средневековый трактат. Это хроника, написанная монахом-перебежчиком в конце XV века. Человеком, который служил в канцелярии одного удельного князя, а затем бежал в Литву, спасая жизнь. Он записал то, о чём в официальных летописях молчат.

Она замолчала, подбирая слова, чтобы сухая историческая фактура ожила.

– Вы знаете официальную историю Рюриковичей: единый род, идущий от варяга Рюрика, с ветвями, спорами, но в целом… монолит. Манускрипт утверждает, что это не так. Что в конце XII века одна из младших ветвей рода, преследуемая в междоусобицах, была вынуждена бежать далеко на северо-запад. И там, заключив договоры с местными племенами и ливонскими рыцарями, они основали свою собственную, крошечную династию. Просуществовала она недолго, пала под натиском крестоносцев, но… – она посмотрела прямо на Воронцова, – но по мужской линии она не пресеклась. Потомок той ветви, уже обрусевший и забывший о своём происхождении, вернулся на Русь век спустя. И его кровь, по утверждению автора, течёт в жилах нескольких знатных родов, включая… включая нашу семью.

Она произнесла последние слова почти шёпотом. Воронцов не моргнул.

– То есть, документ утверждает, что ваш род, а возможно, и другие, имеют прямое, но тайное право на наследие Рюриковичей? – уточнил он. Его голос был спокоен, но в нём зазвучал отзвук понимания всей чудовищности последствия.

– Не на наследие в смысле престола, – поспешно поправила Елизавета. – Престол давно за Романовыми. Но на статус. На историческое значение. На место в иерархии. Для таких людей, как Николай Ржевский, жаждущих не просто богатства, а признания, знатности, – это ключ к самым высоким амбициям. А для других… – она замялась.

– Для других? – мягко подтолкнул он.

– Для иностранных держав, – выдохнула она. – Представьте: документ, который может посеять сомнения в легитимности исторической основы русской аристократии, указать на «истинных» потомков древней династии… Это идеальный инструмент для ослабления, для интриг, для создания марионеточных претендентов. Особенно сейчас, когда в Европе такие ветры дуют…

Она не договорила, но Воронцов кивнул. Он понимал. Это была не просто украденная безделушка. Это была бомба, завёрнутая в пергамент.

– И ваш отец хотел обезвредить её, передав в библиотеку? – спросил он.

– Думаю, да. Но и… искупить вину. – Елизавета опустила глаза. – Он никогда не говорил прямо, но я чувствовала, что способ, которым манускрипт попал к нам, не был… чистым. В его прошлом есть тёмное пятно, связанное с этим. Он хотел покончить с этим, сделав документ достоянием науки. Но, видимо, кто-то решил иначе.

Она рассказала всё это чётко, логично, без лишней эмоциональности, как учёный, представляющий гипотезу. И в этом Воронцов увидел не только ум, но и огромное мужество. Она не пряталась за женскими слабостями, не пыталась обелить отца. Она говорила правду, какой бы опасной она ни была.

Он смотрел на неё – на её ясный, умный взгляд, на тонкие, сжатые в решительную линию губы, на руки, которые, несмотря на волнение, не теребили платок, а были спокойно сложены. Между ними в этот момент возникло нечто большее, чем сотрудничество следователя и свидетельницы. Возникло взаимное уважение. Он увидел в ней родственный ум, способный к анализу и риску. Она же в его спокойной, поглощающей внимательности почувствовала не холод, а редкую силу – силу, которая не давит, а защищает правду.

– Благодарю вас, графиня, – сказал он наконец, и в его голосе впервые прозвучала не официальная вежливость, а искреннее признание. – Вы помогли расставить точки над i. Теперь мотивы ясны: наследство, власть, политика. И страх. Осталось найти того, чей мотив сильнее. И сам документ.

Он повернулся, чтобы идти дальше, к оранжерее, но затем остановился и добавил, уже глядя на неё:

– И, пожалуйста, будьте осторожны. Тот, кто забрал манускрипт, теперь знает, что вы понимаете его ценность. А это делает вас опасной для него.

Елизавета встретила его взгляд и кивнула. Страх был, но его затмевало новое, странное чувство – азарт охоты и доверие к человеку рядом. Тайны были раскрыты. Теперь начиналась настоящая битва за них.

Глава 7. Символы на подоконнике

Путь к оранжерее лежал через запущенную часть парка, где когда-то разбивали английский газон, а теперь буйно росли папоротники и дикий шиповник. Воронцов шёл, не сводя глаз с земли, выискивая следы глины или сломанные ветки. Елизавета следовала за ним, её мысли всё ещё были полны тяжёлым грузом только что раскрытых тайн. Но её учёный ум, привыкший переключаться с одной задачи на другую, уже начал автоматически анализировать окружение: структуру почвы, возраст деревьев, направление тропинок.

Оранжерея предстала перед ними как призрак былой роскоши – длинное стеклянное здание с облупившейся зелёной краской на рамах. Несколько стёкол были разбиты, другие покрыты толстым слоем пыли и зелёных водорослей. Дверь, массивная, дубовая, висела на одной петле.

– Здесь, – тихо сказал Воронцов, указывая на порог. На влажной, тёмной земле у входа отпечатался смутный след подошвы – нечёткий, но явно более крупный и грубый, чем мог бы оставить садовник в лёгкой обуви. И рядом – тот же тип глинистой почвы, что и в кабинете.

Он осторожно отодвинул скрипящую дверь. Внутри пахло сыростью, прелью и сладковатым запахом гниющих растений. Солнечный свет, пробиваясь сквозь грязные стёкла, рисовал в воздухе мутные столбы, в которых кружилась пыль. Горшки с засохшими пальмами и олеандрами стояли в беспорядке, дорожки заросли мхом.

Воронцов двинулся внутрь, его взгляд выхватывал детали: сломанную грабли в углу, свежий скол на каменной скамье, будто от удара чем-то тяжёлым. Он шёл медленно, методично, пока не дошёл до дальнего конца, где когда-то, судя по остаткам труб, была котельная для обогрева.

И тут его внимание привлекло окно. Одно из стёкол в нижней раме было не просто разбито, а аккуратно вынуто – осколки лежали снаружи, на земле. И на внутреннем подоконнике, в слое пыли, кто-то провёл пальцем или каким-то тонким предметом.

Это были не буквы. Это были символы. Несколько странных, угловатых значков, начертанных в ряд. Что-то среднее между рунами, арабской вязью и условными обозначениями на старых картах. Они были едва видны, но для глаза Воронцова, тренированного замечать неочевидное, они кричали о преднамеренности.

Он не тронул их, лишь подозвал Елизавету жестом.

– Графиня, взгляните. Это что-то вам знакомо?

Елизавета подошла, наклонилась. Сначала она нахмурилась, не понимая. Затем её глаза расширились. Она забыла про сырость, про опасность. Перед ней была головоломка, историческая загадка, и её ум мгновенно переключился в режим дешифровки.

– Это… это не просто каракули, – прошептала она. – Это шифр. Очень старый.

Она присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с надписью, не касаясь её.

– Видите эти углы, эти точки? Это похоже на одну из тайнописей, которые использовали в канцеляриях удельных князей, особенно тех, что имели связи с Западом. Такие шифры часто строились на замене букв кириллицы условными знаками по ключу, известному только отправителю и получателю.

Она замолчала, вглядываясь. Пальцем в воздухе она стала обводить контуры символов, шепча про себя:

– Если предположить, что это простая замена… этот знак, похожий на трезубец, мог бы быть буквой «Р» или «П»… а этот, с петлёй, – возможно, «С» или «О»…

Воронцов наблюдал за ней, и в его обычно непроницаемом взгляде мелькнуло неподдельное уважение. Он был мастером чтения людей и следов, но этот язык прошлого был для него закрытой книгой. А она открывала её на лету.

– Но здесь слишком мало символов для слова, – продолжала она, уже громче, увлечённо. – Всего пять. Скорее всего, это не слово, а указание. Может быть, инициалы. Или… обозначение места.

Она вдруг встала и отошла на шаг, чтобы взглянуть на надпись под другим углом.

– Подождите. Если это не кириллица… а, скажем, упрощённые глаголические знаки… Тогда… – её лицо озарилось догадкой. – Тогда это может читаться не как буквы, а как цифры. В некоторых системах тайнописи знаки обозначали не звуки, а порядковые номера. Номера страниц, например. Или… шаги.

Она повернулась к Воронцову, её глаза горели.

– Что, если это не сообщение, оставленное для кого-то? Что, если это… памятка? Для самого себя? Человек, который спрятал манускрипт (или собирался это сделать), мог торопиться. Он знал, где тайник, но боялся забыть точное место. И он набросал себе шифр-напоминание прямо здесь, на подоконнике, в укромном месте, куда редко кто заглядывает. А потом… потом ему пришлось уйти, не убрав следов.

Воронцов медленно кивнул. Гипотеза была логичной.

– Значит, он вернётся, – тихо сказал он. – Чтобы стереть это или чтобы воспользоваться подсказкой. А пока… эти символы – наш ключ. Вы можете попробовать их расшифровать полностью?

– Мне нужны книги, – ответила Елизавета без колебаний. – В библиотеке отца есть трактаты по палеографии и криптографии. И… чистый лист бумаги с углём. Я могу сделать прорисовку.

Воронцов достал свою записную книжку и карандаш. Аккуратно, не дыша, чтобы не сдуть пыль, он перенёс контуры пяти символов на бумагу. Значки выглядели ещё более загадочно в чётких линиях графита.

– Хорошо, – сказал он, закрывая книжку. – Теперь у нас есть два пути. Первый – ваша расшифровка. Второй – найти садовника, о котором говорила записка. Эти символы могут быть связаны с ним. Или… – он обвёл взглядом полуразрушенную оранжерею, – они могут указывать на что-то здесь.

Он подошёл к месту, где лежали осколки стекла, и выглянул наружу. Прямо за окном, в гуще разросшегося кустарника, виднелся старый, полуразвалившийся колодец, обложенный камнем. Крышки на нём не было.

– Колодец, – произнёс Воронцов задумчиво. – Классическое тайное место. Но слишком очевидное.

Елизавета подошла к нему, глядя на колодец. В её голове уже складывались обрывки: символы, колодец, глина, грубая ткань, Кузьмин…

– А что, если это не указание на место, а указание на человека? – вдруг сказала она. – Пять символов… пять букв в имени? «К-У-З-Ь-М-А» – шесть. «С-Т-Е-П-А-Н» – шесть. «Р-Ж-Е-В-С-К-ИЙ» – семь… Нет, не сходится.

– Не торопитесь, графиня, – мягко остановил её Воронцов. – Шифр – это стена. Лобовой штурм редко срабатывает. Нужно найти слабое место. А пока… – он окинул взглядом оранжерею, – здесь нам больше нечего делать. Но мы теперь знаем, что вор не просто действовал наугад. У него был план. И, возможно, он оставил для себя карту. Карту, которую теперь держим в руках мы.

Он протянул ей записную книжку с прорисовкой.

– Ваша очередь, графиня. Расшифруйте её. А я пока найду того садовника.

Они вышли из сырого полумрака оранжереи на солнечный свет, но ощущение тайны не рассеялось. Оно сгустилось вокруг этих пяти загадочных символов, начертанных в пыли. Они были молчаливыми свидетелями, и теперь Елизавете предстояло заставить их заговорить. Между ней и Воронцовым установилось новое, прочное понимание: он читает следы на земле, она – следы на бумаге и в истории. Вместе они составляли идеальный инструмент для расследования. И следующий шаг должен был привести их либо к садовнику, знавшему старые секреты усадьбы, либо прямо к логову вора.

Глава 8. Визит в библиотеку

Возвращаясь в дом, они молчали, каждый погружённый в свои мысли. Пять символов жгли воображение Елизаветы, выстраиваясь в голове в причудливые комбинации. Воронцов же обдумывал тактику: как найти старого садовника, не спугнув его, и как проверить связь между Кузьминым и Ржевским.

В холле их встретила Анна Петрова. Увидев их, она сделала робкий шаг вперёд.

– Барин, графиня… насчёт садовника. Старый Федосей. Он… он сегодня не приходил. Обычно к восьми он уже в огороде, а сейчас почти полдень. Дворецкий посылал мальчика в его избушку на краю парка – нет никого.

Воронцов и Елизавета переглянулись. Совпадение? После записки «Спроси у садовника» садовник бесследно исчезает?

– Когда его видели в последний раз? – спросил Воронцов.

– Вчера вечером, перед балом. Он принёс букет роз для гостиных. Ушёл, как всегда, с заходом солнца.

– Его избушка далеко?

– Минут двадцать ходьбы через парк, у самой границы с лесом.

Воронцов кивнул, мысленно добавляя этот пункт в список. Пока что садовник выглядел не свидетелем, а ещё одной жертвой или, что хуже, соучастником, который решил скрыться.

– Спасибо, Анна. Если появится – сразу ко мне.

Они поднялись на второй этаж, где располагалась библиотека графа – не тот кабинет с похищенным манускриптом, а просторная, светлая комната с галереей, опоясывающей стены до самого потолка. Воздух здесь пах старым деревом, кожей и знанием. Для Елизаветы это была родная стихия. Она сразу направилась к определённому шкафу.

– Трактаты по криптографии и палеографии здесь, – сказала она, указывая на полку у окна. – А книги по генеалогии и истории Руси – вон там, в углу. Отец собирал их много лет.

Воронцов, оставив её расшифровывать символы, решил заняться другим направлением. Если манускрипт говорил о «затерянной ветви», то, возможно, в библиотеке сохранились какие-то намёки, заметки графа, которые могли бы пролить свет на мотивы преступления. Он подошёл к генеалогическому шкафу.

Книги стояли плотно, некоторые в роскошных переплётах с золотым тиснением, другие – скромные, потрёпанные тома. Он начал с самых старых, аккуратно вынимая их и пролистывая. Большинство текстов были на церковнославянском или латыни, но Воронцов, обладая феноменальной памятью и логикой, улавливал суть по именам, датам, повторяющимся терминам.

Елизавета тем временем разложила на большом дубовом столе лист бумаги, свою прорисовку символов и несколько справочников. Она погрузилась в работу, её лицо стало сосредоточенным, почти отрешённым. Пальцы быстро листали страницы, сравнивая знаки с таблицами.

Прошло около часа. Тишину нарушал только шелест страниц и скрип перьев. Воронцов уже просмотрел несколько фолиантов, не найдя ничего, кроме сухих перечислений родов и браков. Он взял очередной том – «Родословные росписи дворянских фамилий Северо-Западного края», издание 1860-х годов. Книга была тяжёлой, в кожаном переплёте с потёртыми уголками.

Он открыл её примерно на середине. И тут его внимание привлекла не сама печатная страница, а вклеенный между листами тонкий листок бумаги, пожелтевший от времени. Это была рукописная заметка, сделанная чётким, но нервным почерком – почерком графа Александра в молодости.

Воронцов осторожно развернул листок. Заметка была короткой:

«Из беседы с о. Игнатием (Рига, 1871). Упоминал легенду о «каменных князьях» – потомках Рюрика, ушедших в Ливонию после усобиц. Говорил о некоем «Кодексе Видемана» как об источнике. Считает ветвь угасшей в муж. колене в XV в., но допускает смешение с местной знатью. Возможная связь с родом фон Унгерн? Требует проверки. Особ. интересно: упоминание «хранителей» – тайного общества, следящего за потомками. Миф или реальность?»

Слова «хранители» и «тайное общество» были подчёркнуты дважды. Ниже, другим цветом чернил, было приписано уже более поздней рукой, более дрожащей: «Встреча с агентом в Ревеле, 1883. Предупреждение. Молчать. Опасно.»

Воронцов замер. Его ум, привыкший видеть закономерности, мгновенно соединил факты. Манускрипт – не просто исторический документ. Он – часть некой живой, возможно, до сих пор существующей тайны. И есть люди («хранители» или другие), которые следят за этой тайной и готовы действовать, чтобы её защитить… или использовать.

В этот момент Елизавета вскрикнула – не от страха, а от внезапного озарения.

– Господин Воронцов! Я… кажется, поняла!

Он подошёл к столу. Её глаза горели, щёки раскраснелись от волнения. Перед ней лежали исписанные листы с таблицами и набросками.

– Это не буквы и не цифры в обычном смысле, – торопливо объясняла она. – Это указатель. Комбинация из двух систем. Три первых символа – это упрощённые глаголические знаки для чисел: вот этот – «пять», этот – «сто», этот – «десять». Вместе это может читаться как «пятьсот десять» или, если это порядковые номера, «пятый, сотый, десятый».

– А два последних? – спросил Воронцов, всматриваясь в её наброски.

– Вот это самое интересное. Эти два знака – не из глаголицы. Они из совсем другой, более редкой системы, которую использовали в дипломатической переписке с Ливонией. Они обозначают не число, а место. Один знак – «под», «ниже». Другой… – она замялась, – другой очень похож на символ, обозначающий «водный источник» или «колодец» на старинных планах.

Она подняла на него взгляд, полный торжествующего понимания.

– «Пятый, сотый, десятый под колодцем». Или «510 под колодцем». Это не имя. Это координаты. Указание на тайник!

Воронцов ощутил холодный укол адреналина. Расшифровка совпадала с его собственными подозрениями о колодце в оранжерее. Но «пятый, сотый, десятый»… что это?

– Номера шагов? – предположил он.

– Возможно. Или… номера чего-то, что можно сосчитать. Кирпичи в кладке? Кольца на верёвке? – Елизавета вскочила. – Надо проверить тот колодец!

– Подождите, – остановил её Воронцов. Он показал ей найденную записку. – Сначала прочтите это.

Елизавета взяла листок. По мере чтения кровь отливала от её лица. Когда она дошла до слов «Молчать. Опасно», её рука дрогнула.

– «Хранители»… Отец никогда не говорил… – прошептала она. – Но это объясняет его страх. Он боялся не просто огласки. Он боялся их.

– И это даёт нам ещё одного потенциального подозреваемого, – холодно констатировал Воронцов. – Или, скорее, целую группу. Человек, укравший манускрипт, мог действовать не из личной выгоды, а по приказу. Чтобы скрыть правду навсегда. Или чтобы использовать её в своих целях.

Тревожные мысли витали в воздухе библиотеки, густея, как туман. Дело усложнялось с каждой минутой. Это была уже не просто кража из-за денег или амбиций. Это была игра с тёмными силами истории, с тайными обществами, с чем-то гораздо более древним и опасным, чем завистливый родственник.

– Что будем делать? – спросила Елизавета, и в её голосе впервые зазвучала неуверенность.

– Мы проверим колодец, – твёрдо сказал Воронцов, складывая записку и убирая её. – Но не сейчас, не средь бела дня. И не в одиночку. Сначала нам нужно понять, где садовник. И поговорить с вашим отцом. По-настоящему поговорить. Ему пора перестать молчать. Потому что, – он посмотрел ей прямо в глаза, – если существуют эти «хранители», и если они уже здесь, то опасность грозит не только манускрипту. Она грозит всем вам.

Глава 9. Разговор с камердинером

Решение поговорить с графом было логичным, но Воронцов понимал: прежде чем идти к хозяину дома с вопросами о тайных обществах, нужно закрепить позиции на нижнем уровне. И ключевой фигурой здесь оставался Степан Кузьмин. Его уклончивость, свежий порез и возможная связь с Ржевским требовали более жёсткого и детального разговора.

Он нашёл камердинера не в его комнате, а в небольшой кладовой рядом с графскими покоями, где хранились щётки для одежды, политура и прочий инвентарь. Кузьмин начищал до блеска пару парадных сапог графа, движения его были резкими, почти яростными. Увидев в дверях Воронцова, он не вздрогнул, но его руки замерли на мгновение, прежде чем продолжить работу.

– Степан Игнатьевич, – начал Воронцов, не входя внутрь, но и не давая возможности закрыть дверь. – Не помешаю? Нужно уточнить некоторые детали.

– Я всё уже сказал, – глухо отозвался Кузьмин, не поднимая головы.

– Новые обстоятельства, – парировал Воронцов, шагнув в кладовку. Тесное помещение было заставлено полками, пахло кожей и воском. – Вы упомянули, что знали, где хранится манускрипт. А кто ещё из слуг мог это знать?

Кузьмин пожал одним плечом.

– Дворецкий. Горничные, которые убирали кабинет. Да кто угодно, у кого глаза есть.

– Но не все знали, что граф собирается его передать. И не все знали его истинную ценность.

Тут Кузьмин наконец поднял глаза. В них вспыхнула искра – не страха, а скорее раздражения.

– Я не учёный, господин следователь. Какая мне разница, старинная бумага или новая?

– Обычно так и есть, – согласился Воронцов, медленно обводя взглядом тесное пространство. Его внимание привлекла старая, потрёпанная шинель из грубого сукна, висевшая на крючке. Ткань была того же тёмно-серого оттенка, что и волокно, найденное в кабинете. – Но иногда ценность определяет не содержание, а то, что за ним стоит. Например, связи. Или прошлое.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Вы служите у графа давно?

– Десять лет.

– А до этого?

– Служил в других домах, – ответил Кузьмин коротко, снова опустив глаза к сапогам.

– В каких именно? – настаивал Воронцов. – Мне для отчёта. Нужно проверить все возможные связи.

Кузьмин замер. Его пальцы, державшие щётку, побелели в суставах.

– В Ревеле. В Варшаве. Мелькало, – пробормотал он. – Давно это было, не помню.

Ревель. Город, упомянутый в записке графа о встрече с агентом. Совпадение? Воронцов не думал.

– В Ревеле… Интересно. А не доводилось ли вам там слышать о каких-нибудь… обществах? Исторических, генеалогических? О «хранителях» каких-либо древностей?

Вопрос прозвучал как удар ниже пояса. Кузьмин резко вскинул голову. В его глазах, обычно мутных и невыразительных, на секунду вспыхнуло настоящее, дикое животное напряжение. Оно было таким ярким и мгновенно погасшим, что Воронцов не сомневался – слово попало в цель.

– Не знаю, о чём вы, – прошипел камердинер, и его голос стал тихим, опасным. – Я простой слуга. Какие общества?

– Простой слуга со свежим порезом от взломанного замка и знанием балтийских городов, – мягко, но неумолимо продолжил Воронцов. Он сделал шаг ближе. – И со старыми шрамами. Позвольте взглянуть.

Он не ждал разрешения. Его быстрый, точный взгляд скользнул по рукам Кузьмина, которые тот инстинктивно отдернул. Но Воронцов уже успел заметить: на тыльной стороне левой кисти, чуть ниже костяшек, шёл старый, белый, аккуратный шрам – не царапина, а след от глубокого, хирургически точного разреза. И на правом предплечье, из-под закатанного рукава, выглядывали контуры ещё одного – неровного, рваного, похожего на боевое ранение.

– Интересные отметины для камердинера, – заметил Воронцов. – Первый похож на след от ножа фехтовальщика. Второй… как от пули или осколка. Вы необычайно… опытный слуга, Степан Игнатьевич.

Кузьмин встал. Он был невысок, но коренаст, и в его позе теперь читалась готовность к бою. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались ярость и страх.

– Я служил в армии. В Туркестане. Там всякое бывает. А теперь, если позволите, я занят. Его сиятельство ждёт сапоги.

Он попытался пройти к двери, но Воронцов не отступил, блокируя путь не физически, а самим своим присутствием.

– В Туркестане… Конечно. Но Ревель далеко от Туркестана. И «хранители» – не туземное племя. – Он понизил голос до почти интимного шёпота. – Вы боитесь. Не меня, а кого-то другого. Или чего-то. Вы знаете, что манускрипт – это не просто бумага. И вы знаете, что его кража – только начало. Кто дал вам приказ? Ржевский? Или кто-то, чьё имя вы боитесь назвать?

На лбу Кузьмина выступил пот. Он дышал тяжело, ноздри раздувались.

– Убирайтесь, – хрипло сказал он. – Я ничего не знаю. И предупреждаю – не лезьте не в своё дело. Здесь темноты хватит на всех.

Это была не просьба, а угроза. Голая, неприкрытая.

Воронцов не дрогнул. Он лишь медленно кивнул, как будто получил ожидаемый ответ.

– Предупреждение принято, – сказал он спокойно. – Но я, Степан Игнатьевич, как раз темноту и расследую. И я найду источник. С вашей помощью или без.

Он отступил на шаг, давая пройти. Кузьмин, сжимая сапоги так, будто хотел их раздавить, грузно прошагал мимо и скрылся в коридоре. Его шаги быстро затихли.

Воронцов остался один в кладовке. Он подошёл к шинели, потрогал ткань – грубое сукно. Совпадение с уликой было почти стопроцентным. Затем его взгляд упал на небольшой ящик с инструментами в углу. Среди щёток и тряпок лежал небольшой, тонкий стальной ломик с зазубренным концом – идеальный инструмент, чтобы поддеть и вырвать замок, если отмычка не сработала.

Он не стал трогать ломик. Пусть лежит. Теперь он знал достаточно.

Разговор с камердинером не дал прямых признаний, но он подтвердил главное: Кузьмин был не тем, кем казался. Он был связан с чем-то тёмным и опасным, что приходило из прошлого – возможно, из того самого Ревеля и кругов «хранителей». Его нервозность и шрамы говорили о человеке действия, о солдате или агенте, а не о слуге. И его угроза была искренней.

Воронцов вышел из кладовки. Теперь у него было два приоритета: немедленно найти Елизавету и предупредить её об откровенной угрозе со стороны Кузьмина, а затем добиться разговора с графом. Старый аристократ хранил молчание слишком долго. Пора было заставить его говорить, пока тишина не поглотила их всех.

Глава 10. Ночная слежка

Предупреждение Воронцова повисло в воздухе тяжёлым, зловещим облаком. «Здесь темноты хватит на всех». Эти слова, сказанные хриплым шёпотом, Елизавета повторила про себя, стоя у окна своей спальни. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая парк в багряные и золотые тона, но красота заката не могла рассеять холод, проникший ей в душу.

Воронцов, сообщив ей о результатах разговора, ушёл к графу, надеясь вырвать у отца хоть какую-то правду о «хранителях». Елизавета же осталась одна со своими мыслями, и они вели её в одну точку: Степан Кузьмин. Пассивное ожидание было не в её характере. Если он что-то замышляет, если он связан с исчезновением садовника или с тайным обществом, то ночь – самое подходящее время для действий.

Она переоделась в самое тёмное, что нашла – простое шерстяное платье тёмно-синего цвета, почти чёрное в сумерках, и накинула тёмный платок на светлые волосы. В карман она сунула маленький, но тяжёлый подсвечник – на всякий случай. Разумом она понимала безрассудство этой затеи, но что-то сильнее разума – смесь любопытства, ответственности за дом и растущего доверия к Воронцову, чью работу она не хотела подводить, – гнало её вперёд.

Она знала распорядок Кузьмина. После вечернего чая он обычно отправлялся в свою комнату в служебном флигеле, но иногда, как заметила ещё в детстве, «исчезал» на час-другой. Считалось, что он ходит курить в дальний угол парка.

Дождавшись, когда в доме зажгутся первые лампы и слуги разойдутся по своим делам, Елизавета бесшумно выскользнула через боковую дверь террасы. Вечерний воздух был прохладен и влажен, пахло прелой листвой и дымком из дальних труб. Она прижалась к стене, давая глазам привыкнуть к темноте, и затем, крадучись, как тень, двинулась вдоль фасада к флигелю.

Окно комнаты Кузьмина на первом этаже было темно. Но, присмотревшись, она заметила слабый отсвет – не от лампы, а будто от прикрытой свечи или фонаря. Затем тень зашевелилась, и через несколько секунд задняя дверь флигеля тихо скрипнула. На порог вышел Кузьмин. Он был одет не в ливрею, а в тот самый тёмный, грубый пиджак и мягкую фетровую шляпу, надвинутую на глаза. В его руках был небольшой свёрток.

Он огляделся, но Елизавета успела присесть за куст спиреи. Убедившись, что вокруг никого нет, Кузьмин быстрым, уверенным шагом направился не к парадным аллеям, а вглубь парка, к старой еловой посадке.

Сердце Елизаветы колотилось так громко, что ей казалось, его слышно за версту. Она ждала, пока он скроется за первыми деревьями, и затем, пригнувшись, пустилась вслед, стараясь ступать на мягкую траву, а не на хрустящий гравий.

Кузьмин шёл быстро, явно зная дорогу. Он вёл её по самой глухой, заброшенной тропинке, туда, где когда-то была беседка, а теперь остались лишь обломки колонн, увитые плющом. Здесь, в почти полной темноте под сомкнувшимися кронами елей, он остановился.

Елизавета спряталась за толстым стволом старого дуба, в двадцати шагах от него. Она едва дышала, вжавшись в кору.

Кузьмин недолго ждал. Минуты через две из-за развалин беседки появилась другая фигура. Высокая, худая, в длинном плаще и цилиндре. Незнакомец. Он подошёл почти вплотную к Кузьмину. Разговор вёлся шёпотом, слов не было разобрать, но интонации были резкими, требовательными.

Незнакомец что-то протянул Кузьмину – маленький, блеснувший в лунном свете предмет. Кузьмин взял, кивнул, и затем отдал свой свёрток. Тот, что он нёс из дома. Незнакомец быстро развернул его, заслонив своим телом от глаз Елизаветы. Он что-то проверил, снова свернул и спрятал под плащ.

Затем он сделал шаг назад и сказал что-то громче, одно слово, которое донеслось до Елизаветы сквозь ночную тишину:

«…завтра…»

Кузьмин снова кивнул, уже почти подобострастно. Незнакомец резко развернулся и растворился в темноте между деревьями так же бесшумно, как и появился.

Кузьмин ещё несколько секунд стоял на месте, потом потёр лицо ладонью – жест усталости или отчаяния. Затем он сунул в карман то, что получил, и тем же быстрым шагом пошёл обратно, к флигелю.

Елизавета не двинулась с места, пока звук его шагов не затих вдали. Она медленно выдохнула, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Она только что стала свидетельницей тайной встречи. Кузьмин передал что-то незнакомцу. Что? Часть манускрипта? Ключ? И получил что-то взамен – деньги? Инструкции?

И слово «завтра» висело в воздухе угрозой. Что должно случиться завтра?

Осторожно, оглядываясь через плечо, она выбралась из ельника и почти бегом бросилась к дому. Ей нужно было немедленно найти Воронцова. Теперь у них было не просто подозрение, а прямое доказательство связи Кузьмина с внешними силами. И счёт пошёл на часы.

Она уже подбегала к террасе, когда из тени колонн вышел Николай Ржевский. Он был безупречно одет, с сигарой в руке, и его улыбка в полумраке казалась волчьей.

– Графиня! Какая неожиданная встреча. Прогуливаетесь в такой поздний час? Одиноко как-то… и опасно. В парке, говорят, нечисто.

Его голос был сладким, но глаза, холодные и оценивающие, скользнули по её тёмному платью, по взволнованному лицу.

– Я… подышала воздухом, – с трудом выдавила Елизавета, стараясь выровнять дыхание.

– Понятно, – протянул Ржевский, выпуская кольцо дыма. – Только смотрите, не простудитесь. И не наткнитесь на что-нибудь… неприятное. Ночью тут всякое водится.

Он кивнул ей с преувеличенной учтивостью и не спеша пошёл к дому, оставив её стоять на холодном ветру с леденящим душу ощущением, что её не только видели, но и поняли. Игра становилась слишком опасной. И ночь, прикрывавшая слежку, теперь могла прикрыть и нечто худшее.

Глава 11. Покушение

Встреча с Ржевским оставила во рту привкус металла и страха. Его слова были не предостережением, а намёком, почти признанием: он знал, что она не просто гуляла. Елизавета, едва сдерживая дрожь, почти вбежала в дом через террасу. Она должна была немедленно найти Воронцова.

В холле было пусто, лишь тускло горела одна лампа. Она знала, что следователь отправился к отцу в кабинет на втором этаже. Поднимаясь по лестнице, она услышала приглушённые голоса за дверью – низкий, усталый голос графа и ровный, настойчивый тон Воронцова. Спорили. Она замерла у двери, не решаясь войти и прервать этот важный разговор. Но её нервное напряжение требовало действия.

Решив не ждать, она спустилась обратно и прошла в маленькую гостиную, где утром допрашивали слуг. Здесь было темно и тихо. Она зажгла свечу на камине и, чтобы успокоить дрожащие руки, принялась расхаживать по комнате, мысленно восстанавливая картину увиденного: тёмная фигура незнакомца, свёрток, слово «завтра»…

Прошло, наверное, полчаса. Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть. Но это был не Воронцов, а Анна Петрова, нёсшая поднос с пустым чайником.

– Графиня, вы здесь? – испуганно прошептала горничная, увидев её. – Господин следователь просил передать, чтобы вы ждали его в библиотеке. Он скоро подойдёт.

Елизавета кивнула с облегчением. Библиотека была хорошим местом – светлым, знакомым, с книгами, которые всегда давали ей чувство защищённости. Она потушила свечу и вышла в коридор.

Чтобы попасть в библиотеку, нужно было пройти через главный холл и подняться по другой, более узкой лестнице в восточном крыле. Она двинулась туда, но, проходя мимо полуоткрытой двери в бальную залу, услышала оттуда тихий, но отчётливый звук – мягкий скрип паркета, будто от осторожного шага.

Она остановилась. В зале не должно было никого быть в такой час. Любопытство пересилило осторожность. Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, заливал пустую залу призрачным серебристым сиянием. Всё было пусто. Только тени от колонн лежали длинными полосами на полу. Должно быть, ей померещилось. Она уже собиралась закрыть дверь, когда движение в самой глубине залы, у выходов в парк, заставило её снова замереть.

Там, в тени тяжёлой портьеры, стояла фигура. Невысокая, коренастая. Степан Кузьмин. Он не двигался, просто стоял и смотрел в её сторону. Смотрел прямо на неё, будто знал, что она там. И в его позе не было обычной служебной скромности. Была напряжённая, хищная готовность.

Ледяной ужас сковал её. Она резко отступила, захлопнула дверь и, не раздумывая, побежала. Не к лестнице в библиотеку, а обратно, через холл, к главному выходу в парк. Ей нужно было на воздух, нужно было найти Воронцова, но прежде всего – уйти из этого внезапно ставшего ловушкой дома.

Она выскочила на террасу. Ночь была теперь совсем тёмной, луна скрылась за облаками. Она бросилась вниз по ступеням и свернула на первую попавшуюся аллею, ведущую вглубь парка, подальше от дома. Её платье цеплялось за кусты, дыхание сбивалось.

Она пробежала, не оглядываясь, минут пять, пока не оказалась у старого пруда с полуразрушенной беседкой. Здесь она остановилась, прислонившись к стволу ивы, пытаясь отдышаться и сообразить, что делать дальше. Тишина вокруг была абсолютной, даже лягушки молчали.

И тогда она услышала шаги. Тяжёлые, быстрые, уверенные. Не один человек. По гравию аллеи, по которой она только что прибежала.

Она отпрянула в тень ивы, прижавшись к стволу. Из темноты вышли две фигуры. Первую она узнала сразу – коренастую, в тёмном пиджаке. Кузьмин. Второй был выше, худее, в длинном плаще. Тот самый незнакомец из ельника.

Они остановились в десяти шагах от неё, не замечая её в глубокой тени.

– Здесь? – тихо спросил незнакомец. Голос был низким, с лёгким акцентом, который она не смогла определить.

– Должна быть где-то тут, – ответил Кузьмин. – Я видел, как она побежала сюда. Не могла далеко уйти.

– Найди. И кончай быстро. Нельзя оставлять свидетелей. Особенно таких.

Елизавета почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они говорили о ней. Они пришли за ней.

Кузьмин что-то буркнул в ответ и сделал шаг в её сторону, его глаза в темноте блеснули, как у волка. Он шёл прямо на неё.

Инстинкт самосохранения пересилил паралич. Она рванулась с места, выскочив из-под ивы, и побежала вдоль берега пруда, к густой чаще молодого ольшаника. Сзади раздался хриплый окрик и тяжёлые шаги погони.

Она бежала, не разбирая дороги, ветки хлестали её по лицу. Задыхаясь, она споткнулась о корень и упала на колени. Оглянулась. Кузьмин был уже близко, его рука была занесена, в ней блеснуло что-то короткое и тупое – не нож, а, возможно, кастет или тяжёлая перчатка.

В этот момент из темноты, сбоку, метнулась тень. Быстрая, как молния. Раздался глухой удар, стон, и Кузьмин отлетел в сторону, грузно рухнув на землю.

Перед Елизаветой, заслоняя её собой, стоял Пётр Воронцов. Он был без сюртука, в одной жилетке, его волосы растрёпаны, но в руках он держал тяжёлую дубовую трость, которую, видимо, подхватил на бегу. Его лицо в полумраке было бледным и абсолютно спокойным.

– Встаньте, графиня, – сказал он тихо, не отводя глаз от темноты, где замер незнакомец. – И отойдите за дерево.

Незнакомец, увидев Воронцова, не стал вступать в бой. Он резко свистнул – коротко, два раза. Лежавший на земле Кузьмин застонал и попытался подняться.

– Уходим, – бросил незнакомец, и они оба, отступая, растворились в ночи так же быстро, как и появились.

Воронцов не стал преследовать. Он опустил трость и повернулся к Елизавете.

– Вы ранены?

Она, всё ещё дрожа, покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Как вы оказались здесь? Я велел ждать в библиотеке.

– Кузьмин… он был в зале… он смотрел на меня… – с трудом выдавила она.

Воронцов кивнул, его лицо стало ещё суровее.

– Значит, они решили действовать. «Завтра» наступило раньше. – Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми. – Здесь больше не безопасно. Ни в парке, ни в доме. Пойдёмте. Нам нужно укрытие. И нужно действовать. Сейчас же.

Первое покушение провалилось. Но оно ясно дало понять: опасность перешла от краж и угроз к открытой войне. И Елизавета из свидетеля и помощницы превратилась в главную мишень.

Глава 12. Допрос горничной

Укрытием стал кабинет графа. Воронцов запер дверь на ключ, который взял у ошеломлённого и испуганного хозяина дома, и поставил тяжёлый стул под ручку. Граф Александр, выглядевший после ночного разговора со следователем, постаревшим на десять лет, сидел в своём кресле, бессильно опустив голову на руки. Елизавета, всё ещё бледная, но уже собравшая волю в кулак, сидела напротив, на диване, кутаясь в плед, который принесла Анна.