Читать книгу Я никому ничего не должна - Татьяна Кручинина - Страница 1

«Имей мужество пользоваться собственным умом.»

И. Кант

Пролог. Ты обязана

Роддом. Тёплая голова моей дочери лежит у меня на груди. Телефон дрожит на тумбочке: «Бабушка Нина». Я знаю, что услышу. И всё равно беру.

– Ты обязана! – голос лезвием. – Дай ребёнка. Я имею право!

В палате пахнет молоком и чистыми простынями. Дочка дышит мне в кожу – маленько, шумно. Это единственный звук, который я выбираю.

– Нет, – говорю я тихо. – Никогда.

Молчание на том конце тяжёлое и пустое. Я смотрю в экран и нажимаю «Заблокировать». Щелчок – тише замка, тяжелее двери.

Тишина укрывает нас, как одеяло. Я выпрямляю спину. На губах – терпкий вкус свободы.

Я – Анфиса. И прямо сейчас я выбрала себя.

Глава 1. Маска из пудры

Квартира была почти как пенал: узкая кухня, одна комната, и коридор, где свет включался с задержкой, будто думал, стоит ли тратить электричество на неё. На столе – пакетная гречка, чайник с мутным стеклом, тетради с надрывами на полях. За окном – серый двор, кран со стройки разворачивал свою шею медленно, как ящер, и где-то внизу кто-то хрипло смеялся и ругался.

Анфиса умывалась холодной водой, пока пальцы не костенели. В зеркале – бледная кожа, синеватые круги, взгляд, который не задерживался на себе. Она встряхнула пудру; дешёвый запах сладкого мела коснулся ноздрей. Кисточка провела по щеке – белёсая маска легла неровно, подчеркнув шероховатость. Губы – тонкий слой помады, ресницы – ещё слой. Лицо становилось «правильным», но чем ровнее контур, тем пустее становились глаза.

За стеной соседка сорвалась на визг: – Я тебе сказала! – и тонкий детский голос провалился в тишину. Анфиса на секунду прижала ладони к ушам – звуки всё равно просачивались, как вода под дверь. Внизу протянулся сигнал машины, затух, снова вспыхнул.

Она глотнула чай – он успел стать плоским и холодным, оставил на языке горечь, которая не обещала ничего хорошего. Потрогала щёку – кожа сухая, чуть стянутая. Пудра осыпалась, как пыль со старой книги.

«Я не помню, когда я была собой, – подумала она. – Наверное, никогда. Бабушка говорит: “Ты должна быть отличницей”. Мама когда-то сказала: “Не будь как я”. Папа ушёл, когда мне было четыре, и этим сказал всё. Все хотят, чтобы я была кем-то. А кто я – не знает никто. Даже я».

Она поставила чайник обратно на плитку, подошла к окну. В стекле отражалась чужая девочка с ровной линией бровей. Двор внизу шевелился – серые куртки, пакеты, лужи, сигаретный дым. Ветер носил пластик по асфальту, и от этого было почему-то стыдно, как от не вовремя сказанного слова.

В прихожей лежала сумка – та самая, с которой её отправила бабушка, когда дядя Витя «наконец-то решился наведываться». Для него нашлось место, для неё – съёмная комната, где плесень на потолке напоминает материк, но на него нельзя высаживаться. Анфиса провела пальцем по ручке сумки. Кожа облупилась, но держится – как-то держится всё.

Спина тянула вниз, привычно скругляясь – так безопаснее, так заметнее не стать. Она попробовала выпрямиться, и позвонки щёлкнули негромко, как выключатели в пустых комнатах. На секунду стало легче дышать. Потом плечи сами вернулись туда, где их ждёт мир.

«Если я буду отличницей – все отстанут. Если буду тихой – меня не тронут. Если буду правильной – меня полюбят». Слова в голове ложились рядами, как кирпичи в стене, за которой по идее должна быть комната, но каждый раз – тупик.

Она достала тетрадь. На чистой странице, которую берегла «для важного», вывела неровными буквами: «Кем быть, если не “должна”?» Посмотрела, как фиолетовые чернила впитываются в бумагу, как распределяется эта мысль по клеткам. И не нашла ответа, только почувствовала, как горло стянулось – не от слёз, от какой-то старой, выученной тесноты.

За окном закричал кран, рыкнул мотор. В коридоре щёлкнул свет – сам по себе, без её участия, и сразу погас.

Она закрыла тетрадь, положила поверх учебников. Кисточка снова провела по лицу. Маска легла ровно – значит, можно выходить.

Глава 2. Флаг без ветра

Класс был залит солнцем так, будто оно выбрало только этот прямоугольник мира. Пыль в лучах висела ровно, как ноты в воздухе. Лера у окна смеялась тихим, непринуждённым смехом, рисовала в полях фигуру – то ли птицу, то ли девочку с огромными крыльями. От неё пахло сладкими духами, от которых хотелось одновременно зевать и бежать.

– Скоро выпускной, – сказала учительница, аккуратно поправляя стопку дневников. – И мы должны определиться. Кто поступает в университет?

Поднялись руки. Поднялась и её. Рука словно поднялась сама – как флаг, за который отвечать придётся потом.

«Если я поступлю – всё изменится, – шепнул голос внутри. – Бабушка перестанет презирать. Если мама жива – увидит, что я другая. Я стану кем-то. Кем-то важным. И, может быть, тогда пойму, кто я».

Учительница говорила про «будущее», «перспективы», «портфолио». Слова скользили поверх, как реклама в автобусе: знакомые, будто и не к тебе. Мел скрипнул по доске – датой, которая отсчитывает, сколько времени осталось быть «правильной».

Анфиса сжала ручку так, что костяшки побелели. Внизу тетради вывела: «Универ = свобода». Буквы вышли угловатыми, как лестница, по которой страшно подниматься, но ещё страшнее остаться на месте. Она прикусила губу – тонкий вкус крови отрезвил лучше, чем звонок.

– Анфиса? – учительница подняла голову. – Ты подаёшь на филфак? Или на эконом?

– На… – Она на секунду задумалась, как правильно ответить, чтобы ничьё лицо не дрогнуло разочарованием. – На филфак.

Учительница кивнула, даже улыбнулась: – Умно. Там конкурс высокий, готовься.

Слева кто-то шепнул: – А смысл? – и невпопад хихикнул. Лера повернулась к Анфисе – взгляды встретились. У Леры в глазах жила лёгкость, та, которой у Анфисы не было. Но в этой лёгкости промелькнула тень – будто она тоже не всё может решать в своей жизни. Анфиса отвела глаза.

Запах мела смешивался с плотным, навязчивым запахом чужих духов. За окном стукнул мяч и чья-то радость коротко ударила в стекло. Солнце осторожно передвигалось по парте, как кошка, которая не уверена, можно ли на неё ложиться.

«Универ – это дверь, – подумала она. – Но чья? И кто держит ключ?»

Звонок резанул воздух. Ученицы зашуршали рюкзаками, хором заговорили про платья, про каблуки, про то, кто с кем пойдёт. Анфиса медленно сложила тетрадь. На полях, рядом с «Универ = свобода», мелкими буквами дописала: «Если свобода – долг, чья тогда жизнь?» И быстро зачеркнула. Так привычнее.

Глава 3. За улыбкой – калькулятор

У бабушкиной двери пахло выпечкой и корицей так густо, будто запах можно было резать ножом. В прихожей – коврик с лебедями, зеркало в раме, где лица получались мягче, чем в жизни. Часы на стене отмеряли тёплое время – не то что в её съёмной клетке, где стрелки будто скреблись по стеклу.

– Проходи, моя умница, – бабушка Нина уже наливала чай, подталкивая к столу. – Пирог яблочный. Твой любимый. Смотри, какой зарумянился.

Анфиса села напротив. Скатерть в цветочек, вазочка с леденцами, пачка салфеток, аккуратно подоткнутых под блюдца. Бабушка – полная, румяная, в голубом халате, из тех, что обещают заботу. На запястье поблёскивал браслет – подарок от дяди Вити на прошлый Новый год. Руки у бабушки тёплые, плотные, как хлеб.

– Ты моя отличница, – медовым голосом сказала Нина, отрезая кусок: щедро, с запасом. – Я столько в тебя вложила… Сколько мы с тобой прошли! Учителя, курсы, тетради – всё ради тебя. Ты у меня не пропадёшь. Ты же не бросишь меня, да?

Слова легли мягко и тяжело сразу. Внутри что-то дёрнулось, как рыба на крючке.

«Она улыбается, – подумала Анфиса, – но за улыбкой – калькулятор. Столбики: деньги, квартира, звонки учителям. И я – строчка в балансе. Инвестиция. Дивиденды – мой будущий диплом, зарплата, звонки по расписанию».

Она попробовала пирог. Тесто сладкое, яблоко отдаёт кислинкой, корица щекочет нёбо. Но в центре попалась сырая полоска – липкая, с комочками муки. Горло отозвалось комом.

– Ты похудела, – заметила бабушка, приглядевшись. – Ты себя не бережёшь. Девочка, зачем так? Я за тебя жизнь положила, а ты… На кого ж ты меня оставишь, если… – и тут же улыбнулась шире: – Ну что я, дурочка, говорю. Ты же у меня разумница. Не бросишь.

За этой фамильярной нежностью мерцала тонкая стальная проволока. Анфиса почувствовала, как бабушкина ладонь легла ей на макушку – тяжелее, чем нужно, чуть влажная от крема. Она застыла, будто её поставили на место. Вдалеке тихо играло радио: голос диктора говорил о погоде и ценах на сахар.

– Дядя Витя завтра придёт, – как бы между делом сказала Нина, наливая второй чай. – Ты зайдёшь – познакомитесь по-человечески. Он, между прочим, тоже в тебя вкладывался, когда ты маленькая была. А если поступишь – он поможет с практикой. Я же всё продумала.

«Вкладывался, – повторила в голове Анфиса. – Слово из банка, не из семьи». Она кивнула. Так проще. Так безопаснее.

– А Лера твоя куда? – бабушка щурилась доброжелательно.

– Не знаю, – ответила Анфиса. – На дизайнера вроде.

– Дизайнер – это несерьёзно, – мягко, с улыбкой. – А филология – это фундамент. Научат правильно думать, грамотно говорить. На телевидение пойдёшь. Я уже думала, кому позвонить. Наши люди есть везде.

Нежность в голосе была густая, как сгущёнка, и точно так же приторная. Анфиса ловила интонации – где просьба, где приказ. Бабушкины духи держались в воздухе устойчиво, как след – старомодные, сладкие, с терпкой нотой, от которой кружилась голова.

– Ты же понимаешь, – Нина наклонилась ближе, – я тебя не от себя гоню. Я думаю о тебе. Чтобы ты не повторила… Чтобы как люди. А люди – это когда с дипломом, с работой, с мужем… – глаза бабушки на секунду пусто стекленели, как если бы внутри выключился свет. Потом снова вспыхнула улыбка. – Умница моя.

Анфиса увидела эту пустоту – короткую, как вздох. И почти захотела положить свою ладонь на бабушкину, сказать что-то, что снимет с неё эту стальную проволоку. Но рука так и осталась на коленях. Тихо скрипнул стул.

– Я не брошу, – услышала она свой голос и удивилась, как он похож на чужой.

– Вот и славно, – удовлетворённо кивнула Нина. – Значит, на субботу я тебя запишу к Лидии Михайловне. Она тебя подтянет по литературе. С ней все отлично сдают. Я уже договорилась.

Слово «договорилась» легло, как печать. Тёплая квартира вдруг стала тесной, как лифт, который остановился между этажами. Анфиса глотнула чай – горячий, обжигающий – проглотить пирог всё равно было сложно. Комок не поддавался.

В прихожей щёлкнул замок – соседка вернулась, громко вздохнула, позвенела ключами. Время снова пошло, но в груди оно стояло.

«Оппонент – это не бабушка, – подумала Анфиса. – Это то, чем она стала, чтобы выжить. Машина “должна”. Я – в её шестерёнках».

– Ты у меня не пропадёшь, – повторила Нина, как заклинание. – Мы всё сделаем вовремя. Всё как надо.