Читать книгу Зов Русалки - Татьяна Кручинина - Страница 1

По мотивам произведения А.С. Пушкина «Русалка»

«Невольно к этим грустным берегам

Меня влечет неведомая сила…»

А. С. Пушкин, «Русалка»

ПРОЛОГ

Третий час белой петербургской ночи. Сергей Князев, человек, которого за глаза звали просто Князь, стоял у панорамного окна пентхауса «Астории». Он сделал глоток восемнадцатилетнего «Макаллана». Дымный, торфяной вкус смешался с привычным чувством контроля. Внизу, в призрачном свете, спал его город. Его империя.

Он отметил знакомую деталь – щелчок цепочки, зелёное кольцо на экране электронного замка: privacy активен. На тумбе тихо дышала стеклянная «капля» увлажнителя – подарок от СПА. Едва слышный бергамот.

И тут – посторонний запах. Тяжёлый, влажный, как от распахнутого шлюза: речной ил, гниющие водоросли. Он поморщился. «Вентиляция барахлит. Завтра разнесу обслугу».

Он повернулся к кровати – и на мгновение подумал, что видит на шёлке влажный отлив. Он подошёл ближе: ткань была сухой. На ковре – тот же обманный блеск. Он провёл ладонью – сухо. Но запах не отступал, густел, оседал в горле.

Кашель пришёл резко. Раз. Второй. Сухой, рвущий кашель выбил воздух из груди. Он согнулся, пытаясь вдохнуть, но вдох стал узким и горячим. В горле зашуршало, в голове загудело. В третий спазм изо рта вырвалась влажная пена с резким привкусом сырости и тины. Он сам не поверил: будто из него течёт ледяная, грязная невская вода.

Страх, липкий и чужой, накрыл его с головой. Запертая дверь. Тишина. Он один – и тонет.

Он попытался крикнуть, но вышел булькающий хрип. Лёгкие горели, набирая пену. Он рухнул на постель; шёлк под ладонями вдруг показался холодным, тяжёлым, как окунувшийся в реку. Он зажмурился, и на внутренней стороне век всплыли зелёные ленты – водоросли, обвивающиеся вокруг запястий. Девичьи волосы цвета тины, глаза – тёмная вода. Она стояла у изножья и смотрела. Без ненависти. Без жалости. Как судья.

Ему почудилось, что на грудь мягко легло что-то гладкое, прохладное – створка речной ракушки. Он обхватил воздух, не найдя ничего.

Река всегда берёт своё.

АКТ 1: ЗАЗЕРКАЛЬЕ ЛЖИ

Секвенция 1: Утонувший в шёлке

Часть 1: Невозможная смерть

Третий час белой петербургской ночи медленно переваливал в четвёртый. Коридор на верхнем этаже «Астории» был пуст, ковёр глушил шаги, а камера у лифта безучастно писала идеальную тишину. На дверной ручке пентхауса свисало «Не беспокоить». Над индикатором электронного замка горело мягкое зелёное кольцо: «privacy» был активирован с вечера.

Когда дежурный менеджер наконец решился подняться сам, за ним тенью шли двое охранников. Номер не отвечал на звонки, а горничная, которой велели «проверить, просто проверить», вернулась бледная, как стенка, – «там… там не открывают, и пахнет странно». Менеджер оглянулся: протокол – прежде всего. Позвонили в полицию.

Оперативная группа приехала быстро, как всегда в неудобные часы, когда город выглядит чужим. На планшете у младшего – электронный журнал двери: вход Князева в 22:41; выход в 23:18 и вход в 23:29 одной и той же карты – «гость Анфиса», привязка к его профилю. После 23:31 – ни одного события. Электроника молчала, как будто комната уснула.

– Начинаем с двери, – коротко сказал старший опер, седой, с голосом, привыкшим не повышаться. – Без самодеятельности.

Высверливали цилиндр осторожно, под запись. Когда петли срезали и полотно понемногу «устало», ригели всё ещё оставались выдвинутыми. «Заперта изнутри», – констатировал эксперт. Окна – герметичные, с датчиками; балкона нет; вентиляционные решётки – с пломбами от отеля, целы. В номере – идеальный порядок, как на рекламных снимках. Тишина густела, как сироп.

И запах. Сначала он показался обманкой – послевкусием чьего-то парфюма и сигара, но уже у входа, где воздух казался неподвижным, ощутился иной, посторонний слой. Тяжёлый, влажный, как от распахнутого шлюза. Ил. Водоросли. Речная сырость, на высоте птичьего полёта, где воздух должен пахнуть только кондиционером и дорогим деревом. Кто-то из молодых кашлянул, прикрыв рот тыльной стороной перчатки.

На тумбе у кровати тихо дышал стеклянный шар-капля – «капсула благополучия», подарок от отельного СПА. Крошечный индикатор мигал лениво, из щели под крышкой тянуло бергамотом и чем-то сладковатым, неуловимым. Старший кивнул в сторону прибора, и криминалист с маркировкой «САВЕЛЬЕВ» на груди зафотографировал, сверив серийник и поставив «мешок» из чистого пластика рядом – упакуют позже.

Князев лежал на широкой низкой кровати, из той благородной мебели, которую выбирают вместе с архитектором и бухгалтером. Шёлк простыни был ровен, с едва заметной ломкой складки у бедра, где ткань тянули вниз. Под головой – подушка с идеально совпавшими углами наволочки. Он лежал на спине, руки раскинуты, будто хотел обнять всё это пространство – и не успел. На коже – необычная бледность и серая тень. На губах – тонкая кайма подсохшей пены.

– Без воды, – тихо сказал кто-то сзади, как будто оправдываясь перед здравым смыслом.

Денис Савельев опустился на колено у изножья, достал из футляра маленький фонарик с холодным светом, провёл им вдоль простыни. Шёлк поблёскивал, но оставался шёлком. Он поддел край ковра стерильной салфеткой, прижал. Салфетка осталась сухой. На паркете – ни разводов, ни «звёздочек». Идеальная сухость издевательски подчёркивала посторонний запах сырости.

– Фиксирую положение тела, – сказал он вслух, больше себе. – Рот полуоткрыт. В области рта и ноздрей – следы засохшей пенистой мокроты. Блеск на ресницах. На подбородке – мелкие кристаллы соли? Возьму смыв. Температура воздуха – двадцать один и два. Влажность – сорок два. Вентиляция в норме.

Старший молча кивнул. Он шагнул к окну, провёл ладонью над стеклом: и здесь – сухо. В отражении скользнула собственная седина, разрезанная ночным городом. Свет белой ночи делал всё немного бумажным, как декорацию.

– Кто подтвердит, что в номере был один? – спросил он, не оборачиваясь.

– Электронный журнал, камеры на этаже, показания службы, – ответил дежурный менеджер, который так и остался у порога, прижимая к груди планшет, как спасательный круг. – После двадцати трёх, как «privacy», никого. Мы… мы не поднимаем горничных без запроса. Это номер класса «премиум».

– Ресепшн зафиксировал звонок? – старший повернулся.

– В двадцать три тридцать шесть был вызов шампанского. Бутылку подняли, поставили у двери, забрали пустую тележку. Дальше тишина.

– Анфиса? – поднял глаза Денис.

Менеджер виновато отвёл взгляд.

– По регламенту… Мы не задаём вопросов гостям.

Денис отметил. На экране его планшета бежала строка – «журнал двери»: «guest card – вход» в 23:29. Имя «Анфиса» появлялось рядом, как привязанная заметка из профиля. Он сделал скриншот.

Он снова вернулся к телу. Тонким шпателем, осторожно, как будто боится спугнуть тишину, он собрал образец из уголка рта. Белесая плёнка под инструментом была вязкой и пахла… он невольно поморщился, и респиратор на лице хищно шевельнулся. Запах был тем самым – чуть сладковатым, тягучим, с тиной.

– Предварительно, – он говорил пристально, чтобы не растерять главное, – признаки острого некардиогенного отёка лёгких. Пенистая мокрота. Язычок отёчен. Точечные кровоизлияния на конъюнктиве – возможна асфиксия. Окончательно – после вскрытия. Но… – он на секунду замолчал, выбирая слова, – запах на смывах не типичен для отеля. Возьму ещё носоглотку и ресницы.

Он достал стерильные щёточки, тонкие, как детские кисточки, и сделал два быстрых, уверенных движения. Каждую щёточку – в пробирку, пробирки – в кассету, кассету – в сумку с холодным элементом.

– Дверь, – напомнил старший, – механика.

К замку подкатили переносной столик. Эксперт с наборами инструментов, как ювелир, с уважением тронул металлическое сердце двери. Внутри под гулкой крышкой чуть поскрипывали пружины. Он вынул сердцевину, показал на камеру положение ригелей.

– Было заперто изнутри. Ригели выдвинуты, следов обратного поворота нет. Если и вскрывали, то только с нашей стороны, сейчас. Журналы электронного модуля это подтверждают.

– Окна.

– Герметичны. Датчики целы. Жалюзи чуть прикрыты. С улицы не подойти.

– Вентиляция.

– Пломбы, – Денис уже был у решётки и фотографировал невинный винт с каплей красного лака. – Целые. Внутри чисто. Сот. пыль. Никаких следов вмешательства.

– Диффузор, – старший кивнул на стеклянную «каплю». – Снимай.

Денис обошёл прибор кругом, снял отметку: «Aquea Drop S-12 – демонстрационный образец». Поддел ногтем абсорбирующую прокладку крышки – на ней блеснуло крошечное масляное пятно. Запах бергамота стал ощутимее. Под прибором – кружок стекла без пыли, ровный, как отпечаток стакана.

– Упакую отдельно. В лаборатории посмотрим состав картриджа, – сказал он. – Увлажнитель? Или аромадиффузор?

– «Wellness», – сухо заметил менеджер.

– Список приборов отеля за последние две недели – в отдел, – старший даже не посмотрел на него. – Кому ставили, кто снимал. Серийники.

Менеджер кивнул, всё так же прижимая планшет.

В коридоре послышались новые шаги – аккуратные, уверенные, без суеты. Женщина лет сорока с небольшим, в рубашке, которая не выдавала должности, вошла в номер, как в собственный кабинет. Короткие волосы, взгляд, который сначала фиксирует границу, потом – цель.

– Полковник Руднева, – неслышно сказал менеджер, как если бы имя могло сделать в комнате светлее.

Марина провела пальцем по холодному стеклу двери, мимоходом кивнула камере, остановилась на пороге спальни. Её лицо ничего не выражало. Она вдохнула, задержала дыхание, словно пробуя на язык воздух, и вошла.

– Что мы имеем? – спросила, не повышая голоса.

Старший коротко изложил – дверь, ригели, журнал, окна. Денис добавил: пенистая мокрота, отёк, смывы, диффузор.

Марина подошла к кровати. На секунду, совсем на секунду, взгляд задержался на шёлке – в этой сухой, безупречной ткани было что-то издевательское. Рядом на тумбе – телефон, застыл на экране с чёрной глубиной: 03:07. На подлокотнике кресла – плед, даже складка на месте. И запах – её тоже ударила эта странная, реактивно-бытовая смесь сырости и бергамота.

– Комната сухая, – тихо сказала она. – Вода – только в его дыхательных путях. Запомните это, – она посмотрела на Дениса. – Никогда не смотрите туда, где вам показывают. Ищите порядок там, где он есть.

– Порядок? – переспросил старший.

– Эта смерть – не случайность, – Марина чуть качнула головой. – И не мистическая «русалка». Это чей-то аккуратный, тонкий план. Принесите мне журналы дверей и лифтов за сутки. Камеры коридора. Список всех, кто имел доступ к номеру после уборки вечером. И – вот это, – она коснулась ногтем стеклянной капли, – упаковать как вещественное доказательство, с маркировкой «электроника».

Денис, уже наклонившийся к прибору, кивнул. Он уложил «каплю» в жёсткий контейнер, приклеил штрихкод, продиктовал код в диктофон.

– Что за «Анфиса»? – Марина повернулась к менеджеру.

Тот, словно вспомнив, что может говорить, торопливо заговорил:

– Анфиса М., сопровождающая, в профиле значится как «помощница». Вселилась на сутки, отдельно, номер этажом ниже. Обычно… обычно такие гости не проходят через ресепшен, но здесь всё оформлено, как положено.

– Она поднималась к Князеву в 23:29, – вставил Денис. – Потом в 23:40 выходила. Больше не заходила. После полуночи её карта фиксировалась в её номере, и… – он пролистал лог, – в 02:14 – на лифте вниз. В 02:19 – выезд такси.

Марина коротко кивнула.

– Найти её. Аккуратно. Без шума. Пусть думает, что мы задаём стандартные вопросы. И предупредите аэропорты.

– Уже, – сказал старший.

Марина снова обвела комнату взглядом. Здесь всё было чуть-чуть не так: плед, телефон, идеальные углы подушек, даже книжка на стеклянном столике – «Скандинавская архитектура. Вторая половина XX века» – лежала обложкой вверх, будто кто-то думал о композиции, а потом передумал.

– Горничная, которая убирала вечером? – спросила она.

– Смена до двадцати двух, – менеджер уже листал расписания на планшете. – Девочка новенькая. С ней была наставница. Они обе всё подтвердят. Фотофиксация уборки есть – у нас в приложении.

– Поднимите. По одной. На месте. И… – Марина на секунду прикрыла глаза, – распорядитесь в СПА: мне нужен список подарков и демонстрационной техники, которую в этом месяце ставили в номера VIP. С контактами тех, кто приносил, на чьё имя оформляли, кто подписывал акты.

– Это… у нас всё стандартно… – начал менеджер и осёкся под взглядом.

– Стандартно – это хорошо, – ровно сказала Марина. – Тогда быстро.

Она подошла к окну. Город внизу был разлинован лентами улиц, как карта. Белая ночь делала границы мягкими. Марина сцепила пальцы за спиной и подумала, что где-то там, внизу, течёт чёрная вода, и она не прощает никому иллюзий.

– Денис, – сказала она, не оборачиваясь, – форвард в лабораторию на срочную. Диатомеи проверим?

– Да, – Денис уже подписывал кассету. – Смывы с носоглотки и ресниц. Если совпадёт с профилем Невы… или другого водоёма, – аккуратно добавил он, – будет интереснее.

– В любом случае, – Марина повернулась, – в этой комнате никто ничего не лил и не носил пригоршнями. Значит, механизм – другой. Ищем носитель. Аэрозоль, микроклимат, акустика. Всё, что «невидимо» для глаза и оставляет «видимо» в крови.

– Аромадиффузор? – тихо спросил старший.

– Одно из. Не спешите с выводами, – Марина посмотрела на стеклянную каплю ещё раз, как на насекомое, пригретое лампой. – Любая красивая конструкция любит отвлекать.

Она вышла в гостиную. На низком столике – два бокала, один с янтарным дном, второй – чистый. Рядом – бутылка виски, дорогая, с этикеткой, которую узнают те, кто любит производить впечатление. На подносе – блюдо с льдом, растаявшим до гладких слёз. На табурете у рояля – чёрная папка. Внутри – распечатки с цифрами: графики, стрелки, стрелки, стрелки. Человек, привыкший побеждать, не становится легкой добычей – это кто-то очень аккуратно подвинул фигуры.

– Кто нашёл тело? – спросила она, поворачиваясь к менеджеру.

– Мы… – он сглотнул, – мы позвонили службе безопасности, потому что «Не беспокоить» висело слишком долго. И… и потому что из коридора… казалось, пахнет, – он запнулся, – странно. Мы вскрывали при полиции. Никто не заходил до этого.

Марина не кивнула и не покачала головой. Она просто сделала ещё один круг по комнате, как будто дотрагиваясь взглядом до невидимых нитей. Где-то среди этих нитей была сцена – главная, простая, как уравнение: дверь заперта, окна герметичны, комната сухая, а человек умер от воды, которой здесь нет.

– Ладно, – она тихо выдохнула. – Работаем.

Старший отдал короткие распоряжения. Коридор ожил: мягкие шаги, приглушённые слова, шуршание пакетов. Денис ещё раз проверил контейнеры, кинул взгляд на часы: время в таких местах всегда идёт иначе.

Уже у двери Марина задержалась. На комоде в прихожей лежала карта от номера, аккуратная, с золотым тиснением «Astoria». Рядом – ключница из крокодила и телефон с чехлом без опознавательных знаков. На экране мигала иконка пропущенного: «Анфиса».

Марина посмотрела на имя чуть дольше, чем на всё остальное.

– Найдите её, – повторила она, будто времена могли переписаться от настойчивости. – До того, как она исчезнет.

– Улететь успеет? – спросил старший.

– Если умная – да. Если испуганная – тоже, – сказала Марина. – Выловим обе версии.

Когда они вышли, коридор снова стал мягким и пустым. Белая ночь, как будто притворившись утренней дымкой, ровно ложилась на ковёр. Камера у лифта продолжила писать свою идеальную тишину, не отличая чрезвычайное от обычного.

Внизу гудела река. Её никогда не видно из этих высот – только слышно, если остановиться и не дышать. Но Марина знала: река всегда берёт своё. Вопрос только – чьими руками.

Она набрала номер.

– Игорь, – сказала она, когда в трубке сонно хрипнул мужской голос. – Просыпайся. У нас «невозможная». Пентхаус «Астории», «сухой утопленник». Не спрашивай, как. Просто приезжай.

Она отключилась, не дожидаясь вопросов, и пошла вниз, чувствуя, как в голове потихоньку складывается карта – не событий, а намерений. То, что казалось невозможным, было всего лишь чужой логикой. Её следовало услышать.

Лифт мягко поехал, и в его зеркальной стене на секунду осталась тонкая женщина с упрямыми плечами и неподвижным взглядом. Она знала: за зеркалом всегда чья-то рука. Нужно только понять, как она двигается.

Часть 2: Паника Анфисы

За час до того, как в пентхаусе запахло протоколом и полицейской выправкой, воздух верхнего коридора «Астории» был насыщен только тишиной и дорогим парфюмом. Анфиса скользнула по ковру на тонких шпильках, чувствуя привычное головокружение от близости к власти и деньгам. У неё была собственная карта – пропуск в сказку, где лифты ездят быстрее для «своих», а ночные консьержи улыбаются глазами.

Сегодня сказка дала сбой.

Карта пискнула зелёным, кольцо индикатора вспыхнуло – «privacy» активен, – но тяжёлая дверь даже не дрогнула. Анфиса толкнула сильнее, потом ещё. Бесполезно. Она приложила ухо: тишина. Ни телевизора, ни его хрипловатого покашливания, ни шагов. Пусто.

Заперто изнутри.

Раздражение – «что за манеры?» – вспыхнуло и тут же схлопнулось, уступив тревоге. Он всегда ждал её. Всегда.

Она набрала его номер. Длинные гудки, тянущиеся, как резина. Второй звонок – сброс. Сердце кольнуло и сорвалось в безумный ритм. Она попробовала мессенджер: «Я на этаже», «Открой, милый», синяя галочка не появлялась.

Она поехала вниз, почти не касаясь стенок лифта. На ресепшене она надела на лицо «деловую маску». Безупречная.

– Пентхаус Князева. Я его помощница, – голос получился почти ровным. – Он не отвечает. У нас утренний вылет. Боюсь, ему могло стать плохо.

Менеджер посмотрел на неё внимательно, как на задачу. Через минуту они уже возвращались наверх с начальником охраны. Дверь, вгляд в камеру, вежливый, но громкий окрик:

– Мистер Князев? Служба отеля. Всё ли в порядке?

Тишина.

Охранник приложил мастер-карту, повернул ключ-«скелет». Зелёный огонёк мигнул, механизм негромко щёлкнул – и упёрся в ригели. Ручка ходила на сантиметр и упиралась. Охранник бросил взгляд на менеджера.

– Внутренний замок, – спокойно сказал он. – При ручном запоре мастер не сработает. Вскрытие – только при полиции. Протокол.

Слово «протокол» прозвучало как приговор. Анфиса вдруг очень отчётливо почувствовала запах. Он не ударил, как при резком открытии двери – он был здесь, в коридоре, тонкой, но устойчивой нотой под ковровой пылью и кондиционированным воздухом. Тяжёлая сырость, ил, водоросли. Невозможное.

– Он… он мог упасть, – сказала она, удивляясь, что находит слова. – Откройте. Я беру ответственность на себя.

– Девушка, – мягко, но на «вы», начальник охраны покачал головой. – Без полиции мы не вскрываем. Сейчас вызовем. Подойдёт наряд, всё по закону.

«Сейчас» растягивалось во что-то липкое и холодное. В голове у Анфисы, как вспышки, начали мелькать картинки – не из реальности, из страха. Мраморная ванна, полная чёрной воды. Шёлк, который прилипает к коже. Зелёные ленты, оплетающие запястья. Она знала, что этого не может быть. Но это было – где-то внутри закрытой двери, в её собственном дыхании, где нарастала сладковатая тошнота.

Она подошла ближе, коснулась косяка, словно проверяя, что дерево – настоящее. Ладонь, влажная от пота, оставила короткий, вязкий след. Она прислушалась ещё раз: ничего.

«Беги», – сказала внутри себя чужая твердая мысль.

Она кивнула менеджеру, как будто приняла правила:

– Хорошо. Я спущусь, возьму документы. Вернусь, когда приедет полиция.

И шагнула в сторону лифта, а потом резко свернула к служебной лестнице. Там всегда прохладнее и темнее, пахнет моющими средствами и холодным металлом. Каблуки били в ступени, как маленькие молоточки. На каждом пролёте она прислонялась на секунду к стене – поймать воздух, проглотить комок, который подступал к горлу.

В голове не было плана, только инстинкт. Уехать. Прямо сейчас. Пока всё не превратилось в цепочку вопросов с одинаковой интонацией: «Где вы были? Во сколько? Что делали?». Ответы у неё были плохие – про 23:29 и 23:40, про “с ним всё хорошо”, про его ленивое «не задерживайся». Про то, как он, не отрываясь от экрана, попросил: «Посмотри, что-то сушит. Добавь воды в каплю», – и она, улыбаясь, сняла стеклянную крышку, провела пальцем по гладкой кромке, вставила картридж до щелчка. Мелочь. Ничего. Но теперь эта мелочь билась в висках, как сигнал тревоги.

Она влетела в свой номер этажом ниже, словно в убежище. Чемодан был почти собран – дурная привычка жить на чемоданах. Она бросила туда косметичку, ноутбук, зарядки, на ходу подтянула молнию. Секунда – в зеркало: лицо посторонней, бледной, с расширенными зрачками и слишком ярким ртом. Она машинально провела салфеткой по губам, размазала нюдовую помаду и смыла следы на коже ладони – почему-то казалось важным стереть этот липкий отпечаток дерева.

Телефон вспыхнул уведомлениями. «Последние рейсы на Москву», «цены выросли». Она ткнула первый попавшийся: 05:50, регистрация с 04:00. Купить. Карта привязана, код не нужен, письма-подтверждения посыпались в почту, как дрожь.

В дверь номера тихо постучали. Сердце ухнуло, но это была всего лишь ночь – обслуживающая, которая несла воду и привыкшую фразу «May I?». Анфиса не открыла. Собрала волосы в тугой хвост, накинула кашемировое пальто, которое могло быть любым – нейтральным, как отсутствие мнения.

В лифте она стояла боком к камере, опустив взгляд. 02:14. На парковке можно было вдыхать воду из луж, но там пахло только бензином и холодом. Она вызвала машину из приложения. «Пять минут», «две», «подан».

– Куда, красавица? – спросил водитель, молодой, с безнадёжным ночным весельем в голосе.

– В аэропорт, – сказала она, и голос прозвучал так, как будто это само собой разумеется.

Машина тронулась. Город проплывал за окном – бессонные окна, пустые перекрёстки, чёрная полоска реки, которую почти никогда не видно из этих высот, только чувствуется, если перестать дышать. Анфиса смотрела в стекло и видела вместо улиц – шёлк, который прилипает к коже, и зелёные тени. Она знала, что не видела этого. Но страх рисует лучше камер.

Она открыла мессенджер и пролистала переписку с ним за вечер. «Не опаздывай», «Принеси документы», стикер, закатанные глаза. Последнее – «спи спокойно» в 23:41, отправленное уже из лифта вниз, когда она уходила, закрывая за собой дверь мягким щелчком. Она прикусила губу. Удалить? Удаление не стирает следов.

В Пулково было светло и пусто. Эта стерильная пустота аэропортов всегда действует успокаивающе – как будто ты уже не в городе, уже вне зон ответственности. Она распечатала посадочный, взяла кофе, пролила глоток на руку – ещё одно пятно, ещё один повод идти в туалет. Там, в зеркале, она впервые позволила себе вдохнуть глубоко, до боли. «Ты просто прилетела и улетела, – сказала она отражению. – Всё».

Руки дрожали, но мысли постепенно находили контуры. «Позвонить Наташе», «Отписаться бухгалтеру», «Сказать менеджеру, что в номер не заходила – не открыли, ушла спать». Она репетировала фразу, не чувствуя, как губы её повторяют.

В зале ожидания экран с табло мигал зелёными строками, как кардиограмма чужой жизни. В 03:07 где-то внизу зазвонит телефон, и чей-то ровный голос скажет «невозможная». Но пока – ни сирен, ни вопросов. Она сидела, крепко сжимая бумажный стакан, и пыталась удержаться в единственной мысли, которая могла заменить все остальные: «Улететь. Улететь – значит продышаться».

«Если умная – да. Если испуганная – тоже», – где-то совсем в другом месте женщина с короткими волосами будет говорить так, будто знает её всю. Анфиса не знала этих слов. Она знала только собственное биение пульса, скользящий по коже озноб и ощущение, что где-то очень близко к ней, на уровне запахов, уже тянется тонкая, незримая нить. Её ещё можно было не заметить. На минуту. На две.

Она допила холодный кофе, спрятала билет в карман и подняла взгляд на стеклянную стену терминала. За ней серел белесый рассвет. Казалось, что воздух там – чище. Казалось, что если дойти до выхода, всё останется позади. Казалось.

Но запах сырости и водорослей вдруг вернулся – не настоящий, из памяти. И кожа на руках покрылась мурашками, как от холодной воды.

Она встала и пошла к своему гейту, стараясь не оборачиваться. Внутри росла маленькая, упорная мысль: «Просто доживи до посадки». Как будто самолёт мог стать плотом, который унесёт от реки.

Ей казалось, что она успела. Что она вышла из кадра. Что камера отвернулась.

Она ошибалась. Но узнает об этом позже.

Часть 3: Горькое возвращение

Такси неслось по утреннему, пустому городу. Белая ночь выдыхалась, растекаясь молочным светом по набережным. Мосты казались бумажными, дворцы – картонными, как декорации к спектаклю, который внезапно отменили, но свет на сцене забыли погасить. Анфиса сидела на заднем сиденье, вжавшись в угол, и смотрела на пролетающие фасады, не видя их. Паника отступила, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. План бегства, родившийся в животном ужасе, рассыпался под безжалостным светом табло вылетов. Бежать – значит признать вину. Она поняла это с обидной ясностью, когда стояла у стеклянной стены терминала, прижимая к ладони тёплый бумажный посадочный, и вдруг почувствовала, что этот листок не щит, а повестка – собственной трусости.

Оставалось одно место, где можно запереться, где стены ещё помнят твой голос, а зеркало знает, как ты морщишь нос. Дом.

Возвращение раньше срока казалось нелепым, почти детской шалостью: «сорвалась командировка». Эта маленькая заранее приготовленная ложь внезапно стала спасательным кругом. Она представляла: знакомый замок, привычная тишина, тёплое одеяло. Яков. Простой, надёжный, немного скучный Яков – единственная тёплая точка во вселенной, где всё остальное стало липким и холодным. Он обнимет. Она уснёт, и кошмар вернётся в рамки сна.

Дом встретил её как чужую.

Она открыла дверь своим ключом – тугой, с мягким щелчком, – и первая, ещё до света, её накрыла тишина. В этой тишине висел чужой, приторно-сладкий запах. Не её ни один флакон так не пахнул бы. Не их дом. Аромат был молодой, настойчивый, с карамельной нотой, которая липнет к воздуху и к коже. Он лежал поверх всех знакомых запахов – кофе из мельницы, мятной свечи в гостиной, стиранного хлопка в шкафу.

Сердце, только-только поймавшее ритм, споткнулось и сделало болезненный кульбит.

Прихожая – их маленький музей аккуратности – выглядела почти так же, как всегда. Почти. Лоток для ключей был сдвинут на сантиметр влево – Анфиса всегда ставила его по кромке. На крючке висел её кремовый плащ, под ним – чья-то тонкая чёрная куртка из искусственной кожи, чужая даже взглядом. На полке – энергично брошенная косметичка, не её, с дешёвой молнией, на которой облупилась позолота. Её глаз ухватил: на молнии маленькая буква «L».

Она сняла обувь слишком аккуратно, словно боялась спугнуть что-то, что и так прятаться не собиралось, и прошла в гостиную.

Гостиная была их общим проектом – со списками, мудбордами, спорами о оттенках серого. На стене – ровные квадраты полок с книгами, где каждый корешок лицом, и пустые пространства между – намеренные. На подоконнике – их фикус, который Яков называл «деревом ответственности»: если начнёт сыпаться, значит, мы перегнули с работой. На столе – альбом со скандинавскими интерьерами, купленный полгода назад в надежде, что «вот теперь всё будет по правилам». Правилам из журналов. На диване – плед, сложенный не так, как складывает Яков, а как его кидают. Чужая невнимательность к углам разрезала пространство точнее ножа.

На журнальном столике стоял бокал с отпечатком рта – не её формы. Рядом валялась тонкая резинка для волос с золотой ниткой. В стекле бокала, как в линзе, переломывались рефлексы и пряталась другая жизнь.

Кухня выглядела будто тронута поспешной ночью. На столешнице – кружка с чайным пакетиком, оставленным в воде слишком долго: чай стал терпким, почти чёрным. Рядом – тарелка с крошками от круассана, который они не покупали. Их холодильник – гордость Якова, потому что в рассрочку – тихо гудел. На его матовой стали – отпечатки пальцев, чьи-то более мелкие, чем её.

Анфиса провела ногтём по кромке стола – привычная тактильная проверка реальности. Дерево было тем же, но воздух – нет.

Спальня.

Дверь была приоткрыта. Из-за неё доносились звуки – не слова. Воздух там был плотнее, насыщеннее – смех, задохнувшийся в ткани, вздох, шепот, шелест простыни. Она остановилась, как перед краем воды. В голове, совсем на секунду, вспыхнули отрывки: как они выбирали этот матрас – «пусть без пружин, чтобы не скрипело», – как спорили из-за шёлкового белья – «слишком скользит» – и как всё равно купили, потому что «красиво».

Её мир рухнул во второй раз за одну ночь. На этот раз – без грохота. Тихо, буднично, бесповоротно.

Она толкнула дверь.

На их кровати, в её шёлковом халате, сидела девушка. Светлые волосы были собраны абы как, тонкие пряди приставали к шее. На её запястье болталась резинка с золотой ниткой – пара к той, что лежала в гостиной. Яков стоял рядом, в одних джинсах, и смеялся – тот самый его домашний смешок, на полтона тише, чем для гостей, – запуская руку в чужие волосы. На тумбе мигал экран телефона, бегущая строка уведомлений плыла зелёной лентой. В воздухе – сладкий, приторный аромат, от которого сводило зубы.

Они замерли, увидев Анфису на пороге. Время стало вязким, тягучим, как сироп, которым кто-то намеренно залил каждое движение, каждую мысль.

Улыбка на лице Якова сползла медленно, как тающий воск. Сначала – растерянность: «как?» Потом – вина: «я». Потом – испуг, самый простой, банальный, животный: «не вовремя». В его глазах было ещё что-то – попытка быстро сложить оправдание. Инстинкт контролёра: удержать ситуацию, как скатерть на ветру.

Девушка инстинктивно подтянула полы халата, спрятала колени, стёрла ладонью улыбку. В её движении не было вызова – только смущение и растущие, как волна, понимание и стыд. Она была моложе Анфисы лет на десять. Может, двадцать три, двадцать четыре. На безымянном пальце правой руки – тонкое серебряное кольцо, не обручальное, скорее память или обещание самой себе. Ноготь большого пальца был чуть сколот – деталь, которая почему-то ударила по нерву: у Анфисы никогда не было сколотых ногтей. На шее – тонкая цепочка с буквой «L». Вероятно, Лера. Или Лиза. Или Лада. Аромат – дешёвая патока популярного бренда, который покупают на распродажах, чтобы пахнуть «женственно».

Не было криков. Не было хлопка дверью, стекла, бьющегося об пол. Тишина натянулась, звеня, как струна. Каждый смотрел на другого, как на призрака. Анфиса – на мужа, который оказался предателем. Яков – на жену, которой согласно расписанию не место было на этом пороге. Девушка – на них обоих, быстро и мучительно взрослея взглядом, пытаясь понять, куда деть руки, что сказать, чтобы не разрушить ещё больше.

Анфиса в эту секунду увидела всё – как видят режиссёры при монтаже: не линейно, а слоями. Слой интерьера: их ровные подушки, две вмятины на матрасе. Слой запахов: её мята из свечи на подоконнике, смешанная с чужой сладостью. Слой тактильный: шёлк халата, который она выбирала, теперь чужой кожей. Слой звуков: тикающий в гостиной метроном, который Яков иногда заводил «для настроения» – он всегда отстукивал ровно 60, убаюкивая. И поверх – собственное дыхание, которое вдруг стало коротким и тяжёлым, как после бега.

В третий, самый болезненный слой, прорезалась мысль, тонкая, как бритва: симметрия. Справедливость. Счёт. Сергей в «Астории», она – Анфиса, «помощница», которая в 23:29 входит и в 23:40 выходит; Яков – дома, Лера с буквой «L» на шеe. Но симметрия не давала утешения. Отрезвляла – да. Уничтожала оправдания – да. Она не была жертвой. И всё равно сейчас ей было больно.

– Ты же… должна была прилететь в среду, – выдавил Яков. Голос сел, будто он не разговаривал всю ночь. В этой фразе было всё: его привычка прятаться за графиками, за расписанием, за логистикой. Если что-то не в плане – значит, это неправильно. Значит, его вина – только в том, что «не совпало время».

Анфиса посмотрела на него. В её взгляде не было спектакля. Она не искала правы. Она увидела мужчину, с которым делила кофе, счета за коммуналку, планы на новую плитку, вечерние сериалы под плед. И чужого рядом с ним, которого она тоже знала: человека, который умеет очаровать, умеет быть щедрым, умеет смеяться легко. И вдруг – того, кто боится собственных решений.

Она медленно вдохнула. Воздух резанул сладостью и чем-то ещё – как будто памятью о другом запахе, тяжёлом, речном, из коридора «Астории». Две ночи столкнулись в её горле.

– Я устала, – сказала она тихо. Почти шёпотом.

В этом шёпоте было больше, чем в крике: истлевшие годы, сгоревшие надежды, и тонкая ледяная полоска будущего, где нужно будет жить – в новой пустыне, выжженной до белого.

Яков открыл рот, будто собирался сказать «это не то, что ты думаешь», и тут же закрыл. Его ладонь сжалась в кулак и тут же разжалась – он не знал, куда её деть. Он сделал полшага, остановился с невидимой чертой на полу – границей, которую не пересечь, не смешавшись окончательно. В его голове с бешеной скоростью щёлкали счётчики: «что она узнала? сколько видела? можно ли вернуть? как объяснить?». Он ненавидел хаос, и это был хаос в чистом виде – без возможности спрятаться за «позже обсудим».

Девушка – Лера? – сидела тихо, почти незаметно, и смотрела то на Анфису, то на Якова. В её глазах пробегали мысли, слишком взрослые для её возраста: «я не хотела разрушать», «я думала, у них всё холодно», «он говорил, что всё сложно», «я не враг». Она потянулась было снять халат, будто возвращая право собственности, потом остановилась – голая правда хуже, чем чужая ткань.

– Я… – начала она, и осеклась. Что можно сказать? «Извините»? «Это произошло само»? Ничего из этого не звучит как правда.

Анфиса вдруг очень ясно ощутила, как сильно ей хочется смыть с кожи всё – ночь, аэропорт, этот сладкий аромат. Она обошла кровать по дуге, не касаясь ничего, как по минному полю. На тумбочке её бок – где всегда лежала книга – теперь лежал телефон Якова. Экран был чист, как новый снег. Она не взяла его в руки. Она знала, что там – переписки, шутки, «ты где», фото с полуприкрытым ртом. Она знала и того, что было у неё. Симметрия снова резанула.

На кухне вода из фильтра зашумела глухо и убаюкивающе. Этот звук всегда успокаивал её – бытовая река, безопасная. Она наполнила стакан, подержала в ладонях холод. Глоток за глотком смывала из горла сладость. Вода пахла водопроводом и пластиком. Чистота устроена странно: иногда проще отмыть кровь, чем запах.

Глаза споткнулись о магнит на холодильнике – маленький домик из Коломны, купленный на первом совместном отпуске. Домик держал детсадовский рисунок племянницы: «Дядя Я и тётя А». Палочки-ручки улыбались. Анфиса сняла рисунок и положила на стол. Не потому, что не хотела видеть – потому, что не хотела, чтобы бумага падала на пол.

Она вернулась в спальню и остановилась в дверях. В комнате, казалось, стало холоднее. Окно было приоткрыто – щёточка руля жалюзи повернута не так, как они оставляют. Проветривалось что-то большее, чем воздух.

– Я соберу вещи позже, – сказала она ровно. Голос снова стал инструментом, не раной. – Не сейчас.

– Подожди, – Яков сделал ещё шаг, встал по другую сторону своей невидимой черты. Его лицо было серым, как утро. – Давай… поговорим. Как взрослые.

– Поговорим, – кивнула она. – Когда проветрит.

Эта фраза легла на простыни, на халат, на сладкий запах, как тонкая, но плотная ткань. Она не накрыла, не спрятала – она обозначила конец сцены.

Девушка встала и, не глядя, потянулась снять халат. Анфиса отвернулась – не из щепетильности, из решения сохранить достоинство хотя бы у одной из трёх. Она пошла в прихожую, взяла сумку, ключи. На полке взгляд снова зацепился за букву «L». Она не взяла чужое. Просто расправила ремень своей сумки.

Дверь закрылась мягко, как и открылась. В прихожей снова стало слышно, как остывает металл ручки. Лестничная клетка пахла камнем и пылью – честными запахами. Где-то снизу лаяла собака, наверху звякала ложечка о стакан – бабушка заваривает чай, как всегда в шесть. Мир продолжал идти, как будто ничего. Так всегда и бывает.

Она спустилась на один пролёт пешком – лифт был занят, это означало время на дыхание. На площадке второго этажа стояла коробка с книгами – соседи переезжают. На верхней – «Скандинавская архитектура. Вторая половина XX века». Она невесело улыбнулась: этот каталог преследует её, как плохой мем. Внутри коробки пахло типографской краской – другой, правильной сладостью.

У подъезда воздух резал горло прохладой. Утро было белым и чуть влажным, но это была городская влага – без тины, без ила, без памяти воды. Она вдохнула глубоко – до боли.

Телефон в руке лёгкими, настойчивыми вибрациями сообщил о жизни – два пропущенных от «Наташа редактор», одно сообщение от «Мама»: «Ты как?» и незнакомый номер без подписи. Она не открыла. Ещё нет. Выбор, от которого нельзя отмахнуться, будет через минуту, через две. Сейчас – только ходьба. Только воздух. Только шаги, которые возвращают тебе тело.

Она пошла вдоль дома, обхватив себя за плечи, как будто это могло удержать её от распада на части. В витрине булочной работали пекари, и запах тёплого хлеба вползал в утро, как надежда. Она поймала себя на том, что всё ещё держит в ладони ту самую бумажную посадочную – сжала его до мятой гармошки. Бумага хрустнула, как сухой осенний лист.

Где-то вдалеке плавно загудела река – или ей показалось? Она остановилась, слушая. В её голове вода и воздух, сладость и мята, шелест шёлка и тишина слоились, как слои торта, от которого тошнит. И посреди этого – тонкая, упрямая мысль: «Жить». Не красиво. Не по плану. Но – дальше.

Телефон снова завибрировал. Тот же незнакомый номер, терпеливый. Она посмотрела на экран. Отвечать или нет – в этом было столько же выбора, сколько в том, идти ли в спальню. Она провела пальцем по зелёной трубке и поднесла к уху, не сказав «алло». Иногда первым должен говорить другой.

Тишина на той стороне была профессиональной – короткой. Затем ровный женский голос, тихий, без нажима:

– Анфиса? Это полковник Руднева. Нам нужно поговорить.

Воздух вокруг стал ещё тоньше, почти стеклянным. Анфиса закрыла глаза на секунду. Вода всегда берёт своё. Точнее – правды. И она начинает с запаха.

– Да, – сказала она. Голос прозвучал так, как будто это было очевидно. – Когда и где?

– Сейчас. Если вы готовы. И – там, где проветривает, – в голосе Рудневой мелькнула ирония без улыбки. – Я подъеду.

– Во дворе. У булочной, – сказала Анфиса и посмотрела на витрину, где как раз выложили новый поднос с багетами. Выбор места показался ей уместным: рядом с хлебом всегда легче говорить честно.

Она убрала телефон в карман и, впервые за эту ночь и утро, позволила себе сесть – на низкий бетонный бордюр, холодный, но надёжный. Рядом, в мокрой от росы траве, лежал чужой детский мяч. Она подтолкнула его носком – и тот покатился, упёрся в скамейку, остался. Как и всё, что сегодня должно было остаться на своих местах.

Она сидела, слушала, как город просыпается, и ждала. Внутри что-то успокаивалось – не мир, не отношения, не планы. Голос. И, возможно, способность различать запахи.

Часть 4: Стена лжи

Звонок в дверь прозвучал, как удар похоронного колокола. Резкий, требовательный, с той металлической окраской, которая не оставляет шанса на уединение. Даже если ты прикинулся пустой квартирой – этот звук всё равно находит тебя в щелях.

Яков всё равно открыл. Рука сама повернула ручку – не потому что хотел, потому что не умел тянуть время. На пороге стояли двое. Мужчина и женщина. Не в форме, но их спокойная собранность, экономия жестов, цепкие, оценивающие взгляды говорили о профессии больше, чем любой мундир.

– Полковник Руднева Марина Олеговна, особый отдел, – представилась женщина, едва заметно кивнув. Голос – ровный, холодный, как невский гранит в отлив. – Это – капитан Лосев. Ваш сосед видел, как вернулась ваша супруга, Анфиса Игоревна. Нам нужно с ней поговорить.

У них на площадке пахло мокрым камнем и старым масляным лаком перил. В квартире – всё ещё сладко тянулось чужое, настойчивое «женственно» – приторный парфюм, который не принадлежал ни этой кухне, ни этим стенам, ни этому браку. Незнакомая девушка давно исчезла, скользнув вниз по лестнице, как тень, но её призрак остался сидеть на смятой постели, оставив в воздухе липкую ноту.

Анфиса вышла в коридор сама. Им с Рудневой достаточно было короткого взгляда, чтоб вспомнить их короткий разговор у булочной полчаса назад: «Если готовы – поедем к вам, чтобы не тянуть». Она была готова. В эти несколько часов Анфиса, казалось, постарела на десять лет – не внешне, внутри. С лица – сняли рекламу уверенности; осталась бледная, измученная тень с огромными, запавшими глазами. На виске – тонкая жилка, которая раньше не проступала. На пальцах – дрожь, которую она гасила, спрятав руки в рукава.

– Проходите, – тихо сказала она, отступая. И вдруг поймала на себе взгляд Якова – неловкий, виноватый, испуганный. В этот взгляд вплелось всё: «не вовремя», «как исправить», «только не сейчас».

Они расселись на кухне. Марина Руднева и её оперативник – напротив Анфисы и Якова. Между ними – невидимая стена, выстроенная из боли, предательства, из страха и из слов, которые уже готовы лезть наружу, чтобы их тут же пришлось прятать обратно. Стол, квадратный, деревянный, пополам делил воздух.

Марина положила на стол серый блокнот без надписей и ручку. Никаких диктофонов на виду, никаких «допрос по форме». Неформальный опрос – так проще видеть микродвижения, слышать паузы. Капитан Лосев чуть отодвинулся назад, чтобы видеть обоих супругов сразу. Он молчал, слушая.

– Анфиса Игоревна, – начала Марина, не моргнув, – где вы были этой ночью?

Голос был гладкий, без заусенцев сочувствия. Интонация «сначала – факты». Она не давила – экономила.

Взгляд Анфисы метнулся к мужу и задержался на долю секунды. Мольба ещё не сформировалась в слово, но уже встала стеной в горле. Яков перехватил этот взгляд. Он не знал, что именно произошло в «Астории». Он знал только одно: его жена в беде, и он только что предал её самым гнусным образом. Страх потерять её оказался сильнее страха перед законом. А ещё – его старая привычка «закрывать вопросы прямо сейчас».

– Она была со мной, – сказал он, слишком быстро, чтобы это звучало естественно. – Всю ночь. Анфиса прилетела раньше, сделала сюрприз. Мы… мы не спали. Радовались встрече.

Слова вылетели, как кирпичи. Ложь была грубой, топорной. Она повисла в воздухе, густая и липкая, как тот самый приторный аромат чужих духов. Марина перевела взгляд на Анфису. Медленно. Позволив тишине сделать своё.

– Это правда? – спросила она. – Вы приехали домой и всю ночь провели с мужем?

Анфиса смотрела на столешницу, на тёплую крошку от чьего-то чужого круассана, которую они так и не вытерли. Крошка казалась ей сейчас камнем. Она видела не лицо следователя – видела мраморную ванну, которой не видела, шёлк, который прилипает к коже, запах тины из коридора отеля. Она боялась полиции. Боялась, что её обвинят. Но, сидя рядом с человеком, который только что солгал ради неё – так неуклюже, так громко – она внезапно поняла, что есть кое-что пострашнее: бросить его сейчас, когда он впервые в жизни сделал не рационально-правильный, а человеческий поступок.

– Да, – сказала она. Её голос был едва слышен. – Я была дома. Яков не отходил от меня ни на минуту.

Их ложь сложилась в стену – неровную, но тяжёлую. Кладка из двух голосов. Белый раствор страха проступал между кирпичами.

Марина на секунду опустила глаза – записала два коротких штриха, не больше. График их речи лёг рядом с графиком дыхания. Капитан Лосев тихо отметил что-то у себя в телефоне: тайм-коды.

– Во сколько вы вернулись? – голос всё так же ровен. – Точное время.

– Около… двух, – сказал Яков, на долю секунды раньше, чем Анфиса сказала «почти в три».

Их ответы столкнулись, как два стакана на краю стола. Марина кивнула, будто так и должно.

– Кто открыл дверь? – спросила она.

– Я, – выпалил Яков.

– Я сама, – сказала Анфиса одновременно. – У меня ключ.

Тишина улыбнулась. Марина не улыбнулась.

– Чем занимались? – она чуть изменила темп, подсластив голос до бытового. – Фильм? Еда? Душ?

– Разговаривали, – сказал Яков. – Совсем ни о чём. Бывает же. – Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла оторванной, как заплатка не в том месте.

– Включали телевизор? – уточнила Марина.

– Нет, – сказал он.

– Да, – сказала Анфиса. – Фоном. Я не помню, что шло.

– На какой платформе? – ровно. – Смарт-ТВ всё помнит. Могу попросить капитана взглянуть в историю входов, если это не… вторжение.

Она сказала это, глядя не на экран, на Якова. Быстрый кивок Лосева – «понял».

– Я, кажется, выключал, – смутился Яков. – Честно, было… – Он искал слово «не до того» и споткнулся.

Марина перечеркнула у себя в блокноте невидимый пункт: «версия о фильме». Дальше – мелочи.

– Вино? – взгляд на бокал на столике, где отпечаток чужого рта.

– Не пили, – сказала Анфиса. Это было правдой – хотя правда сейчас казалась предательством.

– Кофе? Чай?

– Чай, – сказал Яков слишком быстро. На столе стояла кружка, в которой чайный пакетик повис сдувшимся флагом – перезаваренный. Вода в чайнике была едва тёплая, как будто кто-то включал его и забыл.

Марина сделала паузу. Она умела использовать паузы как инструмент: в них люди начинают говорить сами, глухо заполняя пустоту подробностями, которые их же и тонут.

– У вас сегодня посторонний запах в квартире, – сказала она наконец, почти мягко. – Это нормально. Любой дом иногда пахнет чем-то чужим. Как вы его объясните?

Яков вдохнул, готовясь сказать: «Приходила…» и замолчал. У него не было заготовленного «сестра». У него вообще никогда не было сестер. Ложь требует заранее выстроенного коридора. Его коридоры были рассчитаны на цифры, не на людей.

– Я меняла духи, – тихо сказала Анфиса. – Мне подарили. – Она услышала свою фразу и испугалась её – слишком поздно. Подарили – кто? Когда? Где? Подарки теперь били по пальцам.

Марина кивнула, ни к чему не привязываясь. Пальцем, не глядя, провела лёгкую линию по полю блокнота. У неё было главное правило: если человек лжёт, он старается назвать причины. Если человек говорит правду, он чаще называет последствия. Здесь – причины.

– Сосед, – продолжила она, – видел, как вы поднимались по лестнице примерно в 04:35. Вы всегда ходите пешком?

– Лифт тогда… – Яков замялся. – Мог быть занят. – Он не посмотрел на Анфису. Она опустила глаза ещё ниже. В 04:35 она сидела на бордюре у булочной. Это знала Марина. Но слышать ложь – важно. Чтобы её форма стала осязаемой.

– Ваш телефон, – Марина посмотрела на Анфису. – Разрешите взглянуть на журнал вызовов за ночь?

Тон оставался вежливым. Никаких «обязаны». Просто просьба, которая делает отказ – значимым.

– Он… разряжен, – сказала Анфиса. Это было правдой – почти. Разряжен и ранен.

– Понимаю, – кивнула Марина. – У меня тоже вечная война с зарядками. – И после мягкой оттепели – снова железо: – Анфиса Игоревна, когда вы в последний раз виделись с Сергеем Князевым?

В комнате стало на градус холоднее. Анфиса сглотнула. Слово «последний» упало тяжёлым камнем.

– Вчера. Вечером, – сказала она, не отводя взгляда от светлой царапины на столешнице. – Я приносила документы для сделки.

– Во сколько ушли? – Марина почти шептала.

– Около… половины двенадцатого, – Анфиса слышала собственное сердце, бьющее в висках. – Я не… не заходила дальше гостиной.

Это тоже было правдой – и ложью одновременно. Она не заходила. Она дышала их воздухом. Она трогала их стеклянную «каплю». Она слышала свой страх, как если бы это была музыка.

– Кто вас провожал до лифта? – белые факты.

– Никто, – сказала Анфиса. – Он… он был занят. – Она сжала пальцы под столом, ногти впились в ладонь.

– Понимаю, – повторила Марина. Третье «понимаю» за этот визит. Она вообще многое понимала. – Вы вышли из отеля в 23:41. Так показывает камера в холле. – Она сказала это так буднично, как будто речь о расписании автобуса. – До дома – двадцать пять минут ночью. С остановкой на банкомат – тридцать. – Она подняла глаза: – Где вы были дальше до двух?

Анфиса ощутила, как каждый вдох становится коротким. Яков резко повернул к ней голову, и это «резко» выдало в нём всё: он только сейчас понял, что ничего не контролирует.

– Я… – Анфиса не нашла сразу слов. – Я ездила… – она хотела сказать «в аэропорт». Она хотела сказать «я испугалась». Она хотела сказать «я вернулась». Глоток воздуха застрял в горле.

Марина не стала добивать. Она смотрела и фиксировала: расширение зрачков, сухость губ, движение горла. Ложь тонет в физиологии быстрее, чем в логике.

– У меня к вам будет маленькая бытовая просьба, – вдруг сказала она. – Дадите салфетку?

Анфиса, с облегчением ухватившись за конкретику, потянулась к коробке на холодильнике. В этот момент Марина бросила короткий взгляд на тыльную сторону её правой ладони. Там, где ночью она проводила мокрой салфеткой по коже, стирая липкий след дерева с косяка. Кожа была чуть краснее – как после мыла. Не улика. Наблюдение.

Марина поднялась. Она умела вовремя закрывать сцену – не брать лишнего, не торопиться с выводами.

– Мы будем на связи, – сказала она, будто сообщая о дежурстве аптеки.

– Вы… думаете, что… – Яков не договорил. Это «что» могло быть чем угодно: «что мы виноваты», «что она…», «что я…». Он стоял, уцепившись пальцами за край стола, как за борт.

– Я думаю, – спокойно ответила Марина, – что вы оба очень устали. И что в этой квартире нужно открыть окна. Сладость убивает аппетит. – Она посмотрела на Анфису, и во взгляде не было насмешки. Только констатация: запахи – лучший полиграф. – И ещё я думаю, что правда всегда пахнет холоднее.

Лосев обменялся с ней коротким взглядом – «завершаем». Они вышли. Дверь закрылась мягко, без щелчка.

На лестничной клетке пахло камнем. Марина остановилась на секунду – там, где между этажами лежала коробка с книгами соседей. На верхней – «Скандинавская архитектура. Вторая половина XX века». Она улыбнулась не книжке – совпадениям. И достала телефон.

– Ну? – спросил Лосев негромко, когда они спускались.

– Версия «всю ночь дома» – бумажная, – сказала Марина. – Продувается с первого вдоха. Тайминги: 23:41 – выход из «Астории», 00:02 – камера на набережной ловит её силуэт, 02:27 – оплата авиабилета с её карты. 04:12 – отменён. Теперь – умные вопросы по-взрослому: запроси у лифта отеля лог, у такси – биллинги, у аэропорта – чек-ин. И отдельным – видео подъезда с 03:30 до 05:00. Сосед видит, но камера любит точнее.

– В квартире? – спросил Лосев. – Что скажешь?

– Простыня с двумя свежими вмятинами, отпечаток помады на бокале – не её форма, – перечислила Марина без эмоции. – Подоконник – открыто на форточку, проветривали. Запах – сладкий, дешёвый. Девочка молодая. Вопрос на потом: кто, как вышла. Но сейчас это не про меня. – Она на секунду задумалась. – И ещё: он лжёт, чтобы спасти её. Она лжёт, чтобы спасти себя и, возможно, его. Они – не про убийство. Они – про свой маленький апокалипсис.

– Рука у неё, – вставил Лосев, – как у тех, кто что-то стирал. След от мыла.

– Конечно, – кивнула Марина, – но на это нельзя опираться. Мы не в кино. Мы в Петербурге. Здесь водоросли пахнут даже в сухую погоду.

– Дальше? – Лосев держал шаг. Он любил конкретику.

– Дальше – без драм. – Марина говорила, как строила шахматную партию. – Комната Князева – опечатываем, диффузор – к химикам, воду – к биологам. Пусть играют со своими диатомовыми водорослями, это их праздник. Горничная – в 06:30, охрана – в 07:00, менеджер – в 07:15. По Анфисе – официальный вызов на беседу в отдел, без нажима. И – тихо пробей «букву L». Резинка на столике, цепочка на шее девочки. Мелочи редко врут.

Они вышли из подъезда. У булочной пахло хлебом – нормальным, правильным запахом. Скорая жизнь тянулась вдоль фасадов, как белые полоски – зелёные автобусы, дворник, старичок с собакой. Марина вдохнула – на носу, в задней пазухе, остался тонкий привкус сладости из квартиры. Она хмыкнула и пошла к машине.

В квартире, за закрытой дверью, осталось двое. Яков и Анфиса сидели в тишине, не глядя друг на друга. Между ними стояла их свежесложенная стена лжи – ещё пахнущая сыростью, ещё без штукатурки. Она была видна им обоим – и поэтому от неё некуда было деться.

– Зачем ты… – начал Яков, и уничтожил свой же вопрос. С «зачем» лучше не начинать. «Зачем» всегда ведёт в прошлое.

– Потому что не хотела сесть в тюрьму, – сказала Анфиса, не поднимая глаз. – И потому что ты… – Она замолчала. Она не могла позволить себе сейчас великодушия. И не могла – злости. В ней ещё звенело холодом то утро, когда правда пахнет как стекло.

Он кивнул, будто принял удар, которого не было. Поднялся, открыл окна. Воздух зашевелился. Сладость начала отступать – не сразу, как всё важное в этом городе. На подоконник сел невесомый кусочек уличного шума: автомобиль, шаги, детский мяч, ударившийся о скамейку.

– Мы… – Яков остановился. «Мы» было слишком большим словом для этой кухни.

– Мы дали им повод, – спокойно сказала Анфиса. – Официальный. – Она посмотрела на него. И в этом взгляде не было упрёка. Только факт. – Мы для следствия теперь – подозреваемые номер один и номер два. – Она выдохнула. – И для себя – тоже.

Она встала. Пошла в ванную. Вода побежала из крана – тонкая, серебристая. Анфиса держала ладони под струёй, пока пальцы не онемели. Она смывала липкость, которую не видно. Вода – единственное, что ещё подчинялось законам. Вода течёт вниз. Ложь – тоже. Но у воды есть шанс очистить. У лжи – нет. Её можно только проветривать. Долго.

В кухне Яков медленно собрал со стола чужие крошки, чужую резинку, чужие отпечатки. Не как следователь – как человек, который хоть что-то может сделать прямо сейчас. Он всё ещё боялся всё потерять. И впервые, возможно, почувствовал, как пахнет правда – холодом. Он наконец улавливал, что от этого запаха можно не умереть. Просто надо научиться дышать.

Стена лжи стояла между ними. Её нельзя было разобрать сразу. Но в доме уже открылось окно. И это было началом. Даже если впереди – отдел, протоколы, вопросы с одинаковой интонацией и ответы, у которых слишком много «почти».

А в главном деле городской машины двое новых персонажей аккуратно легли в строку «особый интерес», не зная, что машина умеет ждать. И у неё обоняние лучше человеческого.

Часть 5: Человек, который слушает время

Кабинет Марины Рудневой утопал в сером свете белой ночи. На огромном мониторе сменяли друг друга фотографии: сюрреалистическое ложе Князева, увитое изумрудными водорослями, крупные планы капель воды на шёлковых простынях, лицо магната с застывшим на нём недоумением. Рядом лежал отчёт об утреннем опросе. Два абзаца, описывающие неумелую ложь двух напуганных людей, запутавшихся в измене и страхе. Бытовуха. Вязкая, человеческая драма, готовая поглотить всё дело, утащить его на дно банальности.

Но дело не было банальным.

Марина снова открыла заключение эксперта. Potamogeton acutifolius. Редкое водное растение, найденное в лёгких человека, который умер в трёхстах километрах от его естественной среды обитания. В запертой комнате. Рядом – протокол микроскопии: диатомовые водоросли в соскобе с зубов не совпадают по видовому набору с диатомовыми на влажных простынях. Вода в лёгких – из одного мира. Вода на постели – из другого. Несоответствие – как фальшивая нота.

Это была насмешка над законами физики. И расследовать её стандартными протоколами – всё равно что пытаться зачерпнуть реку напёрстком.

Руднева смотрела на фотографии, на протоколы, на карту Псковской области, где красной точкой был отмечен ареал проклятых водорослей, и чувствовала, как расследование заходит в тупик, не успев начаться. Ей нужен был не просто следователь. Ей нужен был тот, кто умеет слышать логику там, где остальные слышат лишь белый шум безумия. Кто видит не улики, а ритм. Человек, который слушает само время.

Она знала только одного такого. И он сам был осколком прошлого дела – почти таким же сломанным и «невозможным», как это.

Марина решительно закрыла файлы, взяла со стола ключи. Ни звонков, ни распоряжений. Это было её решение, и её ответственность. Через полчаса её внедорожник уже мчался по пустому утреннему шоссе, унося её прочь из города, пропахшего речной тиной, на юг – к болотистым лесам и тёмным озёрам. Она ехала не просто за консультантом. Она ехала возвращать в игру самое опасное оружие своего отдела – Игоря Томского.

В это же утро, в городе

Здание отдела пахло кипячёной пылью, старым линолеумом и мокрыми перчатками. Часы в коридоре показывали 09:12. Настенные – 09:08. На столе у дежурного – 09:15. Время здесь течёт неравномерно: у каждого – свой маленький отсчёт.

Анфиса остановилась у стеклянных дверей, вдохнула – и почувствовала не сладость, не воду. Здесь пахло бумагой и хлоркой. Честно. Она сжала в руке телефон. На экране – непрочитанные сообщения от «Наташа редактор». Её «сейчас приеду» пришло ещё час назад. Сейчас – «Я нашла тебе адвоката. Её зовут Ольга Ветрова. Не из тех, кто орёт. Из тех, кто надо». И номер.

– Анфиса Игоревна? – дежурный оторвался от журнала. – На беседу?

Она кивнула. Повернула с левого уха прядь, чтобы спрятать дрожь. Позвонила по номеру.

– Ветрова, – голос был низкий и спокойный. – Вы уже в отделе?

– Да.

– Ничего не подписывать, не рассказывать деталей. Статья 51 – ваш друг, пока я не зайду. Дыхание – через нос. Я буду через пятнадцать. Если начнут – просите воды. Пусть подождут.

Анфиса кивнула трубке, как живому человеку, и отключила. Вода. Она подошла к кулеру, налила стакан. Водяной пузырь на шее бутыли сделал «блоп», набирая воздух. Она неожиданно подумала, что воздух тоже пьёт воду. Или наоборот.

Кабинет для «бесед» был пуст. На стене – тот самый серый, в котором растворяются лица. За столом – молодой следователь в клетчатой рубашке, не Марина. Он поднялся, улыбнулся слишком по-простецки.

– Садитесь, Анфиса Игоревна. Минутку подождём – и начнём. Долго не задержу.

Она села, поставила стакан. Секундная стрелка часов над дверью шла рывками. В правом углу заливался солнцем пыльный конус. Пылинки шевелились, как планктон.

– Скажите, – начал он легко, – чем вы занимались этой ночью после «Астории»?

Дверь открылась без стука. На пороге – женщина в тёмном, с папкой под мышкой и внимательными, но тёплыми глазами. Волосы собраны. Никаких театров. Ольга Ветрова кивнула Анфисе – «я здесь» – и показала удостоверение.

– Ольга Ветрова, адвокат. Моя доверительница заявляет о праве на защиту.

Молодой следователь сделал паузу. В этой паузе у него внутри сразу стало на десять лет больше опыта. Он кивнул.

– Конечно. Тогда начнём формально.

В это время – Псковская глушь

Дача стояла на краю болотца, в отдалении от всё. Низкий дом с широкими карнизами. Внутри – тишина, в которой звучало многое: капель с подоконника в алюминиевую миску, равномерное «тик» от настенных часов, чуть вразнобой – вторые, третьи. На столе – серебристый метроном, остановленный на 60. На стене – скрученный провод, как струна.

Дверь открылась до стука.

– Вы привезли воду, – сказал мужчина, даже не глядя. Высокий, худощавый, в вязаном свитере, на запястье – тонкий кожаный ремешок без часов. – Чувствую по запаху.

Марина сняла перчатки.

– Я привезла время, Игорь. И пару фотографий.

Игорь Томский улыбнулся краем губ.

– Время – вещь тяжёлая. Поставьте на пол.

Он любил шутить так, как будто это не шутки. Он был добр, но экономен. И носил внутри себя странную тишину – как вакуумную упаковку.

– Впустите меня с ним поговорить, – сказал он и кивнул на папку.

Марина открыла. Разложила снимки. Крупно – капли на шёлке, микро – клетки диатомей. Игорь не взял в руки. Он наклонился и слушал взглядом. Как будто картинки звучали.

– Несовпадение воды на ткани и воды в лёгких, – произнёс он негромко, как расшифровку в наушник. – Время смерти – где? Не у кровати. Кровать – позднее. Влажность комнаты… – Он остановил палец над фото диффузора. – Что в картридже?

– Смесь. Сандал, ваниль. Подняли химики – есть следы глицерина, чуть-чуть этанола.

– Сладость, – сказал он. – Кто-то пытался перебить настоящую воду сладкой водой. Вкус против запаха. Хитро. И недальновидно. – Он поднял взгляд. – Запрошены логи лифта?

– Уже, – кивнула Марина. – И умные розетки – чайник, увлажнитель.

– Умные вещи, – Игорь хмыкнул. – Всегда оставляют глупые следы. – Он пальцем едва ощутимо отбивал ровные секунды на столешнице. – В этом деле время спотыкается. Значит, кто-то ставил подножки. Поедем.

– Ты так сразу? – Марина не скрыла удивления.

– Если вниз течёт вверх – надо приехать к источнику. И да, – он чуть улыбнулся, – я всё ещё в черном списке? Или ты берёшь это на себя?

– На себя, – сказала Марина. – Как всегда.

Он посмотрел на неё долго, и в этом взгляде было прошлое: лестничная клетка, где мужчина упал, не сделав шага; окно, через которое вошёл сквозняк, не тронув гардину. Игорю пришлось уйти после того дела. Он не спорил – просто замолчал на год. И вот теперь – Марина снова. Всё возвращается, если пахнет невозможным.

– По дороге – молчание, – попросил он. – Я слушаю шум шин. Он скажет, что нам делать.

Их машина тронулась, и резиновый гул закатал пространство в ленту. Игорь иногда слегка прибавлял темп пальцами на подлокотнике, то сбавлял – как дирижёр.

Город. Отдел

– Зафиксируем: вы были в «Астории» по работе, – следователь смотрел больше на стол, чем на Анфису. Так безопасней. – Вышли в 23:41. Дальше?

Анфиса посмотрела на Ольгу. Та кивнула – «говори только то, что выдержит проверку».

– Я шла. Долго. До набережной. Потом – автобус. Потом… – Анфиса прикрыла глаза. – До подъезда. – Она не назвала аэропорт. Она не придумала оправдание. Она дала линии быть прямой, насколько можно. – Ночью было пусто.

– Есть свидетели? – мягко спросил следователь.

– Птицы, – вырвалось у неё. И она тут же улыбнулась – едва. – Простите.

Ольга перехватила:

– Моя доверительница даёт ровно те показания, которые хочет дать. Остальное – позже. У вас уже запросы по камерам?

– Идут, – кивнул следователь. – Мы уточним. – Он сделал пометку и вдруг сменил тему: – Вы боитесь воды, Анфиса Игоревна?

Она едва шевельнула плечами.

– Последние сутки – да.

– Понимаю. – Он не надавливал, не играл. Он просто задавал вопросы, которые может. – Ещё: ваш супруг заявил, что всю ночь был с вами. Но тайминг у вас расходится. Вы хотите уточнить?

– Нет, – спокойно сказала Ольга за Анфису. – Мы не хотим. И просим не провоцировать на самооговор. Если нужно – мы принесём письменные пояснения.

Следователь кивнул – без злости. Выдохнул. Как будто легче с точки зрения отчётности.

В коридоре кулер снова «блопнул». Анфиса поймала себя на том, что слушает эти пузыри, как музыку. Её злость на себя сменилась усталостью. Она выглянула в окно на двор – и вдруг увидела, как дождь начинает накрапывать, едва-едва. Крошечные точки на пыли, ничего не смывающие. Но дающие будущее шансу.

Шоссе. В пути

– Что ты услышал? – спросила Марина, не выдержав.

– Твой мотор шумит ровно, – сказал Игорь. – Значит, ты не нарушаешь. Значит, ты боишься не за себя. – Он повернул голову к окну. – Я про дело. Оно хочет, чтобы мы торопились. А я – не хочу. Дай ему секунды. Мы приедем, когда оно перестанет кричать и начнёт говорить.

– Ты забыл как это – работать в системе, – сказала Марина почти ласково.

– Я помню лучше, чем хотелось бы, – ответил он. – Там время стреляет очередями. А я стреляю одиночными.

Она улыбнулась. В машине стало легче.

Телефон Марины коротко завибрировал. Сообщение от Лосева: «Лифты: 23:38 – вход Князев на 19-й, 23:41 – выход Анфиса из холла. 01:12 – уч. ключ-карта персонала 2-й раз на 19-й. 03:03 – никого. 04:50 – охрана проверка этажей. Смарт-чайник в пентхаусе: 04:12 кипяток. Увлажнитель: 03:59 вкл, 04:16 выкл». И ещё: «Химики: вода на простынях – хлорирована (город), в лёгких – мягкая (озёрная)».

– Видишь? – Игорь открыл глаза. – Время полюбило наш разговор. 03:59–04:16 – кто-то хотел повысить влажность, чтобы вода выглядела естественно. 04:12 – чайник – фоновая бытовая маскировка, «ночь как ночь». А 01:12 – персонал на этаж – это ключ. Персонал в такую минуту не ездит без причины. Узнай, кто.

– Уже. – Марина писала Лосеву: «Узнать смену, кто брал карту. Камеры коридора 19-го с 00:40 до 01:30. И проверь, кто из персонала носит украшения с буквой L».

– Буквы, – усмехнулся Игорь. – Люди любят маркировать себя. Зачем? Чтобы их нашли. – Он замолчал. – Мне понадобится запись звука из коридора, если есть. Даже без микрофонов – по колебаниям камер. И – доступ в номер. Выключить свет. Послушать стены.

Марина кивнула. Она знала, для чего он просит темноту. Когда свет выключен, время шуршит громче.

Город. Отдел. Выход

– Мы закончим на сегодня, – сказал следователь. – Вызовем вас позже. Без камер, без пресс-служб. Нам важны факты, а не шоу.

– Благодарю, – сказала Ольга. – И напоминаю: любые контакты – через меня.

Они вышли. В коридоре Ольга остановилась, глядя на Анфису пристально, но без любопытства.

– Вы держитесь удивительно. Теперь – два шага. Первый: вы ничего больше не стираете и не выбрасываете из вещей. Второй: вы звоните мне до того, как будете звонить кому бы то ни было.

– Даже мужу? – горько усмехнулась Анфиса.

– Особенно мужу, – сказала Ольга. – Любовь любит разговоры. Следствие – протоколы. Их нужно разделять, чтобы не утонуть.

На улице дождь чуть усилился. Воздух остыл. Пахло мокрым асфальтом – честно и чисто. Анфиса вдохнула и вдруг поняла, что впервые за ночь ей хочется не убегать, а идти туда, где можно сесть и подождать. Она набрала Марины номер. Не для того, чтобы сдаться. Для того, чтобы перестать прятаться.

– Руднева, – коротко.

– Это Анфиса. Я… когда вы будете в городе?

– Через пару часов, – ответила Марина. – Я привезу человека. Он странный. Но он слышит то, чего не слышим мы. – Пауза. – Вы готовы разговаривать по-настоящему?

Анфиса посмотрела на дождевые точки на рукаве и кивнула, хотя это никому не было видно.

– Готова.

– Тогда держите телефон рядом. И – откройте окна дома. Пусть уходит сладость. Это не шутка.

– Я поняла, – сказала Анфиса. И неожиданно улыбнулась – самой себе, впервые с ночи. В её горле зашуршал другой звук. Похожий на бумагу, которую перестали мять.

Шоссе. Возвращение

Их машина вошла в город, как нож в плотное тесто. Игорь открыл окно на ладонь – пустил воздух внутрь. Ветер был влажный, но уже без тины. Белая ночь плавно уступала место серому утру. Река лежала тяжёлой лентой, как металл.

– Ты знаешь, – сказал он негромко, – почему мне нравится этот город?

– Потому что здесь время звучит, как метроном? – предположила Марина.

– Потому что здесь время иногда врёт в открытую, – усмехнулся Игорь. – И его можно поймать за руку. В этом номере – оно врёт. Мы поймаем.

– Игорь, – Марина смотрела на дорогу, – если снова начнёт ломать – обещай, что скажешь.

– Обещаю, – сказал он. – Но сначала – слушаем.

Отель «Астория»

Они вошли не парадно. Служебный вход пах бумагой, стиралкой и хлоркой. На этаже – ковёр, который приглушал шаги, и кондиционеры, которые гудели на одной ноте. Игорь остановился у двери пентхауса, не притрагиваясь.

– Не надо карт, – сказал он. – Дайте тишину.

Охрана и криминалисты замерли. Марина нажала выключатель в общем коридоре – свет упал на пол. Тьма не была полной, белая ночь просачивалась по щелям.

Игорь закрыл глаза. Он положил ладонь на стену – не касаясь, почти. Слушал. Где-то внутри металлически щёлкнуло – как колени старой кровати. По воздуховодам прошла лёгкая дрожь – вентилятор включился на малом. С потолка, в дальнем углу, упала одинокая капля – от кондиционера – и разбилась, как крошечная тарелка.

– Вчера ночью здесь шумели, – сказал он, не открывая глаз. – Но не дрались. Вода была принесена – не влита. Листья – оттуда. Простыня сохла с угла – вот с этого. Значит, перевешивали. Время смерти – раньше 01:00. Остальное – цирк после. – Он открыл глаза. – Я хочу куцый кусок записи камеры, где видно только тьму. И – лог двери соседнего номера. И… – он вдохнул, – дайте мне диффузор. Я послушаю, как он шипел.

– Шипел? – удивился Лосев.

– Любая испарина звучит, – сказал Игорь. – Вопрос – насколько долго.

Марина кивнула. В этом «дайте» было её «верю». Не как религия. Как инструмент.

У подъезда отдела. Дождь

Анфиса стояла под козырьком, глядя на потоки. Рядом Ольга говорила по телефону тихо и сухо – договаривалась о бумагах, о времени, о том, что всё будет не быстро. Анфиса слушала дождь. Он шёл в ритме, который можно было держать. Не как вчерашний хаос. Ей хотелось позвонить Якову. И – не хотелось. Она набрала короткое: «Окна открой». И убрала телефон.

Рядом остановилось такси. Из него вышла Наташа-редактор – с зонтами, с влажной улыбкой, с «я здесь, где ты». Анфиса впервые за сутки позволила кому-то обнять себя – без слов. Запах Наташи – бумага, типографская краска, мята – нейтрализовал остатки сладости. Анфиса не заплакала. Просто вдохнула глубже.

– Ты держишься, – сказала Наташа. – Я привезла тебе смену одежды и бутеры. Из тех, что ты любишь – с яйцом и укропом. Я знаю, что сейчас это единственный способ сказать «я верю тебе».

– Спасибо, – сказала Анфиса. – Знаешь… – Она остановилась. – Я устала от лжи. Хочу сказать правду.

– Скажи её тому, кто не уронит, – ответила Наташа. – И – запиши себе голосом. Вдруг пригодится.

В её словах было что-то из другой профессии, из журналистики: правда – это файл, который нужно сохранить.

Отель. Пентхаус. Тишина

Игорь сидел на полу, прислонившись спиной к стене, закрыв глаза. Это выглядело почти смешно для криминалистики. Но все, кто был в комнате, уже перестали смеяться: воздух вокруг него густел так, как густеет около настроенного инструмента. Он слушал не звуки – паузы между ними. Он считал: «теперь», «теперь», «теперь», укладывая «теперь» на невидимую шкалу ночи.

Он вдруг поднял палец – «тишина». Где-то в вентиляционной шахте шевельнулся воздух. В соседнем номере кто-то прошёл – тихо. На стекле осела новая капля, скатилась, оставив тонкую дорожку. Он отмерил её путь, как секунды.

– Марина, – сказал он наконец, – этот номер закрывали изнутри чужой рукой. Не убийцы. Того, кто боится открытых дверей. Он не умел врать. Он закрывал привычно. Возможно – сотрудник. Это – не решение. Это – ритм. Мы пойдём по нему.

– А Анфиса? – спросила Марина. – Ты думал о ней?

– Она – не в ритме этой комнаты, – сказал Игорь. – Её время споткнулось в другом месте – на лестнице, в аэропорту, на бордюре. Она – параллельная дорожка. Их не надо сшивать. Они пересекутся сами, если мы не будем торопить.

Марина кивнула, наконец позволяя себе вдохнуть полной грудью. В комнате всё ещё пахло водой и сладостью, но в этот запах начал вплетаться другой – прохладный, пустой, как воздух после грозы.

У двери отдела Анфиса написала короткое сообщение: «Готова к разговору. Только без напёрстков». И отправила Марине. Телефон отозвался мягкой вибрацией. В этот момент из кондиционера над её головой упала капля – и разбилась о плитку. Мелочь. Но она услышала – громко.

Город дышал ровно. В отеле слушали тишину. На окраине просыхали берёзы. А человек, который слушает время, уже положил ладонь туда, где ритм сбился. И время, как вода, потекло туда, где его ждали.

Секвенция 2: Охота на призраков

Часть 1: Возвращение изгнанника

«Астория» ночью была похожа на аквариум с приглушённой фильтрацией. На коридоре 19-го – плотный ковёр, тёплый воздух, единая нота кондиционеров. Охрана пригнула головы. Марина коротко кивнула Лосеву – выключить весь «шум» по периметру. Остались токи в стенах, далёкий лифт, шевеление вентиляции.

Игорь не стал входить сразу. Он положил ладонь на дверную панель – не касаясь. Как будто слушал, как она дышит. Потом попросил:

– Свет – в коридоре в ноль. Внутри – тоже. Оставьте белую ночь одной щелью.

Комната стала полутональной. В этой серой тишине даже стекло окна казалось живым. Игорь присел на корточки у самой щели, где шёлковая портьера едва касалась подоконника. У Марининого локтя мягко щёлкнуло – Игорь завёл карманный метроном, поставив на 60. Он не смотрел, просто дал секундам течь, как чёрной воде.

– Диффузор, – попросил он. – И увлажнитель – сюда.

Лосев осторожно поставил их возле кровати. Томский поднёс диффузор к щели света, не включая, и вдохнул:

– Ваниль и сандал – на глицерине, – сказал он ровно. – Глицерин долго висит. По стене полз – видите? – Он указал на матовую дорожку, едва заметную под углом. – Это не запах комнаты. Это маска.

С простыни сползла застывшая капля – колышущаяся лупа серых оттенков – и упала в тишину. Игорь поднял взгляд:

– Простынь сушили на весу. Не здесь, – он провёл пальцами вдоль кромки. – Видите сетчатую тень? Как ромбы, призрачные. Это отпечаток. Её перевешивали через сетку, когда она была влажной. Иначе рисунка не было бы. Сетка не мебельная. Либо лодочная, либо сушильная в прачечной, но слишком крупная для гостиничной.

– То есть простыню выносили, – Марина отметила. – А потом вернули.

– И вернули уже с городской водой, – отозвался Игорь. – Озёрную оставили там, где её не видно. Внутри.

Он сел на пол рядом с кроватью, как школьник, и прислушался к своей же тишине. За стеной тонко «хм-м» – лифт проходил мимо. На 01:12 он не остановился – это было слышно в тупике шахты, как срыв ноты. Но запись говорила – карта персонала. Значит, лифт не «говорил» правды. Значит, ходили пешком.

– Лестница, – сказал он, не открывая глаз. – 01:12 – карта только открыла доступ. Подъём – ногами. Время – больше двух минут. Сумка – тяжёлая.

– Сумка? – переспросил Лосев.

– Слышите? – Игорь указал на ковёр у порога. Там, в ворсе, на уровне взгляда – ничего. На уровне слуха – промятость, которая «звук» шагает шире, чем нога. Он постучал пальцем по латунному порожку – на третьем касании в щель между порогом и ковром высыпалась пыль с едва зеленоватым отблеском. – Не пыль, – уточнил он. – Тона нет. Песок. С глиной. Город такого не даёт. Лес – да.

Марина наклонилась. Зелёный был почти воображаемым – как идея о нём.

– Служебная тележка? – осторожно.

– Нет. Плечо. Что-то мягкое, что сменило форму в проходе. Тележки шумят по-другому. И – тележку видели бы все.

Игорь встал. Подошёл к окну и кончиком ногтя провёл по стеклу – там, где вниз ползла высохшая дорожка капли. На свет вышел еле заметный матовый след от липких паров. Он считал в уме, пошатывая метроном:

– Температура в номере была ниже ночью. После – увлажнитель. След – от 04-х часов назад. Дорожка на стекле – от капли кондиционера – свежая. Но на шёлке – отстоявшаяся, стекала раньше. Значит, кто-то «долил» влажность, чтобы обмануть ощущение утренней сырости. Не обманул.

Он взял увлажнитель, аккуратно перевернул картридж. С фильтра стекла прозрачная жидкость с тонким сладким хвостиком.

– Плескали не воду, а «микс», – пробормотал. – Чтобы пахло «чисто».

Лосев подключил ноутбук. На экране – логи: 03:59 – вкл, 04:16 – выкл. 04:12 – чайник. На 01:12 – карта «персонал».

– Карта оформлена на Л…, – сказал он и замолчал, ловя взгляд Марины. – Вы просили букву. Есть. Фамилия короткая.

Марина только кивнула: «позже». Они не решали – они собирали ритм.

– Дайте мне две вещи, – попросил Игорь. – Записи с камер коридора – даже «чёрные», без людей, – я послушаю дрожь матрицы, там слышно, когда дверь открывали резко. И – пустой бокал из комнатного бара.

– Зачем бокал? – удивился Лосев.

– Испарение, – ответил Игорь. – На стенках остаётся линия прилива. По ней можно понять, как долго в нём стояла вода. Если в бокале была озёрная – она уйдёт иначе, чем хлорированная. У солёной – своя песня. У мягкой – своя.

Он говорил спокойно, без фокусов. Но в комнате от этого становилось как-то плотнее – будто призрак, которого они охотились, был не человек, а неправильное течение секунд.

Коридор вдохнул. Где-то в шахте сорвался кабель – просто нормальный звук, но Марина заметила, как Игорь чуть улыбнулся краем рта: время, похоже, переставало кричать и начинало говорить.

Город. «Правда и цена»

Комната для «разговора без протокола» была обычной: две чашки, окно приоткрыто, хлорка из коридора проветрилась. Ольга Ветрова сидела рядом, как тихой стеной. Марина напротив, без записей и без диктофона – на столе только телефон, экран вниз.

– Мы будем говорить так, – сразу сказала Марина. – Любая деталь – не вредит, если она – правда. Любая выдумка – ломает ритм. Мне сейчас важнее ритм, чем красивые версии.

Анфиса кивнула. Она держала в руках свой телефон, как предмет, которым можно порезаться – аккуратно.

– Я не поехала домой сразу, – сказала она. Голос был сухой, но в нём исчезла вчерашняя стеклянность. – Меня вывернуло от… – она поискала слово, – от сахара. В этом номере всё было сладким. Я вызвала машину и попросила «куда угодно». Водитель сказал: «Аэропорт?» Я сказала: «Аэропорт».

Ольга положила пальцы на стол – это был её метроном. Ровные такты: «продолжайте».

– Там пусто ночью, – продолжила Анфиса. – Я сидела на втором, где видно линии контроля. Я слушала объявления. В этот момент я поняла, что хочу, чтобы кто-то, человеческий голос, говорил что-то простое. Мой телефон даёт историю – я могу отдать. – Она разблокировала, открыла заметки и аудио. – Я записала себе. Чтобы не сойти с ума. – Она нажала «воспроизвести».

В динамике прозвучала тёплая женская дикция: «Уважаемые пассажиры, идёт посадка на рейс… Выход номер двадцать один». Шум тележки. Отдалённый смех. Время файла – 00:54.

– Я поехала обратно в 01:20. До подъезда дошла в 01:50. Потом сидела в машине ещё минут пятнадцать. Домой поднялась после двух. Он… – она замялась, – он спал.

– Кот? – мягко спросила Марина, и Анфиса не сразу поняла, о ком речь, но рассмеялась безрадостно:

– Да. И кот тоже. – Она подняла глаза. – Я не звонила Якову, потому что боялась, что начну оправдываться. А я… – она выдохнула, – я устала от оправданий.

Ольга едва заметно кивнула Марине: фактические опоры есть – время файла, дорога. Марина приняла:

– Мне достаточно. А теперь – одна деталь. До «Астории». Вы же не боитесь воды вообще. Но в тот вечер вы её боялись. Почему?

Анфиса задумалась. Посмотрела в окно. Дождь ещё висел крошечными иглами в воздухе – не падая, а как будто примеряясь.

– Меня в детстве почти утянуло, – сказала она наконец. – На Вуоксе. Я тогда услышала, как вода звучит, когда тянет вниз. Как будто метроном в животе. С тех пор – если пахнет тиной – у меня в горле становится тесно. В «Астории» пахло чужой водой. Не той, которой моют стаканы. А той, в которой сидит зрение. – Она улыбнулась криво. – Звучит бредово.

– Для этого человека, – Марина кивнула в сторону окна, туда, где условно стоял Игорь, – это идеальное предложение. Он слышит так же.

Телефон Марины завибрировал. Сообщение от Лосева: «Прачечная: на валу сушильного стола – остатки волокна с сетчатой фактурой. Не стандартная для отеля сетка: нестандартный ремонт? Нашли в подсобке старую рыбацкую сеть, засунутую под тюки. На узле – подвеска с буквой L. Камеры: 00:47 и 01:24 – уборщица проходит с мягкой сумкой по лестнице». Фото – крупный план: тонкий бычий шнурок, на нём недорогая литая буква, припавшая пылью.

Марина подняла взгляд на Анфису:

– Вы знали кого-нибудь из персонала – с буквой L?

– У… – Анфиса задумалась. – У бармена была серёжка-«L», но он парень. И Лика, админ ночи, носила кулон. Блестящий. Но он у неё – без буквы.

– Спасибо, – сказала Марина. – Этого достаточно на сейчас.

Ольга закрыла папку:

– Мы готовы дать вещи на проверку. И – прошу: никаких утечек. Ни слова в прессу.

– Ни слова, – сказала Марина. – Мне нужен живой ритм, а не шоу.

За окном, будто отреагировав, дождь на секунду ушёл в сторону – и снова вернулся. В этом биении было небо, а не чьи-то манипуляции. Это успокаивало.

«Астория». Поздняя ночь

Игорь сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Перед ним – бокал из мини-бара, на стекле – две линии прилива. Нижняя – ровная, как дорожка от хлорированной воды. Верхняя – неровная, с тонким кружевом минеральных остатков.

– Кто-то наполнял дважды, – произнёс он. – Смешивал реальность с декорацией. В первый раз – мягкая, как озеро. Во второй – водопровод. Между ними – не меньше часа. – Он помолчал. – И ещё. – Он взглянул на потолок. – Здесь пели.

Лосев фыркнул.

– Вентилятор, – пояснил Игорь. – Но он тянул мелодию. Кто-то включал на малой и слушал, как шум «поёт». Люди так делают, когда ждут.

– Кого? – спросила Марина.

– Время, – ответил он. – Или шаги.

Он поднялся. Взял из рук криминалиста чёрный прямоугольник – карту доступа с буквой оттертой, но читаемой. На ногте Игоря мелькнула капля света. Он посмотрел на неё, как на комара на стекле.

– Хватит на сегодня, – сказал он. – Призрак здесь не исчез. Он просто сменил маску. Завтра он сам выйдет – ему надо будет ещё раз «подправить» твою реальность, Марина. А мы – послушаем, как он делает шаг.

Марина, выходя, поймала своё отражение в тёмном стекле коридора и впервые за сутки обрадовалась, что не видит ничего: ночь превратила её в тень, и тень могла проскользнуть там, где люди спотыкаются.

Часть 2: Охота на любовницу

Игорь Томский вернулся в город так же, как уехал – призраком. Но если в псковских лесах он был призраком прошлого, то здесь, в гудящем улье особого отдела, он стал призраком порядка. Он сбрил бороду, переоделся в строгий тёмный костюм и заперся в том самом кабинете, который год стоял опечатанным. На огромную стеклянную доску, заменявшую ему и монитор, и блокнот, он тут же начал переносить факты.

Время смерти. Время приезда Анфисы. Время звонка портье. Каждое событие, каждая деталь получала свою отметку на временной шкале. Он работал, как часовщик, собирающий сложнейший механизм. И в этом механизме не было места для «невозможного».

– Водоросли – артефакт. Контаминация. Ошибка эксперта. Что угодно, – отрезал он на совещании, не глядя на Марину. Его палец скользил по стеклу, обводя два имени: «Анфиса» и «Яков». – Мистическая шелуха нас не интересует. Мы имеем факт: двое лгут. Грубо и согласованно. Почему? Потому что им есть что скрывать. Классика. Муж узнал об измене и убил любовника. Жена, вернувшись, застала его на месте преступления. Или наоборот. Она убила, потому что Князев решил её бросить, а муж теперь покрывает. Вариантов – масса. Все они – человеческие.

Он игнорировал всё, что не укладывалось в его систему. Запертая дверь? Значит, мы не знаем, как её открыли. Вода в лёгких? Значит, мы не знаем, как её туда доставили. Для него это были не тайны, а лишь неизвестные переменные в простом уравнении.

– Они оба напуганы, – возразила Лиза Германова, профайлер отдела. – Яков лжёт из страха потерять жену, а она – из страха перед нами. Это ложь отчаяния, а не сокрытия.

– Страх – это рычаг, – холодно парировал Томский. Его взгляд был абсолютно отстранённым. Он смотрел на людей, как на набор импульсов и реакций. – Начнём с неё. Она – слабое звено. Она только что потеряла всё: любовника, деньги, доверие мужа. Она в эпицентре личного апокалипсиса. Её нужно дожать.

Он затребовал биллинги телефонов, данные такси, записи с камер всего квартала. На стекло легли новые линии и вехи, как струны на инструмент. Лёгкий свист маркера стал дневной музыкой кабинета.

Расхождение в десять минут между звонком Анфисы портье и её появлением на камерах у дома. Необъяснимый крюк, который сделало её такси по дороге из аэропорта – с выездом на набережную там, где нет смысла ехать, если ты спешишь домой. Звонок Якова на неизвестный номер сразу после ухода следователей – номер без владельца, купленный на паспорт, который не числился ни в одной базе. Каждая нестыковка была крошечной трещиной в их стене лжи. Томский обводил их красным.

– По ней – наружка, – коротко бросил он Марине. – По нему – отработка окружения. И найдите мне этого «мертвого абонента». Он где-то рядом, по сотам прыгает.

Марина кивнула. Её работа не требовала слов. Она ушла в свою сетку координат, меток и временных окон, как пловец – в воду с нужной температурой.

Анфиса жила на седьмом этаже новостройки с хромированными поручнями и датчиками движения, в квартире, где запахи были честными: кофе, стиральный порошок, косметика. Вечером её дверь открылась медленно, будто она держала воздух за ручку.

– Анфиса Яковлева? – участливо сказала Лиза, показывая удостоверение. – Мы ненадолго.

Лицо Анфисы было не из тех, что становятся «любовницами» на картинках. Не демонстративная красота, а тонкая, уязвимая. Светлые волосы, собранные резинкой, тонкая кость, большие усталые глаза. Она, казалось, всё время слушала – не людей, а шум дома.

– Чай? – спросила она автоматически.

– Не беспокойтесь, – ответила Лиза. – Две-три формальности.

Томский вошёл без шума, но заполнил пространство. Он сел к столу так, как садятся хозяева. Рядом Лиза достала блокнот, положила ручку поперёк, чтобы Анфиса видела: никакой «протоколизации», только разговор.

– Анфиса, – начал Томский нейтрально, – крюк вашего такси к воде. Зачем?

Уголки губ Анфисы дрогнули. Она подготовила ответы – Лиза увидела это. Ответы, как аптечные таблетки, выложенные заранее.

– Водитель перепутал съезд, – сказала она. – Он был молодой. Я не сразу заметила.

– На записи вы склоняетесь вперёд и показываете, куда ехать, – не меняя интонации, продолжил Томский. – И водитель кивает. Это не похоже на «перепутал».

Анфиса сделала маленький вдох. На столе кружка оставила мокрый след – круглую лужицу, которая не спешила сохнуть.

– Я… хотела позвонить. Там связь лучше, – нашлась она. – Я пыталась дозвониться Ярославу. Его телефон молчал. Я… – её голос стал тоньше. – Я паниковала, когда портье сказал, что в квартире полиция.

Томский положил на стол фото из камеры: такси у парапета, лицо Анфисы в полоборота. В руке – телефон, второй рукой она тянется к окну. На стекле – блик воды.

– Зачем вы открывали окно? – спросил он. – Октябрь. Ненастье.

Она молчала. В комнате пахло тёплым пластиком ноутбука и чем-то цветочным – дешёвый парфюм, сладкий, как формальность.

– Я… меня укачивает, – сказала она слишком быстро.

– Хорошо, – кивнул Томский. – Тогда второй момент. Десять минут между звонком портье и вашим появлением у дома. Для вашего маршрута – это долго. Где вы были?

– Уже сказала. У набережной. Там связь…

– Вы же уже позвонили портье, – мягко напомнила Лиза. – Зачем связь?

Анфиса посмотрела на неё, как на человека, который может понять. Этот взгляд у женщин бывает один-два раза в жизни – когда они выбирают, кому открываться.

– Я не… – она запнулась. – Я хотела… – и перешла на шёпот: – Я хотела выкинуть… записку. – Она опустила глаза. – Глупость. Он оставил мне записку в аэропорту. Я не хотела, чтобы её нашли.

– Предъявите записку, – безжизненно сказал Томский.

– Я выбросила.

– В какую урну?

– Я не помню.

Томский откинулся, глядя на потолок, будто там была ещё одна доска.

– Ещё раз. Модель. Вы прилетаете. Такси делает «случайный» крюк к воде. Вы опускаете стекло. Что-то выбрасываете. Потом едете домой, где уже полиция. У вас в сумке – что?

– Ничего. Обычные вещи.

Марина, стоявшая у кухни и молча листавшая глазами полки, посмотрела на Лизу. Лиза кивнула: пора.

– Мы изымем ваш чемодан на экспертизу, – сказал Томский. – И обувь, в которой вы были.

Анфиса на секунду закрыла глаза. Это было не согласие – попытка убрать себя из комнаты.

– Я не убивала его, – сказала она без надрыва. Просто факт. – Я… хотела, чтобы он… – она не договорила.

– Чтобы он развёлся? – помог Томский.

– Чтобы он принял решение, – тихо ответила она. – Он был… мягкий. Слишком мягкий для своих денег.

Томский пожал плечами. Ему было всё равно, каким был Князев. Ему нужны были векторы.

– Муж, – сменил он тему. – Сразу после нашего ухода – звонок на «одноразовый» номер. Кто на том конце?

Анфиса дернулась. Она не знала. Это было видно. Её страх был чистый, не подготовленный.

– Я… не знаю. Мы поругались. Он ушёл на кухню. Он всегда уходит на кухню, когда ему страшно. Там у него привычка – смотреть в окно. Он говорил с кем-то очень тихо. Потом сказал, что всё будет хорошо. А потом… стал собирать мои вещи. – Последнее слово укололо её самой. – Я ночевала у подруги.

Марина записала: «Кухня. Окно. Привычка. Тихий голос».

– Имя подруги, адрес, – коротко.

Анфиса ответила. Голос её стал тусклым, как мокрая бумага.

Наружка сняла её на следующий день по пути на работу: маленький салон в арке, где сушат чужие волосы, где пахнет лаком и горячим воздухом фенов. Она шла быстро, сутулясь, не оглядываясь. В обед – короткая прогулка к киоску, пластиковый стакан кофе, две остановки до набережной и обратно. Она не играла в шпионов. Она просто пыталась жить в городе, который стал ей чужим за два дня.

В это время Марина гоняла камеры. На картинке – ночная набережная, мокрый камень, жёлтые пятна света. Такси Анфисы, остановка. Вторая камера – далеко, но видно, как из окна что-то летит – маленькое, как пачка салфеток, и исчезает в темноте. Увеличить было невозможно – пиксели расползались, как чай по сахарному кубику.

– Метка времени совпадает, – сказала Марина. – В урнах пусто. У борта – чисто. Если выбросила – в воду.

– Любая записка – плывёт и липнет к берегу, – отрезал Томский. – Ничего не нашли – значит, ничего важного там не было. – Он ткнул в стекло теми же двумя именами. – Возвращаемся к ним. Ломаем ей «я не помню», ему – «я не знаю».

Анфису вызвали ещё раз. На этот раз – в отдел, в комнату с бледными стенами, столом, четырьмя стульями и вентиляцией, дующей в спину. Так воздух делали холоднее. Так слова ползали медленнее.

– Сядьте, – сказал Томский. – Воды?

– Нет, спасибо.

Он не сел. Он прошёлся вокруг стола, как вокруг животного.

– Мы нашли у вас на каблуке налёт солей, – сообщил он без эмоций. – Состав не уникальный, но интересный. Похоже на морскую соль, но не с берега. Система очищения. Бассейн.

Анфиса подняла глаза. Этот удар был случайным. Они снимали её обувь, потому что так положено. Но вода всё равно пришла.

– Я… плакала у подруги, – сказала она. – Она живёт в доме с бассейном. Мы спустились ночью. Я ходила по бортику. Я не плавала. Я… – она замялась. – Я смотрела на воду.

– Адрес подруги у нас есть, – напомнила Марина. – Мы проверим.

Лиза заметила: у Анфисы ладони обожжены химией. Не «бассейновой», а бытовой – дешёвые чистящие, которыми моют кухню, когда пытаются отмыть от себя запах чужого. У неё полоска на пальце – не от кольца, а от резинки. Она человек, который всё фиксирует, чтобы не распасться.

– Анфиса, – тихо сказала Лиза, – когда вы узнали, что он мёртв, вы сделали что-то автоматическое. Что?

– Я… пошла в душ, – ответила она после паузы. – Я всегда иду в душ, когда… – Она не нашла слова. – Когда не могу дышать. Я стояла под водой. Долго.

Томский записал: «Душ». Поставил точку, как кирпич.

– Вернёмся к мужу, – снова повернул он винт. – Этот номер. Мы его нашли. Он активировался рядом с промышленной зоной. За последние три дня – пять звонков. Контакт – «Лика». – Он посмотрел на Анфису. – Кто это?

Анфиса покачала головой. Искренне. Её искренность раздражала Томского тем, что была бесполезна.

– Вы поругались – из-за чего? – спросила Лиза.

– Из-за правды, – сказала Анфиса. – Он сказал, что всегда знал. Про меня и Ярослава. И что теперь я должна «искупить». Он любит такие слова.

– «Искупить» – чем? – спросил Томский.

– Молчанием, – ответила она. – И тем, чтобы уйти. – Она посмотрела на Лизу, как на окно. – Я ушла.

Вечером того же дня наружка сняла Якова у подъезда дома, где он никогда раньше не бывал. Глухая арка, в глубине – железная дверь с табличкой «Сервис». На дверях – расписание, выцветшая наклейка с каплей воды. Он вошёл и вышел через семь минут. По дорожке он шёл быстро, держа телефон у уха. Его лицо было как у человека, у которого лопнула струна.

– Пряжка, дом двадцать, – сказала Марина, глядя на карту. – Промзона, прачечные, сервисные. Наш номер активировался там. «Лика» – может быть имя. Может быть – марка. Может быть – ничто.

– Ничто – нас устраивает, – сказал Томский. – Ничто легче поймать, чем что-то. – Он сел за свою доску, провёл жирную линию «Яков – Пряжка». – Утром поставим точку на входе. Посмотрим, кто такая ваша «Лика».

Он шёл к своей цели прямой дорогой и называл это «охотой». Он не поднимал голос, не давил словами «совесть», «любовь», «предательство». Он давил ритмом: приход-уход, вопрос-пауза, факт-факт. Так животных загоняют в узкий коридор. Так люди сдаются.

Анфиса не сдалась. Не потому, что была сильной. Потому, что её ложь была не про защиту себя, а про защиту того, что у неё ещё оставалось – маленького, никому не нужного кусочка достоинства, который нельзя предъявить в качестве вещественного доказательства.

– Она не про схему, – тихо сказала Лиза вечером, когда кабинет пустел. – Её «нет» – это не про сокрытие трупа. Это про стыд. Там бессмысленно ломать.

Томский пожал плечами. Для него стыд – не инструмент, а помеха.

– Хорошо. Сегодня – «любовница». Завтра – «вдова», – сказал он, щёлкнув колпачком маркера. – Вы поедете к ней. Вы умеете смотреть в зеркальные поверхности, Лиза. Посмотрим, что вернётся.

Он выключил свет. Стеклянная доска погасла, но линии на ней остались – зрачком памяти.

Ночь пахла мокрым асфальтом и белизной – город мылся после дня. На Пряжке шумел насос, выдавливая воду из чьих-то рубашек. Где-то в глубине металлические корзины катились по плитке, позвякивая – звук работы, которую не видно. Марина поставила точку на карте: «Сервис. Вход для персонала. Лика?»

Утром она будет там. И увидит женщину – не картинку, а руки: влажные, в микротрещинах, пахнущие солью без моря. Но это будет позже. Сейчас Томский менял добычу.

– Вдова в Репино, – сказал он в дверях. – Контакт мягкий. Никакой показухи. Вы – бедная родственница аналитики. – Он кивнул Лизе. – Возьмите шум. И верните мне факты.

Лиза кивнула. Её работа начиналась там, где у других заканчивалась: в идеальной тишине.

Она вышла на улицу. Воздух был плотным и сырым, как ватник. На телефоне экран мигнул – сообщение от Марины: «В прачечной – «Лика». Возможно, это имя. Возьму на глаз». Лиза ответила: «Возьми. Я – к Нарциссу». Она сама улыбнулась этому слову, даже не понимая, откуда оно пришло. Скоро поймёт.

На следующий день дорога в Репино тянулась узкой серой лентой, и дом, который не дом, а мавзолей, уже ждал её, как пустой зал ждёт репетицию. Вода за стеклом была ровной, как дыхание человека, который им управляет. И это дыхание было не о скорби. Оно было о форме.

Часть 3: Идеальная скорбь

Особняк Князевых в Репино был не домом, а мавзолеем. Огромный, холодный, из стекла и карельского гранита, он нависал над пустынным пляжем Финского залива, как застывшая волна. Плиты фасада ловили серый свет неба и отражали его обратно, без тепла. Внутри царила идеальная, выверенная тишина, нарушаемая лишь шёпотом кондиционеров и далёким криком чаек, как будто море не имело права приблизиться.

Лиза Германова, привыкшая к запахам подъездов, к скрипу дешёвых дверей, к человеческим шумам – вздохам, кашлям, забытым чашкам с остывшим чаем – чувствовала себя здесь чужеродным элементом. Её недорогой костюм, блокнот с простыми бумажными листами и чёрный диктофон казались неуместными в этом храме денег и власти. Даже ногти на её руках казались слишком живыми на фоне идеальных поверхностей, где не было ни пылинки, ни случайной царапины.

Дверь открыл мужчина в сером, лет пятидесяти, с выцветшими глазами человека, который научился быть невидимым. На лацкане – незаметная булавка с инициалами «AK». Он представился: Ефграф, управляющий. Его губы произнесли: «Прошу», – а взгляд прошёл поверх Лизы, как по пустому месту: привык к курьерам, к разнорабочим, к тем, кто приходит и уходит, не оставляя следов.

Они прошли вдоль световой галереи с неизменно ровным светом. На стене – чёрно-белые фотографии моря, снятого в шторм и в штиль. Волны на снимках были остановлены в идеальной форме, как мускулы под кожей. Ни одной человеческой фигуры. Только вода, только форма. Лиза отметила мысленно: предметы, которые не спорят с хозяйкой.

Гостиная открывалась на залив панорамным стеклом от пола до потолка. На низком столике из тёмного дерева лежала одна книга в кожаном переплёте – Овидий. Метаморфозы. Закладка торчала из главы о Нарциссе. Рядом – тонкая белая свеща без потёков воска. Её не зажигали. Её держали для композиции.

Ариадна Князева вошла так, как входят на сцену: без паузы и без суеты, чтобы момент «появления» казался естественным. Высокая, с осанкой балерины; жемчужно-серое шёлковое платье было так точно подобрано к тусклому свету дня, что казалось – оно соткано из тумана. Фарфоровая кожа, тонкий профиль, гладко зачёсанные тёмные волосы. На руках – ничего. Ни колец, ни браслетов. Голые запястья – чистый жест контроля: ничто не «удавит», ничто не «зазвенит» лишним.

– Спасибо, что пришли, – её голос был тихим, мелодичным, с едва заметной хрипотцой, как у оперной дивы после сложной арии. – Прошу простить за обстановку. Я пока не в силах что-либо менять.

Она говорила всё правильно. Каждое слово, каждый взгляд стояли на своих местах. Лиза отметила паузы – заведённые, не найденные. Это не были те паузы, что рождаются, когда горло сжимает и воздух становится вязким. Это были паузы режиссуры: на вдох, на взгляд в окно, на сжатые пальцы. Учебник по психологии горя в живом исполнении.

– Позвольте, – тихо сказала Лиза. – Я ненадолго. Мне нужно задать несколько вопросов. Формальных.

– Формальности – лучшая защита от случайностей, – мягко отозвалась Ариадна. – Слушаю вас.

Ефграф вышел так, как уходят тени. Дверь закрылась бесшумно, будто сама научилась не мешать.

Лиза задавала стандартные вопросы: о последнем дне, о его настроении, о врагах, о планах. Ариадна отвечала так же безупречно. Она помнила, какой галстук он выбрал утром, и действительно ли он был небесно-голубой, а не лазурный. Помнила, что он отказался от завтрака («Он всегда так, когда нервничает»). Помнила его последнюю фразу по телефону: «Вечером буду поздно, не жди». Всё было выверено.

И всё было ложью.

Это не значит – каждое слово. Ложью был сам факт идеальности. Лиза тоже умела раскладывать память по полочкам. Но живая память всегда хрустит, как хлеб. В ней неизбежно есть крошки. Здесь крошек не было. Даже то, как Ариадна держала руки – запястья на подлокотниках кресла, пальцы легко согнуты – было правильно. Взгляд – прямой и ясный. Ни единой попытки уйти в сторону, ни единой бессмысленной подробности, ни одной «лишней» эмоции. Скорбь – как постановочная музыка, где все ноты на месте и ни одна не фальшивит.

«Она не скорбит, – поняла Лиза с ледяной ясностью. – Она играет роль женщины, которая идеально играет роль скорбящей вдовы».

– Он любил воду, – сказала вдруг Ариадна, когда Лиза уже привыкла к ритуалу. – Это, наверное, ирония. Он часто говорил: «Вода – единственное, что умеет держать форму без усилия». – Она улыбнулась почти незаметно. – К счастью, у людей есть сила.

Лиза приподняла бровь. «Фраза-ложка». Её положили в тарелку, чтобы блеснула. Не для Лизы – для себя.

– Скажите, – мягко спросила она, – у вас есть бассейн?

– Есть, – призналась Ариадна, как признаются в мелочи. – Внизу. Но это сейчас неважно.

– Всё важно, – ответила Лиза. – Мы учимся видеть событие по его краям.

Ариадна задумчиво посмотрела в окно. За стеклом проливался серый свет. Чайки делали круги, как выгоревшие на бумаге зрачки. Финский залив лежал неподвижно, как полотнище свинца. Если прислушаться, можно было уловить лёгкий треск – дом дышал, расширяясь и сжимаясь от изменения температуры, как живой организм, который научили молчать.

Ефграф вернулся с чаем: фарфор тонкий, белый, в чашках бесшумно дрожала едва заметная рябь – кондиционер менял режим. Запах – жасмин, чуть холодный, как запах новых книг. Лиза, прежде чем взять чашку, посмотрела на блюдце. На нём не было ни одной капли. Ефграф принадлежал к тем, кто знал, как наливать, чтобы поверхность оставалась плоской.

– Враги? – повторила Лиза. – Вы говорили, у него были. Или недоброжелатели. Этого достаточно.

– Всемогущество вызывает зависть, – сказала Ариадна без тени пафоса, как будто цитировала старую записную книжку. – Это правда. Но Ярослав умел договариваться. Он всегда умел. – Она чуть склонила голову, как кошка, ловящая отражение. – Вы правда думаете, что кто-то осмелился бы сделать это в городе, где каждое движение записано?

«Слово «осмелился» – не случайно», отметила Лиза. Это слово из семантического ряда власти. Оно замещает «решился», «решил», «сделал». Оно о том, кто имеет право. Ариадна мысленно распределяла права. Даже сейчас.

Лиза решила сделать то, что делала редко – поцарапать зеркало. Это требовало тонкости. Она не могла позволить себе грубость Томского: страх – рычаг. Для Ариадны страх не рычаг, страх – кость без мяса. Её рычаг – тщеславие.

– Позвольте одну вещь, – сказала Лиза. – Она касается не дела, а… вашего портрета. Вчера вечером, в новостях, показали вас в холле одной больницы. Вы в чёрном, волосы собраны, лицо без макияжа. Это было… очень сильно.

Ариадна не моргнула. Но в глубине зрачков что-то дрогнуло. Это был не стыд и не раздражение. Это была радость. Её отметили. Её увидели такой, какой она хотела быть увиденной.

– Это не я, – сказала она ровно. – Я не выходила. – И тут же, на полслова позже: – Но я понимаю, почему это так выглядело.

Лиза кивнула. «Поняла». Записала это «поняла» в тетрадке – не чернилами, а памятью. «Она признаёт постановку даже там, где её не было».

– У меня ещё два вопроса, – тихо сказала Лиза. – Первый – о вашем распорядке. Кто был с вами в ночи? Не по именам. По функциям.

– Ефграф, – без паузы. – Дом всегда должен иметь глаза. Горничная Тамара. Она не спала – у неё малыш и бессонница. Медсестра – я иногда приглашаю её ночевать, у меня проблемы со спиной. – Она улыбнулась левой половиной губ. – Старость. И – охрана. Охрана всегда.

– Второй – не о вас, – сказала Лиза. – О нём. Вы когда-нибудь ловили его на лжи?

Пауза была короткой, и Ариадна заполнила её улыбкой. Не для Лизы – для себя.

– Мы все иногда лжём, – ответила она. – Чтобы мир не стал громче, чем можно выдержать.

Лиза почувствовала сухой сквозняк от вентиляции – пахнуло хлоркой, слабым хвостом, который редко замечают те, кто живёт в доме. Бассейн. Ни одна вода в этом доме не пахла морем. Только дом пах собой.

– Можно? – спросила Лиза и, не дожидаясь разрешения, встала. Подошла к фотографиям на стене. Одна была странной: море в тумане, горизонт почти стёрт, и на поверхности – крошечная рябь, еле заметная. Рядом – зеркало, прямоугольник, который отличался от стекла окна только тем, что в нём отражалась гостиная. Лиза подошла ближе, глянула, как в лунку. Её собственное лицо вернулось ей, умноженное на бесконечность – зеркалом в зеркале. Она резко отступила на шаг, чтобы не дать дому проглотить свой контур.

– Вы цените порядок, – сказала она, глядя не на Ариадну, а на своё отражение. – И отсутствие случайностей. Но смерть – всегда случайность. Даже если она – запланирована.

– Вы хотите сказать, – ответила Ариадна, – что есть люди, которые планируют жизнь под смерть? – Она чуть откинулась, как бы снимая с плеч невидимый плед. – Это грустно. Но, возможно, вы правы.

Их разговор шёл, как партия камерной музыки. Одна тема, другая, тонкая вариация, возвращение к мотиву «вода – форма». Лиза старательно была «бедной родственницей от аналитики»: больше слушала, чем говорила. Но на уровне тела она устала. Бездонная тишина изматывает. В тишине слышишь собственный пульс, как стук насоса в пустом доме.

– Мне очень жаль, что вам приходится через это проходить, – сказала Лиза на прощание, пряча диктофон. Она не предлагала помощь. Она не предлагала надежду. Её слова были формулой, за которой стоял смысл: «Я вижу вас».

– Такова жизнь, – ответила Ариадна, и на её губах на долю секунды промелькнула тень улыбки. Улыбки не скорби, а превосходства. – Одни тонут, другие – учатся плавать.

Лиза отметила: «тонут» и «учатся» – не в одном времени. Одни – сейчас. Другие – когда-то. Ариадна относится ко «вторым». И относится с облегчением.

Когда за Лизой закрылась тяжёлая дубовая дверь, она не сразу вышла на улицу. В коридоре пахло полиролью, лимоном и чем-то аптечным. Она подняла голову – потолок был отражающим, охранная камера смыкала зрачок. Она осталась под камерой на пару секунд, ровно столько, чтобы выглядеть уставшей, а не любопытной. Потом пошла к лестнице.

На лестнице по белому ковролину не слышно было шагов. Но перила отзывались еле слышным металлическим «ммм», когда на них ложилась ладонь. 310 – прошептало её внутреннее ухо. Весь город теперь казался ей инструментом.

Ефграф появился, как может появиться только тот, кто уже здесь.

– Вам помочь? – нейтрально.

– Нет, спасибо, – сказала Лиза. – Хотя… одна вещь. Вода в доме – на отдельной системе?

Он кивнул, не уточняя: он привык к техническим вопросам.

– Хозяйка не любит запахов. Мы ставили новые фильтры. Бассейн – соль, без хлора. Прачечная – отдельный контур. Сервис из города не заходит – у нас всё своё.

– Конечно, – сказала Лиза и улыбнулась так, чтобы он не запомнил её улыбку. – Мне всегда казалось, что у вас всё своё.

Он отвёл взгляд. Это «всё своё» – похвала и обвинение одновременно.

На улице ветер с залива ударил в лицо. Он пах железом и мокрым песком. Машина Лизы стояла там, где просили не ставить – знак «Только для» светился пустым. Она прислонилась плечом к стеклу, достала блокнот, написала на первом же чистом листе: «Hypothesis: Narcissus watching his own reflection in a coffin lid». И русским ниже: «Нарцисс, любующийся своим отражением в крышке гроба».

Она постояла ещё минуту. Вдалеке лодка полоснула серое полотно воды. Лиза подумала о том, что в некоторых домах скорбь похожа на влажную подложку под дорогим ковром: она есть, но её скрывают от глаз и не дают ей пахнуть. А ещё – о том, что идеальная тишина всегда требует акустика. Кто-то должен настраивать её каждый день. Этот кто-то будет ошибаться. И это – шанс.

Она села в машину, включила печку на «тёплый», чтобы выгнать из лёгких холод. Телефон мягко вибрировал на сиденье – сообщение от Марины: «Как она?» Лиза отправила: «Безупречна. Слишком». И, не дожидаясь ответа, добавила второе: «В доме – соль. Без запахов. Прачечная – своя. Доступ – закрыт. Но тишина – открыта».

Через двадцать минут они встретились в кафетерии возле отдела – том самом, где пахло пережаренным кофе и где всегда была неудачная музыка. Марина слушала, не перебивая. Её пальцы постукивали по бумажному стаканчику в ровном ритме – метроном для усталых.

– Она держит горизонт, – закончила Лиза. – И держит кадр. Выложена на сто процентов. Она… – Лиза искала слово, которое не будет «сильной», «умной», «красивой». – Она режиссёр. Не актриса. Это опаснее.

– И всё же, – тихо сказала Марина, – в каждой постановке есть кто-то, кто таскает декорации. Там легче ошибиться, чем на сцене.

– Ефграф, горничная, медсестра, охрана, – перечислила Лиза. – И – прачечная. Её «своя». – Она рассмеялась без веселья. – Слово меня преследует.

Марина подалась вперёд:

– Ты увидела «лишнее»?

– Я услышала его, – ответила Лиза. – Дом дышит, когда меняет режим. Их бассейн – соль, не хлор. Но на лестнице пахнет аптекой. И это не из коробки с медикаментами. Там меняли что-то. Совсем недавно. Может быть – фильтр. Может быть – сетку. – Она прикусила губу. – И ещё. На столике – Овидий. Глава о Нарциссе. Открыто оставлять книгу – это тоже заявление. Она хочет, чтобы мы видели её контур.

Марина улыбнулась уголками губ. Это была улыбка человека, который любит, когда идеи «сходятся» не по линии «кто?», а по линии «как?».

– Томскому это не понравится, – сказала она. – Ему нужны цифры и прямые. Он любит людей, как механизмы. Но мы дадим ему звук. Пусть потренируется.

Лиза вздохнула.

– Он может ломать сколько угодно, – сказала она. – Но если Ариадна – зеркало, то удар для неё – это комплимент. Надо поцарапать в другом месте.

– Где? – спросила Марина.

– Там, где ей придётся импровизировать, – ответила Лиза. – Не в зале, где у неё свет и воздух под контролем. В узком проходе. В «служебке». Где она не хозяйка, а зависимая. – Она посмотрела прямо. – На похоронах. В храме она будет идеальна. А после – в узком коридоре, где люди кладут сумки на стол и быстро протирают руки влажными салфетками. Если там исчезнет одна мелочь, которую она привыкла видеть на месте, – у неё дрогнет взгляд. И это будет первый живой звук.

Марина кивнула. План нравился ей своей простотой. И своей нечеловечностью. Иногда нужно быть нечеловечной, чтобы добраться до человека.

Лиза, уже на ходу, записала ещё одну строку в блокнот: «Noise test: scratch the mirror where nobody looks». Русским рядом: «Тест шумом: царапать там, где не смотрят».

Вечером она снова проехала мимо Репино – не заходя. Дом светился мягко, как аквариум. Внизу, в «подземелье», за окном мелькнула голубая полоска – подсветка бассейна. Лиза не видела людей, но сама подсветка была жестом: «У нас всё под контролем».

Она выключила фары, дала глазам привыкнуть к темноте. На пляже ветер выл тонкой свирелью. Волны шли и шли, упираясь в гранит. Лиза подумала, что люди вроде Ариадны любят гранит – его можно полировать, он отражает ровно так, как ты ему позволишь. Вода же – обманщица. Она отражает облака и глотает камни. Её нельзя остановить, можно только загнать в форму.

На следующий день Лиза пришла в храм не как участник, а как «соседний шум». Она стояла в стороне, где белые стены пахли воском и влажным деревом, где люди держали в руках платки и телефоны одновременно. Ариадна была в чёрном, как положено, и свет на неё падал так, как надо – сверху, мягко, подчёркивая линию шеи. И снова ничто не вышло из-под контроля. Даже дыхание слушателей.

Случайность случилась позже, у боковой двери, где помощницы раздавали чёрные ленты на лацканы. Лиза не брала ленту. Она стояла рядом, как столбик. На столе лежали влажные салфетки – в прозрачной коробке, на которой обычно встречается логотип супермаркета. Но здесь его аккуратно сняли. Лиза потянулась и незаметно перевернула верхнюю салфетку другой стороной. Эта сторона липла к пальцам – следы мягкого зелёного раствора. Не аптечная ментоловая чистота, а тонкая болотная нота. Её губы сами собой скривились. Привычная тень.

Ариадна подошла к столу, как ко всему в своей жизни – точно. Протянула руку к салфетке и на мгновение отдёрнула пальцы. Глаза едва заметно дрогнули, как в тонком льду под обувью. Она взяла другую, чистую. И пошла дальше – ни на долю миллиметра не сбившись с линии.

Лиза стояла на месте. Мир снова стал тихим. Но в эту тишину вписался один новый звук – короткий, сухой: «Отметили». И как ни горько было признавать, Лиза почувствовала минутное облегчение – не от того, что Ариадна «попалась», а от того, что идеальная поверхность ответила. Значит, она – живая.

Вечером, уже в отделе, она положила на стол перед Томским свою тетрадь. Он не любил тетради. Он любил диаграммы. Лиза знала это. И всё-таки положила – как камешек на идеально ровную плитку.

– Она – не про слёзы, – сказала Лиза. – Она – про кадр. И про звук. Нам нужен узкий коридор. Нам нужна «служебка». И… – она перевернула страницу, показала зелёный мазок от салфетки. – Нам нужна вода, которая пахнет не домом.

Томский помолчал. Он взял тетрадь, как берут чужого ребёнка – аккуратно, но с опаской. Его палец коснулся мазка, и он поморщился, словно обжёгся. Потом кивнул.

– Выведите меня из храма, – сказал он. – Ведите туда, где люди перестают быть картинками.

– Репино – не Киевское взморье, – заметила Марина, заглянув в кабинет. – Там «служебки» – маленькие, но они есть. Мы найдём.

Лиза отступила на шаг. Она знала: дальше будет Томский, его стеклянная доска, его красные маркеры. Она – поставщик «шума». Но в этот раз шум был не про истерику. Он был про тонкую трещину на зеркале.

Перед уходом Лиза достала телефон и сделала ещё одну запись, уже для себя: «Она умеет плавать. Но плавание – это тоже ритм. Его можно сбить». И рядом – рисунок маленькой волны, у которой украли вершину.

Город, словно отозвался. Там, где есть идеальная гладь, есть и место, где воду отжимают до следов – быстро и без запахов. Там поют перила на 310 Гц, там тянет глицерином и тиной, там кто-то сушит чужую воду на сетке с буквой. Туда и пойдём.

Часть 4: Побег

Она не бежала – она вырывалась на воздух. После нескольких суток объяснений, извинений, объяснений снова, после взгляда Якова, который заменил всё – и слова, и тишину, – воздух в квартире стал густым и невидимым. Ночью он спотыкался об её дыхание и шёл на кухню, смотреть в окно. Она лежала с открытыми глазами и считала до ста – не чтобы уснуть, а чтобы не закричать.

Она оделась в темноте: джинсы, свитер, куртка, кроссовки. Деньги – в тканевый мешочек, закреплённый булавкой изнутри на подкладке. Телефон – в ладонях, как горячий камень. За дверью она постояла, пока сердце не стало совпадать с тиканием лифта. Спустилась по лестнице, перепрыгивая чёрные квадраты света. На площадке второго этажа – мусорное ведро с водой, оставленное дворником под протечку: ржавый круг на потолке капал размеренно. Она опустила в воду телефон и подержала, пока экран не погас окончательно. Пальцы онемели от холода.

Такси она поймала через квартал – тот, где под утро всегда торчат две-три машины у круглосуточного. Водитель смотрел устало и без интереса.

– Финляндский, – сказала она.

Она купила билет за наличные, обычный, до Зеленогорска. На перроне пахло мокрым железом и кофе из автоматов. В стеклянном навесе оседал туман. В электричке Анфиса села возле двери, напротив туалета, где вода шуршала в пластике, где воздух был прохладнее. Она не спала, но время обвалилось, как песок.

В Зеленогорске туман был плотней, солёный. Её ботинки быстро намокли, шум сосен промывал голову. Она шла вдоль забора санатория, который назывался «Береговой» – буквы на арке выцвели, как линии на ладони. Сторожка у ворот была пустой: термос, кружка, газета, кроссворд, ручка, перевёрнутая на колпачок. Из корпуса слышалось гудение – не голос, а работа.

Она не знала, куда именно идти. Но знала направление: к воде. Она нашла пролом в сетке и пролезла, придерживая куртку, чтобы не зацепить. Сосны внутри росли, как в чужом саду: тише, правильнее. Корпус был ещё советским – плитка, стеклоблоки, вестибюль с мраморной крошкой. Внутри пахло сухой хлоркой, пылью и чем-то чуть сладким – остатками кремов из кабинетов, где больше не делают массаж.

Дверь в бассейн была приоткрыта. Она толкнула её плечом. Внутри было светло – длинные лампы под потолком дрожали и гудели. Вода была – не полная чаша, но полметра, может, чуть больше, зелёноватая от кафеля. По бортику лежали пластмассовые поплавки, как пустые глаза. Насос шумел где-то в глубине, живой. На плитке у входа – мокрые следы. Крупные, мужские. Свежие – контур ещё не расплылся.

Анфиса остановилась и послушала. В гуле был ритм: «вдох-выдох», механический, без тела. Вода на бортике оставляла тонкую кромку. Она села на деревянную лавку, прислонилась к шершавой стене и закрыла глаза. Тепло ламп лёгкой пленкой стало на веки. Она не знала, что будет делать через час. Она просто дышала.

В отделе было утро. Томский пришёл раньше всех и стоял у доски, пока кофе не достиг нужной температуры тишины.

– Она ушла, – сказала Марина, входя без стука. – Телефон – в ливнёвке, нашли на лестничной клетке, залитый. Камеры – выход из двора в 04:37, дальше – туман, машина без номеров на лобовом.

– Три часа форы, – констатировал он. – Для панической беглянки – почти стандарт. – Он обвёл красным её имя. – Железнодорожные кассы, междугородние автобусы, вокзалы. По банкоматам – ноль: наличка. – Он повернулся к Лизе. – Куда она дёрнет?

– К воде, – ответила Лиза, не задумываясь. – Она стабилизируется водой. Набережная, бассейн, душ. И – север, не юг. Ей нужен холод.

– Курортный, – кивнул он. – Сестрорецк, Комарово, Зеленогорск. – Он отдал короткие распоряжения. – Марина – вокзал, электрички. Лицо на турникетах. И ещё: «Лика» вчера светилась в промзоне. Проверим сразу, пока не остыло.

В промышленной зоне на Пряжке за дверью с облезлой наклейкой «Сервис» был всегда один и тот же климат: жар от сушильных барабанов, мокрая вата пара, тяжёлый металлический скрежет корзин. Лицо «Лики» оказалось – лицом женщины около сорока, с сухой шеей, с короткими ногтями, ободранными хлоркой. Она держала сигарету так, как держат иголку – уверенно.

– Яков? – переспросила она, увидев фото. – Приходил. Не вчера – позавчера. Пакет с постельным. Пахло… – она задумалась. – Не кровью. Химией. Как в бассейне, только не наш запах. У нас «Сокслор», он другой. У того – медь какая-то, воняет по-особенному.

– Что он хотел? – Марина стояла, не вмешиваясь в ритм.

– Быстро и без вопросов. – «Лика» дернула плечом. – У нас нет «без вопросов». Мы по накладным живём. Я сказала – жди машины с Курортного, через день будет, подмешаем. Он спросил – откуда именно. Я сказала – Зеленогорск, «Береговой», они там всё никак не закроются. Он записал. Он ещё номер оставил – этот ваш, одноразовый. Всё?

– Не всё, – мягко сказала Марина. – Когда машина?

– Сегодня, к вечеру. Но если он хотел подмешать – не подмешал. Он ушёл злой.

Марина кивнула и вышла. Она позвонила Томскому на ходу.

– «Береговой», Зеленогорск. Он искал «без вопросов» для ткани, пахнущей бассейном, но не нашим. У них два часа назад через станцию на мониторинге – Анфиса. Билет налом. Турникет – кадр: капюшон, лицо в профиль. Сошлась метка времени.

– Готовим выезд, – сказал Томский. В его голосе не было облегчения. Было только движение.

Дорога к Зеленогорску шла вдоль серого, прижатого к земле неба. Лес стоял квадратами, как глухие дома. Сопровождение – две машины, нейтральные, без маяков. Впереди – команда наружки, в карманах – радиомолчание. Томский не смотрел в окно. Он держал перед глазами линию: «побег – вода – санаторий». Лиза молчала. У неё был другой рисунок: «стыд – страх – тишина – попытка исчезнуть так, чтобы тебя нашла только одна: вода».

Санаторий «Береговой» встретил их сеткой, которая давно вросла в землю, и аркой, за которой асфальт оброс иглами. Охрана была – как форма: сторож в куртке с нашивкой, под ней свитер, глаза, уставшие глядеть на пустую дорогу.

– Открываем – по повестке, – сказал Томский, показывая бумаги. – Тихо. Людей – минимум.

Марина осталась на периметре: одна группа – к берегу, чтобы перекрыть низкую тропу к пляжу, другая – на въезде. Ветер гнал мелкую воду с залива, и песок скрипел, как линолеум.

Внутри, в коридорах, было тепло и пусто. Лампы в бассейне всё ещё горели. Томский замер у двери, поднял ладонь: «слушаем». Из глубины тянулся ровный гул насоса. И ещё – очень лёгкий звук, как будто кто-то шевелил ткань.

– Я захожу, – тихо сказала Лиза.

– Одна, – кивнул он. – Голос – мягкий. Вопросы – открытые. Мы – воздух.

Лиза шагнула внутрь. Тепло ударило в лицо, и сразу же – запах: хлорка и медная нота. Бассейн был наполовину заполнен, по краям вода легла тонкой пленкой. На лавке, плечом к стене, сидела Анфиса. Не похожая на беглянку – ни сумки, ни нервной суеты. Только пустые руки на коленях, пальцы, скользящие друг по другу, как рыбки.

– Анфиса, – сказала Лиза ровно, как говорят ребёнку, который проснулся в чужой комнате. – Это я, Лиза. Я одна. Я сяду?

Анфиса кивнула, не поднимая глаз. Лиза села на расстоянии вытянутой руки. Помолчали. Гул насоса говорил за обеих.

– Здесь тихо, – сказала Лиза.

– Здесь слышно, как вода дышит, – ответила Анфиса. Голос у неё был нормальный. Без истерики. Как у человека, который принял хотя бы одно решение.

– Ты ушла, потому что тебе было страшно? – Лиза не нажимала словом «почему». Она позволяла ему собраться самому.

– Я ушла, потому что там меня больше нет. – Анфиса посмотрела на воду. – Он хотел, чтобы я молчала. А Томский хотел, чтобы я говорила. Я – не справилась ни с тем, ни с другим.

– Ты выбрала третье, – сказала Лиза. – Дышать.

Анфиса улыбнулась уголком рта. Улыбка была усталой и чуть детской.

– Я вспомнила… – Она провела пальцем по ребристой плитке. – Он говорил про это место. Я пришла – и оно оказалось настоящим. Это было важно. Что хоть что-то – настоящее.

– Ты не убивала его? – Лиза произнесла вопрос так, как будто это – не обвинение, а узел в полотне.

– Нет, – сказала Анфиса. Без пауз. – Я ему звонила. Он не взял. Я была в такси. Потом… всё покатилось. Я не убивала. – Она подняла глаза на Лизу, и там не было просьбы. Там было «поверь – не поверишь, всё равно». – Но я лгала. И мне страшно.

– Страх – мы заберём, – сказала Лиза. – Часть.

Снаружи на периметре Марина заметила следы на песке, уходящие к старому пирсу. Свежие – вода заполняла ямки, но ещё не стерла рисунок протектора. Мужские, крупные. Рядом – след от тележки или ящика: двойная полоса.

– У нас гости, – тихо сказала она в гарнитуру. – Вниз по тропе кто-то заходил с грузом.

– Возьмите низ, – ответил Томский. Он обвёл взглядом щиты, пожарные краны, план эвакуации. Возле двери в машинное отделение на полу – мокрая дорожка. Он присел, посмотрел ближе: вода оставила на плитке бледную зелёную кайму. Он провёл пальцем. Запах ударил резко – смесь хлора и чего-то металлического.

– Та же примесь, что на её каблуке, – коротко бросил он. – Но это не бассейнный стандарт. – Он поднял ключ, лежавший на металлической решётке, на идентификаторе – тиснение «М-2».

– Механическое, – сказала Марина в ухо. – Идёт от насосной к служебному выходу.

Лиза в этот момент чуть наклонилась к Анфисе.

– Здесь был кто-то ещё, – произнесла она не вопросом. – Раньше тебя. Ты видела?

– Я увидела следы, – сказала Анфиса. – Я думала – сторож. Но сторож – в другой стороне. Там чай. – Она кивнула в сторону вестибюля. – Эти шли к воде.

Томский нажал кнопку на рации.

– Группа «низ» – осторожно. Без героизма. Снимать на видео всё: вход в машинное, выход к пирсу, пляж. Если найдёте остатки химии – фото, паковать.

На пирсе вода шла полосами, как репетиция. У брошенной лодки песок был влажный глубже обычного, как если бы там что-то тянули и ставили. Марина присела, провела ладонью, потом понюхала – привычка, выручавшая чаще приборов.

– Хлор. И «медь», – сказала она. – Не морское.

– Это наш коктейль, – подытожил Томский. – Наш – не их. – Он посмотрел на план пула: старые трубы, байпас на «малыша» – вспомогательный насос. – Кто-то включал циркуляцию недавно. На короткое время. Прогоняли объём – не весь. Полчаса-час.

– Уносили… – Марина не договорила. Ветер от залива забрал конец фразы.

Лиза смотрела на Анфису. На пальцы, которые перестали скользить. На то, как она сидит – не как беглянка, как человек в зале ожидания. Она поняла, что Анфиса уже никуда не побежит.

– Пойдём, – сказала Лиза тихо. – Мы выйдем вместе. На улице воздух другой.

Анфиса кивнула. Лиза поднялась первой, дала ей руку – не как оперативник задержанной, а как человек – человеку. Они прошли вдоль бортика, мимо поплавков, мимо оборудования, которое бурчало себе под нос, не интересуясь людскими делами.

У дверей их встретил Томский. Он кивнул Анфисе, как кивком признают факт. Ни злости, ни довольства. Только линия, восстанавливающаяся под маркером.

– Уходим. Здесь поработают наши, – сказал он. – И позовите экпертов по воде. Пускай sniff тест сделают. – Он перевёл взгляд на Лизу. – Мы теперь не охотимся. Мы – извлекаем.

На обратном пути Анфиса смотрела в окно. Вода в лесу просвечивала между стволами в виде блёклых лоскутов. Она сидела прямо, не прижимаясь к стеклу. У неё было лицо человека, который всё ещё дышит в правильном ритме, несмотря на чужие насосы.

В отделе он снова стоял у своей доски. Красный круг вокруг её фотографии казался теперь не петлёй, а рамкой. Рядом он добавил ещё два квадрата: «Береговой» и «Примесь Cu». Линию от «Лика – Пряжка» он уверенно протянул к «Зеленогорск». И поставил знак вопроса к фамилии, над которой пока не было круга. Яков.

– «Лика» подтвердила контакт, – сказала Марина. – И есче: по камерам у вашей «прачечной» – он выходил с пустым пакетом. Входил – с полным. Мы не нашли содержимое ни в контейнерах, ни в мусоросжигателе. Значит – отвёз. Куда? – Она посмотрела на крестик «пирс».

– Вода забирает физику, но оставляет химию, – произнёс Томский. – Мы проверим состав. Если совпадёт с тем, что нашли в лёгких Князева – всё станет простым. – Он посмотрел на Лизу. – Побег не равен вине. Но побег нам помог.

Лиза не спорила. Она знала, что иногда побег – единственный способ издать звук, когда в тебе выключили голос.

Вечером на стол положили первый протокол: «Смеси очистки (медьсодержащая), следы на плитке бассейна, у пирса, и на подошве женских кроссовок (Анфиса) – совпадение по спектру, но концентрации различны. На подошве – вторичный контакт». Марина тихо выдохнула. Это не снимало вины с «неизвестного», но снимало часть с Анфисы.

– Завтра – он, – сказал Томский. – Кухня. Окно. «Искупить». – Он не улыбался. Он постановил.

За стеной отдел умывался белым светом. Улицы ложились плоскими дорогами, как следами на воде, которые скоро стянет ночь. И насос где-то, в чьём-то подвале, продолжал гудеть, бессмысленно и утешительно.

Часть 5: Вторая утопленница

Охота завершилась быстро. Бегство Анфисы было актом отчаяния, а не планом: набор импульсов, запах кофе в вокзальном стекле, мокрая резина кроссовок, тупик из сосен. Через шесть часов после её исчезновения, когда туман ещё стоял белой стеной в низинах, её старый, забытый телефон вдруг ожил на секунду – как рыбка, всплывшая пузом. Биллинг дал точку. Группа пошла кольцом.

Томский не поехал. В кабинете было ярко и пусто: лампы шипели ровной тоской, кофе источал горечь, стеклянная доска отражала его, как витрина чужого магазина. На карте красная точка замерла в зелёном пятне леса. Он ждал звонка о задержании с тем холодным удовлетворением, с каким хирург снимает перчатки после удачной операции – когда ещё дрожит кожа на запястьях, а мозг уже распределил всё по полкам. Ему нужно было просто услышать «взяли».

Звонок раздался. В линии трещал статический снег, как шуршащая влага.

– Игорь Николаевич… она не открывает. Дверь в номер заперта изнутри. На щеколду.

В кабинете стало слышно, как щёлкает батарея. Томский медленно перевёл взгляд со схемы на окно, где стекло чуть звенело от ветра. Это «уже было» ударило под рёбра.

– Ломайте, – сказал он, и свой голос услышал чужим, как из-под воды.

Он остался на линии. Сквозь треск рации шёл звук коридора: тяжёлые шаги по линолеуму, скрип тележки уборщицы далеко, как в чужой жизни, дыхание людей, которые сдерживают голос. Деревянный простук двери – «раз, два» – короткая команда – «взяли» – и удар. Металл щеколды хряпнул, как лопнувшая пружина. Потом – тишина. Та самая. Мокрая.

– Что там? – выдавил он, чувствуя, как телефон липнет к ладони.

– Господи… – прошептал оперативник. На фоне слышно было, как кто-то задышал через рот, как в жару. – Она… на кровати. Вся мокрая. Постель… под ней большое мокрое пятно. Запах… тот же. Тина.

Томский закрыл глаза. Телефон скрипнул в пальцах. В глубине уха, где обычно крутится мысль, поднялся медленный, обжигающий раздражением жар: «как?» – логика как игла искала ткань, а находила воду. Пустое.

– Признаки? – голос ещё держал форму.

– Никаких. Ни борьбы, ни смещения. Щеколда изнутри. Окно закрыто. Пол сухой. Только там, где она.

Санаторий в это время звучал сам по себе. В коридорах гудела вентиляция, батареи шипели, как успокаивающие змеи, лифт дернул тросом и замолк. Где-то далеко женщина кашлянула – хрипло, как старый матрац – и дверь мягко втянулась уплотнителем. Номер пах клинингом, тёплым металлом труб и этим чужим болотным аккордом – тиной, меняющей конфигурацию помещения.

Через час первый эксперт подошёл к двери номера, как к сцене, на которой никто не хочет играть. Вошёл, снял крышку с чемодана. Внутри щёлкали пробирки, как зубы. Краткий отчёт пришёл почти сразу, как выстрел.

«Смерть в результате асфиксии. Утопление. Лёгкие полны воды. Анализ пробы воды – те же микроорганизмы. Potamogeton acutifolius. Совпадение стопроцентное».

Томский положил трубку на стол и какое-то время слушал, как она отдаёт пластиком по дереву. На стеклянной доске аккуратная, как математическая формула, схема глядела на него уверенной геометрией. Стрелки, числа, интервалы. Люди как функции. Ещё секунду назад это был мир, в котором можно жить.

В одну минуту всё стало каракулями. Бессмысленным детским рисунком. Бредом.

Он взял сухую губку. Рука пошла по стеклу жёстко. Скрип – как тонкая кость – резанул тишину. Он стирал линии, имена, даты, стирал даже те маркерные тени, что въелись и обычно не уходят. Хотел стереть сам принцип: «если – то». Доска блестела пустотой, и его отражение стало слишком близким: лицо с острыми скулами, взгляд – провал, губы тонкая линия. Он не был злым. Он был мокрым изнутри – как вытащенный из воды.

Марина прислонилась плечом к косяку и молча поставила на стол пакет экспертизы: тёплый ещё, пахнущий хлоркой и бумагой.

– Щеколда внутри. Окно плотно. Тряпка на батарее сухая, – тихо. – На тумбе – стакан. На дне – мутная пленка. Кольцо от стекла на лакированной поверхности влажное. Эксперт взял пробу. В коридоре – на стене табличка «тише после 22:00». И так тихо, будто табличка командует воздухом.

Лиза вошла позже всех. Её шаги были легкими, но звук в номере жил отдельно: шипение батареи, упругое постукивание старых труб, редкий щелчок лампы. Она не спросила «зачем». Её раздражение было не на человека, а на этот мокрый абсурд, который отбирает речь. Она чуть поправила простыню у ключицы – без жестов, как в больнице – и в этот момент почувствовала пальцами кислотную прохладу ткани, вязкость. От неё внутри поднялся тонкий холодный ком – не страх и не жалость, а чем-то средним, что держит тебя за диафрагму и не отпускает. За стеклом окно было как аквариум: сосны стояли стеной, и между ними, очень далеко, переливалась полоска воды. На стекле – её лицо, бледное и ровное, как лист бумаги; рядом – отражение Анфисы, уже ничьё.

Витражные стекла двери в коридор дрожали от проходящего по этажу тележки. Женщина из уборки осторожно заглянула, потом отступила, прикрыв рот сложенной ладонью – не от ужаса; от запаха глобальной влажности, к которой тело не готово.

Снаружи, на лестнице, молодой оперативник прижался лопатками к холодной плитке и вздохнул так, как вздыхают на берегу – жадно. Лицо было серым. Он испытывал странный, первобытный страх – не перед смертью, а перед «водой внутри», перед нарушенной границей. Где вода должна быть – снаружи, а она вдруг оказывается в лёгких, в простыне, в телефоне. Он тихо выругался, и стало чуть легче.

К вечеру санаторий заныл своим обычным, живым звуком. Пахло супом из столовой, мокрыми перилами, тайно принесёнными мандаринами. Но номер оставался чужим телом в этом здании: кипа протоколов на тумбе, отпечатки подошв на линолеуме, стеклянная тишина.

В отделе Томский стоял перед пустой доской долго, как перед зеркалом, в котором не узнаёшь себя. Потом поднял маркер, щёлкнул колпачком – звук сухой, будто ломается тонкая ветка. Посередине написал: «ВОДА». От неё провёл три тонкие линии. На одной – «Князев». На второй – «Анфиса». На третьей он поставил только знак вопроса. Такой маленький, что он будто шептал: «ну?»

Марина, не заходя, постучала ногтем по косяку, вошла с папкой.

– Яков дома. С кухни не уходит. Окно настежь, холод тянет. На раковине – стакан, мокрый круг. Пахнет… как в санатории. Звать? – Голос у неё был мягкий, но внутри у неё зудела злость на эти совпадения, на липкую «медь» в воздухе, на людей, которые до последнего не открывают дверь.

– Завтра, – сказал он, не повернув головы. – Сегодня – вода.

Он сел. Пальцы сами нашли виски и упёрлись, как подпорки под мост. В нём боролись три чувства: холодная профессиональная злость – на дыру в логике; страх – не перед преступником, а перед тем, что он не понимает механизм; и пустая, короткая радость, что Анфиса больше не будет бежать. Эта радость тут же вызвала стыд – и ушла, оставив зуд раздражения.

Лиза задержалась у окна в коридоре. Под окном шёл дождь – он не падал, он висел между сосен, как марля. Где-то очень далеко взвыла электричка, и звук пробежал по её коже мурашками – как прохладная вода. Она знала, что завтра им придётся разговаривать не с человеком – с кухней, окном, раковиной. С механизмом. И если механизм сложен – его можно разобрать.

Ночью город гудел трубами. Каналы держали в камне чёрную воду, дворы – коричневую. Насосы в подвалах – износились, но тянули, дрожа, как старые мышцы. В этой воде больше не тонули только те, кто научился стоять на месте и дышать ровно. Сегодня это, кажется, получалось только у города.

Послесловие

К утру пришли дополнительные пробы: та же «медная нота» в воде со стакана и в полосах на простыне, совпадающая по спектру с хлорсодержащей смесью из насосной. На подошве Анфисы – след вторичного контакта, слабее. На ручке окна – конденсат, но не следов открывания. Табельный журнал дежурной записал «ночью – без происшествий». Газеты ещё спали, но шёпот в местных чатах разливался, как пролитый чай: «вторая утопленница».

Томский встал у доски снова. Он убрал маркер в сторону и просто прислонился лбом к прохладному стеклу. Холод помогал собрать мысли – как лёд на ушиб. Рациональный его мир не просто треснул. Он хлюпнул и затянулся, как воронка – и где-то на дне чётко блеснуло: механизм. А это значит – дорога есть.

АКТ 2: ТЕНИ ПРОШЛОГО

Секвенция 3: История, написанная водой

Часть 1: Крах Хронометрии

В кабинет Томского боялись заходить. Третий день он сидел в тишине, похожий на восковую фигуру самого себя. Он не спал, почти не ел, только пил горький, остывший кофе, оставляющий металлическую ноту на языке. Батареи шипели ровно, как змеи на солнце, лампа в углу едва слышно потрескивала – и в этом шёпоте электричества было что-то от воды, запертой в трубах.

Самым пугающим была его стеклянная доска.

Девственно-чистая.

Все схемы, графики, временные линии, которыми он так виртуозно жонглировал, исчезли. Прозрачное стекло отражало серый петербургский свет и пустоту кабинета. Хронометр остановился. Механизм был сломан.

Кофе уже не пах, он стал вязкой темнотой в бумажном стакане. На подоконнике тонкой слюдой лежал конденсат: на улице стояла серая оттепель, и стекло текло по миллиметру – исподтишка, как если бы кто-то тихо рисовал воду.

Марина Руднева вошла без стука, дверь глухо цокнула уплотнителем. Поставила на стол новый, горячий стакан с чаем – пар поднялся, дрогнул, как прозрачная занавеска. Томский даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к пустоте стеклянной доски.

– Это не помогает, Игорь, – тихо сказала она.

Он медленно повернулся к ней. В его глазах было ровно ничего. Пустота не как отдых, а как вымытая изнутри комната.

– Я искал убийцу, – его голос был глухим, безжизненным, будто звучал из глубины бассейна. – А нужно было искать фокусника. Или бога. Или дьявола. Кого угодно, но не человека.

Он поднялся – движение далось ему с запозданием, как будто суставы забыли динамику – подошёл к доске, коснулся пальцами холодного стекла. Кончики пальцев оставили на блеске тёплые матовые овалы.

– Человек оставляет следы. Он подчиняется законам физики. Он не может запереть дверь изнутри и утопить жертву водой из реки, которая течёт в трёхстах километрах отсюда. А потом повторить этот фокус через два дня, – он говорил ровно, и от этой ровности было холодно.

Он обернулся к Марине. В его взгляде не было азарта, не было злости. Только безграничная, вселенская усталость.

– Я ошибся. С самого начала. Я пытался загнать ураган в спичечный коробок. Мои схемы, мои линии, мои временные отрезки… – он криво усмехнулся. – Это всё мусор. Бессмысленный набор цифр перед лицом чуда. Чёрного, как речной ил, чуда. Мы имеем дело не с человеком.

Это было признание. Полное и безоговорочное поражение его метода, его веры, его мира. Он не просто признавал неудачу в одном конкретном деле. Он признавал, что вся его картина реальности, выстроенная на логике и порядке, оказалась ложью.

В коридоре кто-то прошёл, осторожно ступая, будто мимо палаты. Воздух в кабинете пах бумагой, пылью от батарей и чем-то ещё – едва уловимой влажной нотой, которую он начал ненавидеть.

Марина молча смотрела на него. Она не чувствовала триумфа от своей правоты. Ей самой хотелось уткнуться лбом в эту холодную доску и выть. Но выть некогда. Она видела перед собой сломленного гения. И знала: чтобы поймать того, кто стоял за этими убийствами, ей был нужен именно он. Сломленный, но всё ещё гений.

– Хорошо, – сказала она, нарушив тишину, будто опуская камень в воду. – Если в настоящем нет логики, значит, её нужно искать в прошлом. Если это призрак, у него должна быть история. Если это месть, у неё должна быть причина. Мы перестаём гоняться за «как» и начинаем копать «почему».

Она положила на стол тонкую папку. Пластик обложки слегка скрипнул, и от этого звука мурашки пробежали по коже.

– Двадцать лет назад. Первый крупный проект Князева. Строительство элитного посёлка на берегу той самой реки.

Томский перевёл взгляд с пустой доски на папку. В его глазах впервые за три дня что-то дрогнуло. Искра интереса. Не азарта, нет.

Простого, чистого любопытства утопающего, которому вместо спасательного круга бросили новую загадку.

Он сел, приблизил папку к краю стола. Пальцы пошли в пластик, как в ледяную воду. Щёлкнули скобы. Внутри лежали сканы договоров, вырезки из районной газеты с зернистым чёрно-белым фоторядами, письма местных – неровный почерк шариковой ручкой на тонкой бумаге. Пахло пылью архива и чужой жизнью.

– Посёлок «Речная Слобода», – прочитал он вслух. – Береговая линия – сорок семь участков, клубный дом, спуск для лодок… – он перелистнул. – Экологическая экспертиза… положительная. Подпись председателя комиссии – Головин.

– Головин умер пять лет назад, – сказала Марина. – Инсульт. Но до инсульта у него случился пожар в квартире. Дело закрыли как несчастный случай. Семья уехала в Калининград. Я писала запрос – никто не откликнулся.

Томский провёл ногтем по полям. Бумага шуршала – сухо, санитарно. Он вынул другую вырезку. На фото – группа людей у шлагбаума: пять фигур, куртки, плакаты из ватмана, буквы пляшут: «НЕТ – плотине», «Река – не товар». Внизу – подпись: «Жители деревни Залужье протестуют против перекрытия протоки».

– Протока, – сказал он, и слово легло на язык, как гладкий камень. – Протока – как горло. Пережали – и пошла новая гемодинамика. Кто подписал разрешение на временный перемычку?

Марина переложила ближе листок с печатью. Пальцы у неё были тёплые, с едва заметной водой на костяшках – она мыла руки перед входом, и кожа ещё помнила хлор.

– Администрация района, – показала она. – Взамен обещали «двойное благоустройство»: очистку русла и новые мостки.

– Очистили? – сухо.

– На бумаге. На деле поставили насосную станцию на точке старой мельницы. Вода перестала гулять, – она посмотрела на него. – Начались «малые» ЧП: утопший телёнок, затопленные подвалы в низине, два несчастных случая на рыбалке. Ни одного связанного между собой – официально.

Томский молча разложил перед собой ещё три фотографии. Понял, что пальцы слегка дрожат, и остановил их, положив ладони на стол. На первой – плотина старой мельницы: бетонная щека, поросшая зелёной слюдой, вода бьёт через зубцы. На второй – белёная часовня у берега, дверь заколочена, трава у порога примята. На третьей – девичья фата на ветке ивы, мокрая, как кожа. Фото было из газетного архива, зернистое, но фата была узнаваема. Внизу – «Свадьба в селе Омут. Невеста пропала, поиск продолжается».

– Дата? – спросил он.

– Через год после запуска насосной. Лето. Вода стояла низко, но под берегом – яма, – Марина ответила механически, как человек, который выучил всё это наизусть, чтобы не думать о подтексте.

Он читал. Пальцы привычно подчеркивали в воздухе блоки, но маркера в руках не было. Он потерял привычный инструмент, как пианист без клавиш, и пришлось слушать тишину. В этой тишине было много звуков: тихий ток воздуха из вентиляции, нелепый щелчок в лампе, где-то далёкая сирена – и ещё, из глубины батареи, ровное журчание. Оно раздражало, как капля в ночи.

Дверь приоткрылась снова. Лиза просунула голову, постучала ногтем по коробке, будто по стеклянной поверхности воды.

– Можно? – Она зашла бесшумно. В руках – тонкая флешка на шнурке. – Принесла аудио из насосной «Речной Слободы». И кое-что из «краевого» архива: голоса.

– Голоса? – Томский не успел убрать иронию, и она отдалась сухим оттенком.

– Протокол совещаний комиссии, – Лиза кивнула. – Записи были на минидисках. Я перезаписала. Там хрипы, шум, но… в промежутках слышно, кто перебивают, где смех, где молчание.

Она протянула флешку. Томский взял её, как берут термометр: невольно рассчитывая на цифру. Включил. Первый трек встречен был шумом – не шипением, а глубоким гулом, как у большого зверя под водой. Потом – голос Головина, сухой, как бумага: «…вопросы по протоке сняты». Чей-то кашель. И женский голос – молодой, без защиты: «Вы не имеете права. Это наш берег». Пауза. Затем мужской: «Гражданка, выйдите».

Лиза не смотрела на них. Она смотрела на стеклянную доску. Пустоту этой ровной прозрачности. И эта пустота её злила. Её раздражение было тихим и плотным – она не переносила пустых поверхностей, на которых может отразиться всё что угодно, включая тебя.

– Кто она? – спросил Томский, не отрывая взгляда от ноутбука.

– Местная, – ответила Марина. – Валерия Шубина. Её называли Лерой. Двадцать три. Волонтёрка «Зелёного берега». Через год – «свадьба в селе Омут». И – исчезновение. Официально – утонула. Тела не нашли.

В кабинете стало холоднее. Слово «Лера» почему-то отлилось в воздухе белым. Лера – Лика – Лиза. Звук лёг на язык и оставил след, как ледяная монета. Томский поймал себя на детском суеверии и оттолкнул его. Он встал, подошёл к доске, взял маркер. Щёлкнул колпачок. Поставил ровную точку – первую за три дня – и написал: «ПОЧЕМУ».

– Начинаем с мотива, – сказал он очень спокойно. – Деньги – да. Земля – да. Но кровь – редко средство на этом уровне. Значит, либо символическая дань, либо чужая игра. Если мистика – то чья?

Лиза подошла ближе, чувствительно ловя температуру комнаты. Она слышала, как под окном гремит водосток – порциями, по три удара, маленькая дробь. Это «по три» останавливало ей дыхание. Троичный ритм всегда отсылает к сказке, а здесь сказки не было. Здесь были папки, бумаги и – вода.

– Князев, – напомнила Марина, – тогда был молодым волком. Ему нужен был успех. «Речная Слобода» стала его визиткой. Если что-то пошло не по плану, это либо он закрывал, либо те, кто его кормят. У меня есть список всех участников проекта, – она выложила лист: фамилии, должности, телефоны – многие уже мёртвые, некоторые просто выключены. – И список жалоб местных. Есть письмо Леры. Оно без адресата – копия из её папки. Хочешь? – протянула.

Томский взял лист. Почерк был острый, как сухая трава. «…Если перекрыть протоку, вода найдёт себе путь. Но вы не слышите – у воды есть голос. Она не любит приказов. У вас всё в графиках и сметах, а у неё времени нет. Она не забывает». В конце – размашистая закорючка, как волна.

Он отложил лист и заметил на столе круг от чая. Круг медленно расширялся – не от того, что чай пролился, а потому что стакан «дышал». Круг не был мистикой. Это было физикой. Но от того не легче.

Телефон на столе завибрировал. Коротко, как холодная лягушка. Он взял трубку.

– Игорь Николаевич, – голос начальника управления был натянут, как струна. – Пресса достала. «Вторая утопленница» – уже в заголовках. Мэр спрашивал. Хотят «версию». Я сказал, что работаем. Вы… работаете?

Пауза была крошечной, но гул стояка в кабинете в неё протиснулся, сделал её вязкой.

– Работаем, – сказал он. – Версия будет.

– Когда?

– Когда вода скажет, – ответил он прежде, чем успел себя остановить.

Он положил трубку и увидел, как Марина смотрит на него – без иронии, без сочувствия. Просто внимательно. Лиза отвела взгляд.

– Архивные следы ведут в три места, – сказала Марина, возвращаясь к делу. – Насосная на мельничном перепаде. Часовня у берега – её закрыли тогда же. И дом сторожа Бровкина. Бровкин жив. Семьдесят девять. Ноги не держат, голос держит. Говорят, у него в кладовке лежит «журнал воды». Он записывал уровни, температуры, «настроение». Смешно? – она чуть усмехнулась. – А гидрологи потом сверяли с данными станции. На восемьдесят процентов совпадает.

– Поедем, – коротко сказал Томский. – Но сначала – здесь. Бумаги. Люди. Кто жил в «Слободе» в первые два года? Кто был уволен после жалоб? Кто получил премии? Нужен срез.

Из соседней комнаты послышался бряцание ложек – кто-то размешивал сахар, не попадая в ритм. Этот звук вдруг показался странно интимным, домашним – как будто за стеной шла другая жизнь. Нормальная. Там, где люди спорят о футболе и о том, почему нет света в коридоре.

Они работали до вечера. Стол превратился в топографию из списков, выписок, фотографий. В воздухе висела бумажная пыль, освещённая лампой, как золотой снег. Лиза приняла на себя звонки – её мягкий голос делал разговоры безопаснее, чем они были. Она слышала в трубах за стеной тонкий свист, как если бы дом тихо насвистывал знакомую мелодию.

К пяти Лиза вернулась с распечаткой платёжных ведомостей подрядчика. На листе – ритм премий: апрель, июль, ноябрь. Ровно те месяцы, когда вода в реке «перестраивалась» – сход, межень, заморозки. Она положила лист перед Томским, не говоря ни слова.

Он провёл пальцем по датам и в первый раз за эти дни улыбнулся. Это была не радость – скорее ответ, что мир всё ещё держится на закономерностях. Пускай чужих, но закономерностях. Он взял маркер и на доске под «ПОЧЕМУ» написал: «РИТМ ВОДЫ». От этого словосочетания в комнате стало тише.

– Головин, – сказала Марина, – «утонул» в собственном дыму. Пожар начался на кухне. Но в протоколе – влажность повышенная, как будто за час до пожара кто-то открыл все краны. Соседи жаловались на «стук воды». Вычеркивают как шум. Мы любим вычеркивать шум.

– А Князев? – спросил Томский. – Что у него тогда?

– Брак. Развод. Свадьба, – Марина загибала пальцы. – Вторая жена – из театральной среды. Свадьба шумная. Фото на набережной. И – фактом: незадолго до исчезновения Леры они устраивали благотворительный бал в пользу восстановления той самой часовни. Сбор средств. Фотографии милые: фаты, свечи, вода в бокалах. Сам видела.

Лиза сдала голосом: – Фата.

Они все трое посмотрели на фото, где полоска ткани висела на ветке ивы. Мир на секунду качнулся – совсем чуть.

– Часовню, – сказал Томский. – Проверим документы фонда. Кто переводил деньги. Кто контролировал смету. Кто подписывал акты. И – свидетели, кто видел Леру в день исчезновения. Мне нужен список – полновесный. И… – он замолчал, прислушался. В батарее прошёл звук, как шаг. Раз-два. И тишина.

– И звук, – тихо сказала Лиза. – В насосной есть «понижение на три герца» каждый час. Это как вдох. Я отдала запись Василенко – он послушает спектр. Он любит такие штуки. Скажет, это «рабочая» аномалия или кто-то играет с режимом.

Марина кивнула. Сейчас её раздражение было направлено в правильную сторону – в линию, которая нарисуется, если копать. Она ненавидела, когда дело превращают в легенду. Легенды отнимают у людей право на след и на правду. Она подняла папку, встряхнула.

– Игорь, – сказала она. – Ты не проиграл. Просто никто не сказал, что на этой доске надо рисовать не время, а реку.

Он посмотрел на чистое стекло – на слово «ПОЧЕМУ», на «РИТМ ВОДЫ». Чужая система координат. Он чувствовал в груди колкую тяжесть – не пацифистский мир, а возобновлённую злость на собственную слепоту. В этой злости было тепло. Рабочее.

– Ладно, – сказал он. – Завтра – насосная и Бровкин. Сегодня – архив. Лиза, пробей по «Зелёному берегу» всех, кто был с Лерой на акциях. Мобильные, нынешние адреса. Марина, фонд часовни и протоколы администрации. И… – он осёкся, увидев на краю стола тонкое мокрое пятно. Оно появилось там, где ничего не стояло. Маленький круг, как отпечаток кольца. Он провёл по столу рукой – сухо. Посмотрел на потолок – чисто. Марина дернула занавеску – стекло чуть звякнуло. Пятно никуда не делось, но не росло.

– Конденсат, – сказал он твёрдо. – Воздух влажный.

Никто не возразил.

К восьми кабинет выдохся. Они шли по коридору к выходу, и линолеум под ногами отыгрывал шаги мягкими щелчками. В дальнем конце коридора из приоткрытой двери уборной вытекал приглушённый свет. Туда-сюда ходила швабра – женщина смывала чужой день, как реку пропускают через решётку.

На улице было сыро и пусто. Снег съело вчерашним дождём, и по асфальту ползла тонкая блестящая пленка. Лиза подняла воротник и зябко сжалась – не от холода, от рисунка воды под фонарями: рябь была такой правильной, будто кто-то шёл, едва касаясь поверхности.

– Ты в порядке? – спросила Марина, закуривая. Дым шёл густой, и в нём был тот же хлорный привкус, что в кабинете, только солёный.

– Да, – Лиза улыбнулась коротко. – Просто… в трубах у нас кто-то живёт. Шучу.

– Не шутим, – сказал Томский. – Мы перестали шутить со вчерашнего.

Они разошлись – каждый в свою тьму. В окнах отделения погас свет, оставив за стеклом их отражения – три вытянутые тени, дрожащие в ряби.

Ночь была наполнена звукописью города: насосы шумели в подвалах, стояки стучали на последних этажах, каналы тянули к заливу тяжёлую темноту. В одном из домов, далеко от отдела, седой мужчина в вязаном жилете сидел на кухне и слушал радиоприёмник. На столе лежал толстый, зачитанный до мягкости блокнот. На обложке – неровными буквами: «Журнал воды». Он поставил точку у сегодняшней даты и, не поднимая головы, сказал в пустую комнату: «Опять пошла». И улыбнулся так, как улыбаются, когда видят старую знакомую.

Утром Томский пришёл в кабинет первым. Открыл окно – холод отступил стеной, и стекло вздохнуло. На столе лежала папка. На доске – два слова. Он взял маркер, и рука сама написала третье: «ДОЛГ». Он не знал, чей. И кому.

Лиза принесла распечатки. Марина – ключи от машины. Вода в батарее стукнула – раз, два, три – и стихла. Они переглянулись. Ничего не сказали. Пора было ехать туда, где двадцать лет назад мир уже пытались нарисовать на стекле. И где вода один раз уже исправила чужую геометрию.

Часть 2: Дочь Мельника

Архивы пахли пылью и забвением. Металлические стеллажи дрожали от низкого гула вентиляции, как струны в контрабасе. Лиза Германова и Денис Савельев часами просеивали тонны пожелтевшей бумаги – старые газетные вырезки, строительные отчёты, протоколы заседаний. Пальцы серели от бумажной муки. Воздух был сухим, но на углу одного пакета страниц легла волнистая кромка – след давнего потопа, когда вскрытая батарея пропустила сюда воду. Вода знала дорогу в архив.

Они искали иголку в стоге сена, не зная, как она выглядит. Иголка могла быть всем: перекрёстной фамилией, датой, странной формулировкой в акте о приёмке. Любой сбой в гладком течении двадцатилетней давности, когда молодой и хищный Сергей Князев только начинал строить свою империю.

– Нашёл, – голос Дениса был тихим, но в мёртвой тишине архива он прозвучал, как выстрел.

Он указал на пожелтевшую страницу в подшивке местной псковской газеты. Маленькая заметка в разделе «Происшествия», зажатая между объявлением о пропаже коровы и отчётом о надоях.

«ПРОПАЛА СТУДЕНТКА»

Заметка была короткой. Студентка местного филологического факультета, 19-летняя Наталья Мельникова, ушла из дома и не вернулась. Последний раз её видели на берегу реки, недалеко от места, где начиналась большая стройка. Упоминалось, что девушка была в «подавленном состоянии» из-за недавнего разрыва отношений.

– Мельникова, – произнесла Лиза вполголоса. Фамилия зацепилась, как крючок в подушечку пальца. Простая, исконная, как будто сама река её выточила: дочь мельника.

Денис уже стучал по клавишам ноутбука, пробивая имя по старым базам. Из динамика едва слышно шипел вентилятор – тот же архивный шёпот. Через несколько минут он нашёл то, что было нужно. Неофициальные милицейские сводки того времени, оцифрованные и забытые в дебрях сервера.

Дело о пропаже так и не было закрыто. Тела не нашли. В протоколах допроса подруг – красной нитью одна и та же история. У Натальи был роман. Тайный, головокружительный, с «большим человеком из Петербурга», который приезжал курировать стройку. Он обещал ей золотые горы, новую жизнь в столице, говорил, что бросит жену. А потом просто исчез. Перестал отвечать на звонки. Передал через помощника: «больше не беспокой».

– Имя этого «большого человека» в протоколе есть? – спросила Лиза, хотя уже знала ответ.

– Нет, – Денис покачал головой. – Подруги его не знали. Она называла его просто – «мой Князь».

Лиза закрыла глаза. Князь. Князев. Слово встало на своё место, как камень в плотине. Молодая, влюблённая студентка, брошенная циничным дельцом, который строил на её земле свою империю. Она идёт к реке и исчезает. Предположительно – тонет. Тела не находят.

– Найди её отца, – тихо сказала Лиза. – В сводке он упоминается. Простой рабочий с местного карьера. Андрей Мельников.